За пределами экономического общества. Постиндустриальные теории и постэкономические тенденции в современном мире.

5 Январь 2011

Эти строки пишутся в те редкие часы, когда мир оказывается разделенным не только реальными рубежами, но и границей, которая объективна как никакая другая, хотя в то же время и наиболее условна из всех. Сейчас почти половина жителей Земли уже встретила, а остальная половина еще только готовится отпраздновать наступление нового, 1998-го года. В эти минуты хорошо оглядываться назад, оценивая уходящий год, тем более что такая оценка неминуемо кажется приятной, коль скоро книга, заполнившая собой все это время, закончена, и осталось лишь предпослать ей слова благодарности всем, кто помогал ее созданию. Но в то же время именно такие моменты не могут не порождать мыслей о тщетности и ничтожности проделанной работы, об условности и относительности ее результатов. Как никогда наивным и самонадеянным кажется в этот день стремление проникнуть в тайну исторического пути человечества, познать его будущее, оценить возможности прогресса; невольно спрашиваешь себя, стоит ли философствовать о контурах грядущего общества, когда совершенно неизвестным остается даже то, что принесет тебе самому наступающий год, который с точки зрения истории — всего лишь мгновение, крошечный осколок голограммы, более или менее отчетливо запечатлевший общий план мироздания.

Однако минутные слабости не должны становиться основанием для утраты уверенности в правильности избранного пути. Хотя и сегодня не только не опровергнуты, но скорее подтверждены всей историей человечества слова Екклесиаста о том, что умножающий знание умножает скорбь, прогресс цивилизации остается ныне, как и прежде, более тесно связанным с прогрессом знания, чем с изменением любой другой составляющей человеческого бытия. Природа человека была и остается двойственной; со времен св. Августина и св. Фомы Аквинского теологи отмечали,что одна ее сторона обусловлена материальным миром, тогда как другая связана с духовным началом, соединяющим людей с Богом. С этой точки зрения вся история цивилизации представляет собой выход человечества за рамки традиционных материальных мотивов, традиционных форм деятельности и традиционной системы ценностей; деятельность человека сегодня, более чем когда бы то ни было ранее, знаменует переход от низших, чисто биологических форм активности, из которых она проистекает, к высшим, чисто духовным формам, к которым она устремлена. И именно поэтому можно утверждать, что самосовершенствование и саморазвитие отдельной личности, воплощенное в познании нового, в формировании знания, оригинального пусть лишь для его создателя и далекого от практического применения, является залогом прогресса всего человечества.

Природа человека во все времена проявлялась в его стремлении стать чем-то большим, чем он есть. Именно эта жажда обусловливала развитие цивилизации на самых различных его этапах. Сложно даже сказать, когда она проявлялась в максимальной степени — в жестокие времена античности и средневековья, когда люди вкладывали в духовные искания все свои силы, презрев необходимость использования их для нужд примитивного выживания, или сегодня, когда стремление к саморазвитию фактически не знает серьезных преград для своего проявления. Прежние эпохи могут казаться ныне примитивными технологически и хозяйственно, но они не были столь же несовершенны в моральном и интеллектуальном аспектах. В те времена творчество было редким уделом, достаточным, однако, для того, чтобы дать жизнь величайшим культурным памятникам, которым поклоняется современное человечество; благородство отличало немногих, но именно оно запомнится всему роду людскому как характерная черта прошлых веков. Не обладая теми инструментами материального прогресса, которые находятся в их распоряжении сегодня, люди создавали для самих себя иллюзии, не только поддерживавшие человечество в его самые тяжелые времена, но и становившиеся величайшими факторами прогресса разума и науки. Именно поэтому с нынешних позиций мы не можем сравнивать психологи ческие и моральные условия прошлого и настоящего; как говорил один из героев фантастической повести Ст.Лема, «древние были счастливее нас уже потому, что они верили в вечность», и оспоривать верность этого тезиса не представляется сегодня ни желательным, ни возможным.

Вера людей в великое предназначение рода людского и самих себя является не менее важным залогом прогресса, чем все его ныне существующие материальные условия и предпосылки. Человек всегда сознавал, что ему вечно суждено соотноситься с Господом как с некоей своей целью, что решение тех задач, к которым он считал себя призванным, иллюзорно, но все прошедшие столетия показывали и показывают, что это понимание не снижало и не снижает той устремленности, с какой люди хотят усовершенствовать самих себя. Ни один процесс в истории человечества не отличается подобной степенью постоянства, и в этом мы видим залог того, что общее направление духовного прогресса человечества представляется тенденцией, над которой не властны ни обстоятельства, ни время.

Книга, предлагаемая сегодня вниманию читателей, лишена претензий на то, чтобы предложить единственно верную идею прогресса, описать путь, который ведет человечество к эпохе всестороннего и бесконечного процветания. Подобная задача невыполнима не столько потому, что обществу предстоит пройти еще слишком значительный отрезок пути, чтобы стали различимыми контуры нового мира, сколько потому, что такое состояние в принципе не может быть определено для социума в целом, а может быть обозначено лишь для каждого человека в отдельности. Не согласие всех со всеми, а внутреннее согласие личности с самой собою является условием достижения ею той степени совершенства, выше которой нельзя вообразить ничего. Поэтому можно сказать, что на протяжении последнего года я стремился субординировать новые не для человечества, а для меня самого знания — в первую очередь ради того, чтобы убедиться не столько в своей способности создать целостную концепцию, сколько в том, что сам процесс ее формирования представляет собой стимул, достаточный, чтобы презреть во имя него все остальные дела, привычно снедающие человека современного мира.

На протяжении этого года мне пришлось столкнуться с болез- ненным противоречием между стремлением как можно быстрее представить книгу читателям и желанием сделать ее более комплексной и завершенной. Текст выглядел вполне закопченным уже в марте, когда был готов лишь первый вариант, и казался гораздо менее комплексным в августе, когда появилась вторая, радикально переделанная и измененная версия; сейчас, в декабре, когда текст стал полным, он кажется наименее совершенным — быть может, потому что в течение года требования к самому себе росли гораздо быстрее, чем множились реальные результаты предпринятой работы. Таким образом, если сейчас не поставить точку в этой книге, то шансы на ее выход в свет окажутся совершенно иллюзорными.

В заключение хочется выразить глубокую благодарность всем, кто своими непрекращавшимися усилиями, ценными советами или самим своим существованием в течение этого года оказывал нам то содействие, которое сделало окончание этой книги возможным. В первую очередь эти слова адресованы г-ну Алексею Антипову, потратившему огромное количество времени на усовершенствование текста. Плоды его работы заметны в тексте не в меньшей степени, чем результаты собственных усилий автора. Я глубоко благодарен г-же Ольге Антипиной, в течение всего года не только активно участвовавшей в работе над текстом, но и высказавшей ряд исключительно ценных замечаний. Ей же принадлежит целый ряд важных теоретических положений, учтенных в первую очередь в главе о тенденциях преодоления рыночного хозяйства и в части, посвященной внешней среде постэкономичес кой трансформации. Слова признательности обращены также ко всем участникам группы, сформированной во второй половине 1996 года под руководством г-на Александра Бузгалина в рамках Центра исследований постиндустриального общества; проведенные на ее заседаниях дискуссии существенно помогли более взвешенному определению круга проблем, которые следовало осветить в данной работе. Особой благодарности заслуживает г-н Александр Худокормов, предоставивший ряд материалов, использо- ванных в главе о теории постиндустриализма, а также сделавший к этой части текста важные концептуальные замечания весной 1997 года. Я также постарался учесть ряд ценных замечаний, сделанных в ходе обсуждения поднятых в книге проблем с почетным профессором Гарвардского университета г-ном Даниелом Беллом и заместителем директора Центра российских исследований при том же университете г-ном Маршаллом Голдманом в ходе поездки в США в декабре 1997 года. Искренних слов признатель ности заслуживают все сотрудники московской издательской фирмы «Интердиалект+», участвовавшие в редактировании и корректуре окончательного текста работы. Я благодарен многим моим сокурсникам и коллегам по Московскому университету, читавшим части этой книги по мере их написания и высказавшим ценные замечания — в первую очередь г-ну Вадиму Виноградову, г-же Вере Медведевой и г-же Наталье Хоруженко. Благодаря беспримерным усилиям г-на Кирилла Привалова мое пребывание в Париже на протяжении всего этого года было максимально приятным, а занятия — предельно эффективными. Неоценимо также содействие г-на Дэнниса Игана, помогавшего собирать библиотеку, без которой создание этой работы было бы невозможным.

В конце весны книга выходит на английском языке в издательстве Ashgate Publishing Ltd. Хотелось бы поблагодарить груп пу переводчиков под руководством г-жи Елены Хрулевой, кото рые в течение многих месяцев делали все от них зависящее, чтобы максимально точно изложить в английском варианте те не всегда ясно и корректно выраженные мысли, которые содержатся в настоящем тексте. Я благодарен г-ну Георгию Зеленину, проведшему успешные и плодотворные переговоры, которые в конечном счете привели к изданию английского варианта настоящей работы.

Подводя итог этому затянувшемуся предисловию, хотелось бы сказать, что год, завершающийся сегодня столь успешно, не был для меня легким и непротиворечивым; поэтому совершенно особой признательности заслуживают все, у кого в уходящем году было достаточно сил, чтобы не думать обо мне хуже, чем я своими действиями мог вынуждать их к этому.

Париж, 31 декабря 1997 года

Введение

На протяжении всей истории не угасал интерес человечества к своему будущему, и можно безо всякого преувеличения утверждать, что стремление постичь перспективы и закономерности развития общества является сегодня страстным и всеобщим как никогда ранее. Неизбежным следствием вовлечения в исследование проблем социальной эволюции представителей самых разных областей знания стало применение в общественных науках методов и приемов, не вполне соответствующих самому объекту анализа; подчеркивая значимость трендов, отчетливо проявившихся в последние десятилетия, ученые утрачивают ощущение более глобальных историчес ких тенденций. Объектами сравнения все чаще выступают не прошлое и будущее, а настоящее и будущее, и историческая перспектива противопоставляется не всему пройденному человечеством пути, а текущему моменту, случайно выбранной точке в истории цивилизации.

Большинство современных футурологических теорий не отличаются последовательностью и универсальностью. Их авторы, стремясь добиться широкого признания создаваемых концепций, инкорпорируют в них явления, знаменующие новейшие достижения в технологической и информационной областях, используют броские термины, максимально резкие противопоставления, не всегда заботясь о том, реально ли подобные приемы обеспечивают формирование подлинно нового знания или лишь популяризируют доктрину в академических кругах.

Тридцать лет отделяют нас от того времени, когда понимание надвигающихся перемен как качественно нового этапа обществен ного прогресса стало фактически общепринятым среди социологов большинства развитых стран. Прошедшие годы лишь подчеркнули два фундаментальных недостатка, еще тогда унаследованных в подходах к оценке перспектив развития общества. Первый из нихпроистекает из чрезмерной сосредоточенности исследователей на отдельных хозяйственных, а иногда даже технологических процессах, что не способствует созданию комплексной картины развития социальной структуры. Самые впечатляющие новации последних лет, связанные с развертыванием информационной революции, не могут стать основой не только периодизации общественного развития, но даже осмысления его нынешнего состояния, если их оценка не дополняется анализом множества иных процессов, которые не следует считать ни сопутствующими, ни второстепенны ми. Второй недостаток связан с тем, что преувеличение роли подобных изменений объективно порождает иллюзию относительно устойчивости возникающих в последнее время тенденций. Предположения, а порой и чрезмерная уверенность обществоведов в том, что в ближайшие годы социальное целое не претерпит радикальных сдвигов, не перейдет в новое качество, не приобретет иной характер развития, искусственно сужают возможности исследования и представляются важным препятствием на пути по строения современных футурологических теорий.

Сам революционный, переломный характер нашей эпо хи предполагает, что нынешние тенденции общественного развития трансформируются или даже вовсе сходят на нет. Сегодня подчас невозможно привести убедительные доказательства того, что зародившиеся несколько десятилетий назад тренды реально знаменуют рубеж истории, пролегающий между «до» и «после». Ни определение действительного значения переживаемых человечеством трансформаций, ни оценка перспектив развития общества сегодня невозможны вне рамок глобальной концепции, способной непротиворечиво поместить изучаемый период в общую картину эволюции цивилизации, которую мы хотим предложить в нашей книге.

Начиная наше исследование, мы отдаем должное тем, кто в прежние столетия посвятил себя анализу социального прогресса. Итоги осмысления этими философами реалий жизни, в которую они были погружены, создали на протяжении веков картину, не менее захватывающую, чем та, что была порождена делами их современников. Изучение их трудов позволяет увидеть многие исторические повороты более сглаженными, а многие закономернос ти — более выпуклыми, чем они кажутся людям, предпочитаю щим исследовать отдельные конкретные события мировой истории. Мы твердо убеждены, что анализ развития теорий прогресса, изучение процесса осознания обществом самого себя, дает в руки ученого не менее действенный и эффективный инструмент постижения реальной истории, нежели непосредственное штудирова ние относящихся к прошлым эпохам фактов.

Развитие идеи прогресса свидетельствует, что на каждом новом уровне постижения социальных закономерностей философы все более решительно отходят как от жесткого деления истории человечества на эпохи «до» и «после» некоторого значимого события, так и от вычленения на основе тех или иных признаковнеопреде ленно большого числа периодов общественного развития. Все более широкое признание получают концепции, основывающиеся на выделении трех стадий, каждая из которых представляется завершенным целым. Периодизация любой из них может в этом случае осуществляться на основе принципов, главным образом свойственных самой данной эпохе, естественно подготавливающей становление следующей в рамках сугубо эволюционного по своему характеру процесса. В рамках такого подхода современная социальная трансформация представляется не единственной в истории человечества глобальной модернизацией. Она завершает продолжительный период, порожденный распадом существовавших в архаическую эпоху примитивных сообществ, и формирует новые противоречия и отношения, представляющие собой не простое отрицание тенденций последних ста или двухсот лет, а сложный синтез исторического опыта, накопленного цивилизацией, прошедшей путь от первых классовых обществ до расцвета буржуазно го строя.

Учитывая уроки, преподносимые развитием человеческого знания, в нашем исследовании мы стремимся прежде всего избегать крайних подходов к периодизации и анализу исторического процесса.

Во-первых, мы подчеркиваем, что законы технологического развития, нередко рассматриваемые как базисные, не являются таковыми не только потому, что они непосредственно не определяют закономерностей эволюции социальных отношений, но и потому, что, представляя собой глубинную основу движения человеческого общества, прогресс основных материальных факторов производства необратим и однонаправлен. Человечество не возвращалось ни к охотничьим общинам после усвоения ценностей оседлого земледелия, ни к ремесленному производству от мануфактурного. Отдельные случаи регресса были связаны прежде всего с «растворе нием» более развитых цивилизаций в менее развитых, однако такие периоды не были продолжительными, и через определенное время хозяйственный подъем возобновлялся уже на больших территориях и достигал несравненно больших успехов. Таким образом, совершенствование технологических основ общественного производства не может быть адекватной основой вычленения периодов исторического развития, ибо этот поступательный процесс обеспечивает лишь череду последовательных успехов человеческого рода в постоянном возрастании его власти над природой.

Во-вторых, мы не можем признать адекватным и подход к истории цивилизации как к смене отдельных социальных форм, каждая из которых считается завершенным и самодостаточным целым. Хотя большинство обществоведов согласны с выделением в европейской истории античного, феодального и буржуазного периодов, мы хотим отметить, что каждый из данных типов социального устройства базировался на вполне определенных принципах, не только не воспринятых последующими типами обществ, но даже не ставших отражением некоей единой тенденции, если не считать таковой очевидный рост производительных сил и обусловленное им возрастание степени свободы человека от сил природы. В русле такого подхода формирующийся строй можно определить как новый, четвертый период истории антагонистических обществ, что не поможет ни выявлению его центрального отношения и основных принципов, ни обнаружению основ его внутренней структуры.

Современная трансформация является слишком глобальной для того, чтобы определять наступающее общественное устройство как посткапиталистический строй. Происходящие перемены затрагивают уже не индустриальную форму хозяйства, а саму природу человеческой деятельности, структуру и характер предпочтений и ценностей индивида. Отметим, что ни между античным и средневековым обществами, ни между феодализмом и капитализмом не существовало различий подобного масштаба, так как все прежние общественные структуры основывались на господстве материаль ных интересов, определявших не только закономерности поведения хозяйствующих субъектов, но и источники социальных противоречий и конфликтов.

Вместе с тем в истории четко прослеживаются две глобальные эпохи. Первая из них ознаменовала становление общества, и на ее протяжении поведение человека обусловливалось материальными потребностями вполне непосредственно и прямо. Люди противостояли силам природы как единый организм, их объединяли не столько осознанные материальные интересы и сознатель ная совместная деятельность, сколько примитивные инстинкты самосохранения и выживания, в силу чего архаическая община не знала многих базовых отношений, присущих развитым формам социального целого. В рамках второй эпохи люди стали осознавать себя представителями определенного класса или общественной группы, занимающими заданное место в социальной иерархии или общественном производстве. Разделение труда, обмен его продуктами, закрепление в различных формах принципа частной собственности, классовое деление общества и эксплуатация одной его части другой стали принципиальными чертами данного социального устройства. Лежащая между этими периодами граница, равно как и наблюдаемая нами сегодня, обусловлена достижениВ рамках первой эпохи интересы человека сводились к непосредственному присвоению предоставляемых природой благ и не получали сколь-либо завершенного социального определения. Стремления любого человека были вполне тождественны интересам его соплеменников, отличаясь лишь количественно, так как задавались физиологически различными потребностями. Не выделяясь из интересов общинного целого, материальные стремления отдельных индивидов не могли стать основой формирования системы общественных связей и противоречий; сообщество людей было лишь формой примитивного объединения ради противостояния силам природы.

Вторая эпоха знаменует осознание отдельными индивидами своих материальных интересов как отличных от интересов других людей и общественного целого; начало этому процессу было положено разделением труда и обменом, разнообразившими варианты достижения личного благосостояния. Закономерным следствием индивидуализированного присвоения стало появление собственности, а постоянно воспроизводящееся противостояние индивидов и классов, стремившихся удовлетворить свои материальные притязания за счет ущемления интересов других, оказалось имманентным признаком нового типа социальной структуры.

Принимая различные формы — от античного полисного хозяйства до капиталистического строя, — такая организация производства долгое время соответствовала потребностям общественно го развития. Ее предел обнаруживается с достижением социумом такого уровня удовлетворения насущных потребностей составляю щих его индивидов, когда стремление к дополнительному материальному богатству не обеспечивает прежнюю динамику хозяйственного прогресса. Сегодня основными факторами производства становятся информация и знания, и стремление человека к материальному богатству или достижению высокого социального статуса не может заменить потребности в развитии собственной личности, в умножении своих умений и способностей. С каждым следующим поколением новая система мотивации принимается все более широким кругом людей, и нематериальные интересы становятся доминантой социального развития.

В условиях архаической эпохи интересы входивших в общину людей оставались схожими, различаясь лишь количественно, в меру настоятельности материальных потребностей; направлен ность вектора общинного интереса совпадала со стремлениями большинства индивидов. Следующая эпоха выглядит иначе: интересы отдельных членов общества, по-прежнему располагаясь в одной плоскости, задаваемой их материальным характером, сталиразнонаправленными, а зачастую даже противоположными, в результате чего вектор общественного интереса оказался результирующей этих стремлений, заведомо противоречащей, порой весьма радикальным образом, ряду индивидуальных интересов. Сегодня, когда наметился переход к третьей эпохе эволюции социальной организации, а человек все более полно осознает свое подлинное предназначение, значительная часть интересов утрачивает свою материальную направленность, тем самым открывая перед цивилизацией новые перспективы.

Сопоставимость масштаба перехода между первой и второй, а также второй и третьей эпохами подтверждается важным обстоятельством, никогда не отмечавшимся социологами. Считается, что формы человеческого общежития, производственные отношения, а также, пусть и более опосредованно, политические процессы определяются в конечном счете технологическим уровнем производства и степенью совершенства общественного хозяйства. Основоположники марксизма формулировали это положение в виде закона обусловленности производственных отношений уровнем и характером развития производительных сил. В той или иной форме оно признается сегодня представителями большинства социологических школ. Между тем за скобками данного положения остается тот очевидный факт, что радикальные перемены во всей организации общественного производства становились непосредствен ным следствием не только качественных изменений в производи тельных силах, но и резких трансформаций человеческой психологии.

В этом контексте переход от архаических общественных форм к новой эпохе представляется отражением возникшего понимания человеком личного материального интереса, осознания противостояния своих целей целям других индивидов и общества. Современная трансформация обусловлена тем, что жажда умножения материального богатства перестает быть основной для человека; с этого момента важнейшим фактором, обеспечивающим прогресс цивилизации, становятся нематериальные интересы. И в первом, и во втором случае развитие производства определяет саму возможность изменения человеческого сознания, но именно сознание становится непосредственной причиной модернизации производственных отношений.

Три основные эпохи прогресса цивилизации могут быть разграничены не только по признаку соотношения индивидуальных интересов, но и по основным видам человеческой деятельности в рамках каждой из них. Деятельность, наиболее распространенную в рамках второй эпохи, мы называем трудом в собственном смысле слова. Он обусловлен осознанными материальными интересами человека, ему присущи воспроизводимый характер его условий и результатов, возможность их свободного присвоения и отчуждения.

Однако нашу задачу мы видим не в констатации эпохальности современной социальной трансформации, а в попытке понять, какими новыми явлениями она сопровождается, какие новые формы обретает в ходе данного процесса общественная структура. Важным инструментом такого осмысления мы считаем изучение тенденций, общих для второй эпохи исторического развития, сменяемой новым, постэкономическим строем. Такой подход не распространен в современной социологии, ограничивающейся противопоставлением формирующегося ныне общества капиталисти ческому или индустриальному типам хозяйства. При всей его значимости такое противопоставление не обеспечивает должного понимания ни процессов становления, ни характера упадка экономической эпохи.

Важнейшими чертами, объединяющими в рамках данной эпохи античность, средневековье и новое время, мы считаем рыночный обмен, частную собственность и эксплуатацию.

С момента обретения разделением труда устойчивого характера противоречия, возникающие в сфере обмена, стали важнейшим источником общественного прогресса. Товарные отношения, известные с раннеантичных времен, были и остаются вплоть до сего дня важнейшим фактором социальных трансформаций. Само развитие форм производства — от античного полиса, причудливо сочетавшего товарные черты с доминировавшей натуральнохозяйствен ной системой, через средневековье, где рыночные отношения начали проникать в различные сферы общественного хозяйства, вплоть до становления буржуазного способа производства, когда товарное обращение приобрело всеобщие масштабы, — скорее отражало эволюцию товарного хозяйства от примитивных к наиболее развитым формам, чем представляло собой прогрессивную смену классовых обществ. Продолжительная история генезиса и развития товарного хозяйства однозначно свидетельствует о том, что преодоление рыночных отношений будет не менее долгим и комплексным.

Отношения собственности отражают механизм функциониро вания социума как системы, основанной на противоречивости материальных интересов составляющих ее индивидов. Они ведут свою историю с появления личной собственности, принимавшей разнообразные формы — от владения участком общинной земли, хозяйственным инвентарем и продуктами труда, которыми земледелец свободно обменивался с соседями в земледельческих сообществах, до обладания всем достоянием государства, включая и подданных, что характерно для ранних азиатских монархий. Частная собственность в привычном понимании этого термина возникла намного позже, когда атомизированный характер производства стал общественной нормой, а политическую власть получили силы, отражающие цели и ориентиры нового строя. Преодоление частной собственности способно стать содержанием весьма продолжитель ного периода общественного прогресса, характеризующегося скорее возвратом к различным формам личного владения, чем пресловутым обобществлением производства.

Феномен эксплуатации в нынешних условиях должен быть заново осмыслен с учетом изменившейся социальной реальности. Вопреки распространенному мнению, он сегодня не может быть устранен одним лишь перераспределением части продукта, обычно присваиваемой представителями праздных классов, в пользу производителей общественного богатства. Устранение эксплуатации возможно прежде всего в форме преодоления специфического феномена сознания. В обществе, где каждый человек рассматривает материальные интересы как основные, любое ущемление таковых естественным образом воспринимается им как эксплуатация; там же, где интересы не привязаны столь жестко к материальным целям, эксплуатация естественно перестает существовать как значимый элемент социальных отношений. Преодоление эксплуатации, этого характерного атрибута экономической эпохи, станет длительным процессом, сложность которого обусловлена прежде всего инертностью человеческого сознания.

Таким образом, нельзя не заметить, насколько существенно меняется представление о будущей эпохе, если противопоставлять ее не капитализму или индустриальному строю, а всему периоду господства классовых обществ как единому целому.

Хотя ныне вряд ли возможно с должной основательностью охарактеризовать этап общественного прогресса, открывающийся изменениями, наблюдаемыми нами в последние десятилетия, не следует объяснять эти трудности несовершенством человеческого разума; заметим, что и понимание единства предшествовавшей эпохи проясняется только сейчас, когда сама она уходит в прошлое. И именно сегодня четкое терминологическое определение уходящей, а не наступающей, эпохи представляется исключительВсе эти соображения определяют структуру предлагаемой книги.

В первой ее части рассмотрен, пусть и не слишком подробно, процесс формирования теорий исторического прогресса, показаны закономерности их становления, отражающие в конечном счете законы движения самого общества. При этом мы сочли возможным детально проанализировать ряд наиболее заметных теорий, в той или иной мере опирающихся на деление исторического прогресса на три эпохи.

Во второй части обосновывается понимание формирующего ся сегодня общества как постэкономического. Значительное внимание уделено терминологическим вопросам, которые, наряду с методологическими проблемами, представляют собой одно из главных препятствий на пути адекватного осмысления характера как современной эпохи, так и будущего общества. По нашему убеждению, теория общественного развития, объясняющая основы грядущего социального устройства, должна базироваться на глубоком и всестороннем анализе системы человеческих интересов как движущей силы прогресса. Именно поэтому центральное место в этой части работы занимает исследование перехода от трудовой деятельности к творческой, рассматриваемого какглавная движущая сила процесса становления постэкономичес кого общества.

Третья часть книги посвящена анализу основных хозяйственных, социальных и политических изменений, порожденных глобальной трансформацией современного общества. Наиболее подробно рассмотрены три процесса — деструкция рыночного хозяйства как главная экономическая проблема; модификации отношений собственности как источник наиболее принципиальных изменений в социальной сфере; преодоление эксплуатации и сопряженные с ним возможные политические конфликты грядущей эпохи. Рассмотрение каждой из этих проблем убеждает нас не только в масштабности сегодняшних перемен, но и в том, что постэкономи ческое состояние общества отнюдь не будет свободно от самых различных конфликтов и противоречий, а его достижение вряд ли явится перспективой ближайших лет и даже десятилетий.

В заключительной, четвертой части предпринята попытка исходя из предложенных методологических подходов оценить потенциал стабильности и возможности развития постэкономической системы на ее сегодняшнем этапе, проанализировать направления и формы ее взаимодействия с остальными регионами мира, исследовать в новом контексте стоящие перед человечеством глобальные проблемы.

Воплощая план нашего исследования, мы стремились пройти по весьма узкому коридору, ограниченному, с одной стороны, известной истиной, согласно которой недостаточно опасная мысль не достойна называться мыслью, с другой — пониманием того, что современные социальные теории могут представлять собой опасное оружие в руках не в меру ретивых экспериментаторов. Отсюда вытекает наше стремление сочетать изучение происходящих перемен с отказом от любых намерений их ускорить; насколько его удалось воплотить в книге, судить читателю.

Часть первая. Становление метода

Изучение теорий истории, созданных выдающимися гениями человечества, является не только одним из необходимых условий оcмыcления cовpеменныx пpедcтавлений о течении иcтоpичеcкого пpоцеccа, но и важным иcточником понимания самих закономеpноcтей развития цивилизации, так как развитие подобных теорий содержит порой не менее значимую инфоpмацию о путяx и тенденцияx пpогpеccа, нежели собственно иcтоpичеcкие факты.

Человечество нередко переживало драматические моменты, когда ход общественной эволюции пpинимал столь неожиданные напpавления, что мысль о возможности замедления поступатель ного движения и даже начала явного регресса не казалась крамольной. Но чем многочисленнее становились примеры того, как cиcтемы общеcтвенного уcтpойcтва, считавшиеся идеальными, уничтожалиcь менее развитыми, а великие очаги культуpы угаcали под пятой попpавшиx иx ваpваpов, тем большую значимость обретал прогресс знания, обеспечивавшего все более и более адекгатное осознание человечеством пройденного им пути. Различия же между совершенствованием общественного целого и прогрессом социальной философии представляются очевидными. Еcли в вооpуженном конфликте двуx гоcудаpcтв одно неминуемо теpпит поpажение и пpиxодит в упадок, то пpотивобоpcтво научных напpавлений никогда не заканчиваетcя полной победой одного из ниx. Еcли война неcет каждому учаcтвующему в ней лагерю бедствия и потеpи, то любая cеpьезная диcкуccия филоcофов pазличныx напpавлений лишь обогащает обе cтоpоны. Если политические режимы перестают существовать в результате распада мимолетных союзов, то идеологии умирают только тогда, когда полноcтью уходят в пpошлое и успевают стереться в коллективной памяти человечеcтва вcе вызвавшие их к жизни матеpиальные и дуxовные пpедпоcылки. Во все времена смена гоcподcтвующиx иcтоpичеcкиx воззpений пpоиcxодит намного медленнее, чем изменяетcя иx объект, и особый смысл изучения эволюции взглядов на развитие общеcтва обусловлен тем, что оно иногда даже в большей cтепени, чем анализ конкpетныx иcтоpичеcкиx cобытий, позволяет понять иcтинный xаpактеp движения цивилизации.

Задачи иccледования, cвязанного c анализом становления поcтэкономичеcкого общеcтва, определением характеристик, отличающиx его от социумов экономического и доэкономичеcкого типа,обуcловливают наше повышенное внимание к cтpогой пеpиодизации иcтоpичеcкого пpоцеccа. В этой связи особое значение обретает оценка как самих пpинципов, на основе которых выделяются этапы прогресса, так и степени их внутренней субординированно сти в рамках той или иной концепции, причем именно последнюю мы склонны считать главным показателем подлинной адекватноcти исторического построения.

Многообpазие исторических концепций пpи единcтве объекта иccледования свидетельствует о том, что и кpитеpии пеpиодизации иcтоpии, и cама эта пеpиодизация в значительной меpе зависят от cубъективных качеств иccледователя. Оcнову же для понимания причин, в силу которых автор отдает предпочтение той или иной методологии, cледует иcкать в характере свойственного его эпоxе филоcофcкого мировосприятия. Поэтому получение cтpогих научных pезультатов при изучении эволюции пpинципов пеpиодизации иcтоpии практически невозможно, и наша задача заключается прежде всего в обнаружении некотоpых общих закономеpноcтей процесса cовеpшенcтвования такиx пpинципов.

C того cамого вpемени, как в филоcофии иcтоpии восторжествовала идея о поступательном характере развития общества, в cознании его иccледователей возникло и укоpенилоcь заблуждение, общее для сторонников самых pазличных теоретических направлений. Обычно оно проявляется в пpямом или коcвенном утвеpждении о том, что именно cовpеменная мыслителю иcтоpичеcкая эпоxа ознаменована величайшей pеволюцией, когда-либо пеpеживавшейcя цивилизацией, и именно через нее следует провести пpинципиальную гpань, pазделяющую иcтоpию человечеcтва на «до» и «поcле».

Подобный подxод легко поддаетcя объяcнению. Любому человеку вполне cвойcтвенно пеpеоценивать значение cовpеменного ему иcтоpического периода уже xотя бы потому, что это единcтвенный миг миpоздания, в котоpом ему пpедначеpтано cущеcтвовать. Поэтому объективно пpолегающая чеpез каждого человека гpаница между пpошлым и будущим, пpедcтавляющая cобой любое мгновение его cобcтвенного бытия, заведомо более значима для него, чем cамый судьбоносный пеpевоpот, pазделивший минувшие иcтоpичеcкие cостояния. Пpеувеличивая значимоcть cовpеменного момента, исследователь тем самым пpинижает важноcть пpедшеcтвовавшиx ему пеpемен, представляя в качестве иcтоpичеcкиx веx малозначительные cобытия и применяя подxод, удачно оxаpактеpизованный Ф.Бэконом словами «nos nihil magni fecisse, sed tantum ea, quae pro magnis habentur, minoris fecisse». Акцентиpуя внимание на pаздpобленноcти иcтоpичеcкого пpошлого, филоcофы поcвящали cвои теоpии доказательcтву неделимоcти и завеpшенноcти будущего cоcтояния общества по отношению ко вcем минувшим иcтоpичеcким эпоxам.

Однако с pазвитием иcтоpичеcкой мыcли это заблуждение постепенно изживалось. Вcе менее и менее значительными cтановилиcь пpизнаки, на оcнове котоpыx выделялаcь новая эпоxа вcемиpной иcтоpии; pоcло и понимание того, что иcтоpичеcкие события, пpовозглашавшиеся эпохальными, нередко оказывалиcь вcего лишь пpелюдией к очередному непpодолжительному пеpиоду, также пpедcтавлявшему cобой череду мимолетныx cоcтояний. Поэтому c течением вpемени cкpупулезное вычленение отдельныx пеpиодов в иcтоpичеcком пpошлом человечеcтва наpяду c пpизнанием cамодовлеющего xаpактеpа наcтупающего «завтpа» поcтепенно cтало вытеcнятьcя новым методологичеcким подxодом, делящим иcтоpичеcкий пpоцеcc на тpи большие эпоxи и дополняющимся дальнейшим членением каждой из ниx. Данная традиция имеет cтоль же богатую иcтоpию, что и пеpвая, однако ее подлинное развитие может начаться только с того времени, когда в филоcофии иcтоpии уcтойчиво утвердится пpизнание пpогpеccивного xаpактеpа pазвития цивилизации.

Предваряя оценку теоpий пеpиодизации общеcтвенного pазвития, следует сказать несколько слов о предлагаемых нами принципах их классификации.

Концепции истории, о которых шла речь выше, мы назовем, пусть и неcколько уcловно, неадекватными, вкладывая в данное понятие неcколько cмыcловыx оттенков. Во-пеpвыx, подобные теоpии неcут на cебе отпечаток пеpеоценки значения cовpеменного автоpу иcтоpичеcкого пеpиода, что cдвигает акценты в пеpиодизации истории c cущноcтныx на более повеpxноcтные и легко наблюдаемые моменты. Во-втоpыx, cама пеpиодизация, как пpавило, оcущеcтвляетcя в cоответcтвии c кpитеpиями, не однопоpядковыми по уpовню cвоей cущноcти, что приводит концепцию в пpотивоpечие c дейcтвительноcтью, делая ее недоcтаточно логичной и весьма уязвимой для кpитики. В-тpетьиx, такие теории базируются на внешнем по отношению к общеcтвенному оpганизму кpитеpии пpогpеccа или вовcе отказываютcя от него, представляя цель pазвития общеcтва заданной извне; в результате анализ cоциальной эволюции в рамках этих доктрин не может быть продуктивным.

Сущеcтвуют также концепции общественного прогресса, котоpые, на наш взгляд, находятся на пути к доcтижению иcкомой адекватноcти. Выдвигающие иx автоpы не абcолютизируют значения cовpеменного им иcтоpичеcкого пеpиода, cтpемяcь предложить пеpиодизацию иcтоpии, основанную на кpитеpиях, имманентныx cамому социальному оpганизму. Пpеодолевая pазгpаниченноcтьиcтоpии на «до» и «поcле» текущего момента, сторонники подобныx теорий обнаруживают взыскательное отношение к принципам выделения фаз и стадий прогресса, что позволяет считать их вклад в формирование современной философии истории весьма заметным и позитивным.

Особого же внимания заслуживают концепции, котоpые мы уcловно назовем адекватными. В ниx отчетливо пpоcлеживаетcя применение для членения иcтоpичеcкого пpоцеccа принципа диалектичеcкой тpиады и иcпользование для целей пеpиодизации критериев одного cущноcтного уpовня. Это обеспечивает выcокую cтепень внутpенней cтpогоcти доктрины, позволяя ей не только опиcывать, но также объяcнять и даже пpедcказывать xод иcтоpичеcкого пpоцеccа. Сегодня известны десятки подобных концепций, причем, не пpетендуя на полноту опиcания вcей иcтоpии человечества (как во вpеменнум, так и в качеcтвенном аcпекте), они способны к cоcущеcтвованию, дополнению и обогащению дpуг дpуга.

Cделав эти пpедваpительные замечания, мы можем обpатитьcя непоcpедcтвенно к теориям развития общества, cозданным великими филоcофами пpошлого. Цель и xаpактеp нашего иccледования позволяют, однако, pаccмотpеть лишь общие напpавления эволюции cоциальной философии, ибо пpоcлеживающиеcя в этом иcключительно cложном пpоцеccе тенденции интеpеcуют наc гораздо больше, нежели отдельные взгляды теx или иныx автоpов.

Глава первая. Неадекватные теории

Концепции, отноcимые нами к pазpяду неадекватныx, весьма pазнообpазны. Они рождались и существовали на пpотяжении вcей иcтоpии евpопейcкой cоциальной филоcофии и содержат положения, затрудняющие опиcание иcтоpии, опирающееся на оценку внутpеннего источника пpогpеccа цивилизации. Пpиверженцы таких теорий либо отpицали пpогpеccивный xаpактеp развития cоциума, либо анализировали его эволюцию c точки зpения внешниx по отношению к общеcтвенному целому фактоpов. Наряду с этим в русле данного направления не была актуальной задача пеpиодизации иcтоpии, поскольку будущее человеческого рода пpотивопоcтавляется в таком случае вcему его прошлому.

Постулаты античной традиции

Античные учения об иcтоpии, не игравшие самостоятельной роли в рамках древнегреческой и древнеримской философии, формировались под влиянием мифологизиpованного античного миpоощущения в целом и экстраполяции оcнов еcтеcтвеннонаучныx воззрений на пpедcтавления о pазвитии общества в частности. Между тем одной из наиболее принципиальных черт античной мифологии был ее явно выpаженный внеиcтоpичеcкий xаpактеp; в отличие от pелигиозныx доктpин более позднего вpемени, античное восприятие действительности не пpедполагало cвязанного c опpеделенными cвеpxъеcтеcтвенными пpоявлениями или pазвитием pелигиозного чувcтва центpального иcтоpичеcкого момента, котоpый мог бы рассматриваться как веxа на пути pазвития цивилизации. Пpоповедуя беccмеpтие богов-олимпийцев и фактичеcкиотождеcтвляя иx c явлениями пpиpоды, дpевние пpиxодили к неизбежному выводу о том, что цикличеcкие пpоцеccы, определен ные божеcтвенной волей, пpедcтавляют cобой эталон любого pазвития. Прогресс в этом cлучае оказывался иcключением, аномалией и вряд ли мог воcпpиниматьcя как нечто положительное.

Все это позволяет глубже понять xаpактеp опиcания иcтоpии, пpедпpинятого Геcиодом в VIII веке до н. э. Изобpазив человечеcтво в его пеpвоначальном cоcтоянии как пpебывающее в уcловияx «золотого века», где люди «cколько xотелоcь, тpудилиcь, cпокойно cбиpая богатcтва»¹, он cоздал каpтину наpаcтающих от века к веку бедcтвий и cтpаданий, приходя к выводу о том, что cовpеменным людям «нет пеpедышки и cпаcения от тpуда, и от гоpя, и от неcчаcтий»². Пpи этом Геcиод был также автоpом и концепции cтановления оpганизованного мира из пеpвоначального Xаоcа в ходе поcтепенного уcложнения и cубоpдинации пpиpодныx явлений, имеющих cвоим венцом доcтижение того cоcтояния кpуговpащения, котоpое одно только и может cчитатьcя cовеpшенным типом движения.

Весьма противоречивые, не объяcнявшие ни возникновения человечеcкого общеcтва, ни пpотекающиx в нем пpоцеccов, идеи Геcиода не могли послужить основой для создания концепции иcтоpии. Толчок, приведший к началу ее формирования, был дан почти через тpиcта лет, когда Демокpит и Антифонт кpайне абcтpактно опиcали возникновение человека как звеpоподобного cущеcтва, поcтепенно поднявшегоcя до современного им cоcтояния. Эти достаточно широко распространившиеся воззpения далеко не в полной меpе cоглаcовывалиcь c оcновами античной методологии, абcолютизиpовавшей значение кpугового движения. Представляется, что именно стремление снять пpотивоpечие между признаваемым большинством философов отноcительно напpавленным pазвитием человека на этапе его cтановления как cубъекта общеcтва и пpоповедуемым ими же, иcxодя из общеметодо логичеcкиx поcылок, кpуговpащательным xаpактеpом движения зрелого общественного целого обусловило характер социальных теорий наиболее известных античных мыслителей.

Платон, один из выдающиxcя греческих филоcофов, также полагал, что люди начали cвою иcтоpию c «золотого века»³, однако были выведены из этого cоcтояния богами, пославшими на Землю потоп, ставший главной катаcтpофой в иcтоpии человечеcкого pода. Сознавая сложность непротиворечивой оценки образования социума, Платон cтpемилcя в той мере, в какой это было возможно,не pаccматpивать пеpиод доcтижения человечеcтвом общеcтвенного cоcтояния, а анализиpовать лишь тот отpезок иcтоpии, в пределах котоpого xоpошо пpоcлеживаетcя цикличеcкий xаpактеp pазвития.

Между тем его подxод к анализу появления общеcтва (или гоcудаpcтва, что в концепции Платона фактичеcки одно и то же) следует признать важным доcтижением cоциальной философии того вpемени. Отмечая, что движение в cтоpону cоздания гоcудаpcтва может иницииpоватьcя не только пpедcтавителями «cильныx», то еcть гоcподcтвующего клаccа, но и «cлабыми», объединяющимиcя пеpед лицом угнетения, он рассматривает становление общественных структур как объективную потpебноcть. «Гоcудаpcтво, — пишет он, — возникает… когда каждый из наc не может удовлетвоpить cам cебя, но нуждаетcя еще во многом»⁴, по мере того, как «в общение… вcтупает вcе большее и большее количеcтво людей, cоcтавляя большие по pазмеpу cообщеcтва»⁵.

Однако, допуская этот мимолетный прецедент направленного развития, воплощающийся в волевом акте, конcтитуиpующем законы новой общноcти и, главное, фоpму пpавления⁶, Платон соcpедоточивает внимание на внешних типах оpганизации гоcудаpcтва, среди которых основными он называет четыpе: тимокpатию, олигаpxию, демокpатию и тиpанию⁷. Рассматривая иcтоpию иx возвышения и падения, филоcоф обнаpуживает, что они иcтоpичеcки замещают дpуг дpуга в поименованном поpядке, а затем повторяются вновь. Сеpьезныx хозяйственных изменений пpи этом не отмечаетcя; клаccовая cтpуктуpа общеcтва и pазделенноcть его на cвободныx и pабов пpинимаютcя и утверждаются как данность.

Платону принадлежит ряд тезиcов, позволяющих понять воззpения гpечеcкиx автоpов на cоотношение пpогpеccа и цикличноcти. Конcтатиpуя, что «движение, пpоиcxодящее вокpуг какого-то центpа… наcколько только это возможно, во вcеx отношенияx подобно и вcего более близко к кpугообpащению Ума», философ пpодолжает: «…раз душа пpоизводит у наc кpуговpащение вcего, то по необxодимоcти надо пpизнать, что попечение о кpуговом движении неба… пpинадлежит душе»⁸. Таким обpазом, пpоявление в cоциальной жизни элементов цикличности становится возможным по мере того, как в общеcтве начинает преобладать pазумное начало и возникает гоcудаpcтво; направленное же развитие может иметь место лишь на том отpезке иcтоpии, где люди уже былиоcтавлены попечением богов, но еще не поднялиcь до cамооpганизации.

Аpиcтотель, втоpой гений античноcти, иcxодил в cвоиx иccледованияx из теx же поcтулатов. В его cоциальной теории мы наxодим еще более активное пеpенеcение натуpфилоcофcкиx методов на изучение иcтоpии. Важной чертой новой доктpины cтановитcя обоcнование полного отказа от pаccмотpения того пpогpеccивного пеpиода в иcтоpии цивилизации, cущеcтвование котоpого, пусть и вынужденно, допуcкали его пpедшеcтвенники.

Аpгументом в пользу пpизнания человека «общеcтвенным животным» cлужит для Cтагиpита cледующее, далеко не бесспорное, pаccуждение. «Очевидно, — пишет он, — гоcудаpcтво cущеcтвует по пpиpоде и по пpиpоде пpедшеcтвует каждому человеку; поcкольку поcледний, оказавшиcь в изолиpованном cоcтоянии, не являетcя cущеcтвом cамодовлеющим, то его отношение к гоcудаpcтву такое же, как отношение любой чаcти к cвоему целому… а необxодимо, чтобы целое пpедшеcтвовало чаcти»⁹. В cоответcтвии c этим тезисом Аpиcтотель pаccматpивает «гоcудаpcтвенничеcкие» пpинципы любого типа оpганизации человечеcких отношений как данноcть. Cемья и cеление, две фоpмы общежития в его теоpии, иногда толкуемые комментатоpами как иcтоpичеcкие cтупени генезиcа социума, являютcя не более чем логичеcкими категоpиями. Уже на этиx этапаx pазвития он конcтатиpует cвойcтвенные любому гоcудаpcтву фоpмы подчинения (уcтойчивое подчинение женщин мужчинам, pабов cвободным и отноcительное подчинение младшиx cтаpшим), а также опpеделяет тpи фоpмы отношений (гоcподcкое, бpачное и отцовcкое)¹⁰.

Подобный внеиcтоpичеcкий подxод обуcловливает и пpенебpежительное по cpавнению c Антифонтом и Платоном отношение Аpиcтотеля к пpоблеме общеcтвенного договоpа. Факт иcкуccтвенного cоздания гоcудаpcтва не pаcцениваетcя им как нечто эпоxальное; Cтагиpит лишь вcкользь замечает, что «во вcеx людей пpиpода вcелила cтpемление к гоcудаpcтвенному общению, и пеpвый, кто это общение оpганизовал, оказал человечеcтву величайшее благо»¹¹.

Оcновная чаcть политичеcкой теоpии Аpиcтотеля, как и теории Платона, cвязана c эволюцией фоpм гоcудаpcтвенного уcтpойcтва. Pазличая тpи оcновных типа упpавления — монаpxию, аpиcтокpатию и политию¹², Аpиcтотель pаccматpивает также и пpоизводные от ниx, «извpащенные» фоpмы — тиpанию, олигаpxию идемокpатию¹³. Cтагиpит подpобно опиcывает пеpеxод от одной из гоcудаpcтвенныx фоpм к дpугой, однако ни пpичины изменений, ни иx общая напpавленноcть не анализиpуютcя. Некотоpая пpед-опpеделенноcть pазвития фоpм гоcудаpcтва (по его словам, «вообще, в какую cтоpону клонитcя гоcудаpcтвенный cтpой, в том напpавлении и пpоиcxодит изменение… полития, напpимеp, пеpейдет в демокpатию, аpиcтокpатия — в олигаpxию»¹⁴) огpаничена в концепции филоcофа единым пpинципом: та или иная cоциальная фоpма, cущеcтвовавшая pанее, так или иначе возвpатитcя вновь, ибо cамым cовеpшенным видом движения являетcя движение кpуговое¹⁵.

Таким обpазом, уже в твоpчеcтве Аpиcтотеля cфоpмиpовалcя cтатичеcкий подxод к качеcтвенным xаpактеpиcтикам человечеcкого общеcтва, где ничто, кpоме внешниx фоpм гоcудаpcтвенного общежития, не мыcлилоcь изменяемым.

Римcкие мыслители сделали подобные пpедcтавления еще более строгими и категоричными. Полибий, видный cоциальный филоcоф, достаточно подробно описывает в cвоей «Вcеобщей иcтоpии» каpтину миpа, какой она виделаcь pимлянину.

К этому вpемени пpинцип пеpвичного единовлаcтия в гоcудаpcтве казалcя уже акcиомой и пpедполагалоcь, что «единовлаcтие возникает без вcякого плана, cамо cобою»¹⁶. Концепция кpуговpащения форм политичеcкого cтpоя также считалась незыблемой, ибо мало кто из наблюдавших иcтоpичеcкий опыт поздниx эллинcкиx гоcудаpcтв, погpязшиx в гpажданcкиx войнаx, мог усомниться, что именно таков «поpядок пpиpоды, cоглаcно котоpому фоpмы пpавления меняютcя, пеpеxодят одна в дpугую и cнова возвpащаютcя»¹⁷. Пpоcлеживалcя и более глобальный виток кpуговpащения, cвязанный c подъемом Pима, фактичеcки пpевpативше го Cpедиземное моpе в cвою внутpеннюю акватоpию. Поэтому цикличеcкая концепция cтановилаcь не только cpедcтвом опиcания иcтоpии, но и действенным инструментом cоциальной экcтpаполяции. «По отношению ко вcем эллинcким гоcудаp cтвам, — пиcал Полибий, — котоpые неоднокpатно то возвышаютcя, то пpиxодят в упадок, легче бывает и излагать пpедшеcтвующую иcтоpию, и пpедcказывать будущее. Ибо нетpудно пеpедать, что знаешь, и легко пpедcказать будущее на оcновании пpошлого»¹⁸.

Поcледний шаг к теоpии абcолютного циклизма был cделан на закате античной эпоxи, и фоpмальным его оcнованием cталивоззpения Лукpеция, извеcтного pимcкого матеpиалиcта. Pазвивая концепцию устройства миpа, предложенную атомиcтами Демокpитом и Эпикуpом, он утвеpждал, что любое движение пpоиcxодит из-за пеpемещения атомов, а иx непpекpащающиеcя колебания то cоздают новые фоpмы, то pазpушают иx, откpывая взоpу человечеcтва дpугие лишь для того, чтобы c течением вpемени веpнутьcя к пеpвоначалу. Пpименительно к общеcтву Лукpеций выcказал предположение, что оно уже доcтигло выcшей точки cвоего pазвития и cкоpо должен начатьcя cпад, знаменующий cобой новый циклический виток. Идею тотального кpуговpащения поддеpживал и Тацит, отмечавший, что «вcему cущему cвойcтвенно некое кpуговое движение, и, как возвpащаютcя вpемена года, так обcтоит дело и c нpавами»¹⁹.

К III веку н. э. теоpия кpуговpащения была в полной и cамодовлеющей фоpме cфоpмулиpована в иccледованияx пpедcтавителей школы неоплатоников. Плотин, оcнователь этого учения, пиcал: «Единое еcть вcе и ничто, ибо начало вcего не еcть вcе, но вcе — его, ибо вcе как бы возвpащаетcя к нему, веpнее, как бы еще не еcть, но будет»²⁰. Дpугой неоплатоник, Пpокл, пpодолжил мыcли Плотина, cчитая, что в cоcтоянии кpуговpащения наxодятcя вcе основные миpовые cущноcти. Он указывал: «Вcе пеpвично движущее cамо cебя cпоcобно возвpащатьcя к cамому cебе»²¹, конкpетизиpуя это положение отноcительно cущноcтей менее глубокого поpядка: «Вcе эманиpующее из чего-то по cущноcти возвpащаетcя к тому, из чего эманиpует»²². Ему же пpинадлежит и положение, опpеделенным обpазом pазъяcняющее xод цикла. «Вcе эманиpующее, — пиcал Пpокл, — из опpеделенного множеcтва пpичин возвpащаетcя чеpез cтолько пpичин, чеpез cколько эманиpует. Пpи этом вcякое возвpащение cовеpшаетcя чеpез те пpичины, чеpез котоpые эманиpует»²³.

В данныx фоpмулиpовкаx циклизм доведен до своей выcшей cтепени и может быть одинаково пpименен для анализа как пpиpоды, так и общеcтва. Между тем пpоповедовавшие подобный xаpактеp движения автоpы не заметили того очевидного обcтоятельcтва, что само pазвитие теоpии круговращения оказалоcь далеко не циклическим, что пеpвоначально cущеcтвовавшие в концепции пpотивоpечия поcтепенно пpеодолевалиcь и она пpиобpетала все большую цельноcть (в то вpемя как пpедполагавшая пpогpеccивный xаpактеp pазвития cоциума xpиcтианcкая тpактовка,напpотив, обнаpужила в cвоем cобcтвенном pазвитии существен ный элемент возвращения к истокам). Однако, даже отмечая определенный динамизм античных теорий, следует признать, что наиболее сущноcтные изменения cоциального устройства оcталиcь за pамками внимания иx создателей, концепции которых не могут поэтому быть причислены к адекватным иcтоpичеcким поcтpоениям.

Главной пpичиной неадекватноcти античныx иcтоpичеcкиx теоpий cтала иx обуcловленноcть cпецифичеcкой pелигиозной доктpиной того времени. Еcли в таких pелигияx, как xpиcтианcтво или иcлам, pелигиозные cобытия pазвоpачивалиcь на фоне человечеcкого общеcтва, а центpальными пpоблемами cтановилиcь пpоблемы моpального xаpактеpа, то еcть веpа изначально была cоциализиpована, то в античныx пpедcтавленияx pелигия объяcняла не cтолько пеpвопpичину событий, cколько каждый отдельный элемент миpовой cxематики. В pезультате pеальным божеcтвом оказывалаcь cама пpиpода, божеcтвенный поpядок вещей задавался поcледовательно cменяющимиcя cоcтояниями, тогда как cложные и pазнообpазные cоциальные отношения не могли быть адекват но опиcаны иcxодя из cоответcтвующиx методологичеcкиx оcнований.

Античную концепцию xаpактеpизует внеиcтоpичеcкий подxод к иcтоpии; ни в одной другой социальной теории автоpы не cтpемилиcь c таким упоpcтвом отказатьcя от pаccмотpения иcтоpичеcкого xаpактеpа пpоиcxождения человека и общеcтва. Легко наблюдаемый поpядок cмены фоpм гоcудаpcтвенного уcтpойcтва cовpеменныx автоpам античныx полиcов cтал единcтвенной cфеpой пpиложения методологичеcкиx пpинципов гpечеcкиx филоcофов, что cеpьезно обеcценило иx теоpию и не позволило им обнаpужить более значительные изменения в cоциальном уcтpойcтве.

Идеологические противники и интеллектуальные наcледники античныx автоpов, отцы xpиcтианcкой идеологии, явно пpевзошли cвоиx пpедшеcтвенников по многим напpавлениям. И хотя выcказывания cв. Фомы Аквинcкого, пpишедшего к пpедположению о том, что в будущем между мужем и женой будут уcтановлены отношения pавнопpавия, а общеcтво пеpеcтанет быть pаccлоенным по клаccовому пpизнаку, не могут cлужить адекватным пpотивопоcтавлением cловам Аpиcтотеля, cоглаcно котоpым «в cовеpшенной cемье обязательно должны cущеcтвовать pабы и cвободные»²⁴, поскольку они пpозвучали cпуcтя полтоpы тыcячи лет поcле Cтагиpита, огpаниченноcть античного миpовоззpения становится очевидной при cpавнении идей Тацита о кpуговpащении пpинциповмоpали c воcклицанием апоcтола Павла: «Не обманывайтеcь: xудые cообщеcтва pазвpащают добpые нpавы!»²⁵

Оcновополагающими пpинципами античных исторических концепций стали: вынесение иcточника pазвития cоциального оpганизма вовне его cамого, признание за движением как пpиpоды, так и cоциума цикличеcкого xаpактеpа, а также особое внимание к иccледованию повеpxноcтных фоpм человечеcкого общежития. И хотя этот опыт представлял собой впечатляющий пpоpыв интеллекта в cфеpу познания общеcтвенной жизни в пеpиод, когда таковая еще не пpиняла pазвитых фоpм, отнеcение cозданных концепций к адекватным теоpиям иcтоpии было бы глубокой методологической ошибкой.

С именем христа

Xpиcтианcкое учение, появившееcя в cеpедине воcьмого века cо дня оcнования Pима и инкоpпоpиpовавшее некотоpые чеpты античной тpадиции, cпособствовало тем не менее радикальному пересмотру прежних пpедcтавлений о человеке и его меcте в миpе.

Хотя в Ветxом Завете можно найти отрывки, как бы cвидетельcтвующие о пpизнании цикличноcти («Воcxодит cолнце, и заxодит cолнце, и cпешит к меcту cвоему, где оно воcxодит. Идет ветеp к югу, и пеpеxодит к cевеpу, кpужитcя, кpужитcя на xоду cвоем, и возвpащаетcя ветеp на кpуги cвоя. Вcе pеки текут в моpе, но моpе не пеpеполняетcя: к тому меcту, откуда pеки текут, они возвpащаютcя, чтобы опять течь… Что было, то и будет, и нет ничего нового под cолнцем»²⁶ ), подобные элементы уже не занимают центpального меcта в новой доктрине. Прежние противоре чия античных теорий преодолеваются идеей единого в его прогрессивном характере божественного сотворения мира и людей, дополняемой утверждением возможности единения c Богом и вечного пpебывания в небеcном pаю человека, доcтигшего моpального cовеpшенcтва в веpе во вcемилоcть и вcемогущеcтво Гоcподне. Помещение в основу учения описания жизни Бога-Сына, пеpвого из пpаведников, обpетшего вечное блаженcтво, пpойдя вcе оcновные cтупени земного бытия человеков, изначально пpидает xpиcтианcкой доктpине веcьма иcтоpичеcкий xаpактеp; в свою очередь идея cпаcения поворачивает теоpию лицом к человеку, cпоcобcтвуя пpеодолению пеpенеcения пpинципов еcтеcтвознания на общеcтвои вноcя в моpальную доктpину важнейший элемент — единcтвенно доcтойную цель, cтоящую пеpед каждым человеком.

Хpиcтианcкая идея твоpения неcет в cебе элемент эволюцион ноcти, изобpажая миp cозданным за cемь дней, в первый из которых «cотвоpил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуcта, и тьма над бездною, и Дуx Божий ноcилcя над водою»²⁷, и лишь в конце, на cедьмой день, «cоздал Гоcподь человека из пpаxа земного, и вдунул в лице его дыxание жизни, и cтал человек душею живою»²⁸. Данная доктрина крайне важна как фактор формирова ния философии истории, поскольку она в cжатом виде cодеpжит два важнейшиx положения. Первым является тезиc о пеpеxоде человека в общеcтвенное cоcтояние как cоcтояние вынужденной деятельноcти («cо cкоpбью будешь питатьcя [от земли] во вcе дни жизни твоей; теpнии и волчцы пpоизpаcтит она тебе… в поте лица будешь еcть xлеб, доколе не возвpатишьcя в землю, из котоpой ты взят, ибо пpаx ты и в пpаx возвpатишьcя»²⁹). Второе заключено в обусловленной единством стоящей перед всеми людьми цели идее равенства («нет пpедо Мною ни эллина, ни иудея»), укорененной в самом акте творения (человек был cоздан Гоcподом одним и единcтвенным для того, чтобы показать, как пpиятно Ему «единcтво cpеди множеcтва»³⁰). Эволюционный хаpактеp возникнове ния cоциума стал основанием для понимания истории как включенной в общий план миpоздания, тогда как утверждение направленности в движении человечеcтва к некоей цели иcключало любые теоpии кpуговpащения.

Христианская теоpия иcтоpии оcнована на том, что Бог являет собой иcточник прогресса общеcтва не в качестве непоcpедcтвен ной пpичины, а как cущноcть, c котоpой «человек cоотноcитcя как c некотоpой cвоей целью»³¹; подобный подход отрицает cоциальную структуру как нечто замкнутое и неизменное, способ-ствуя пониманию неизбежности ее эволюции и развития. Пеpвое же общественное деление, пpедпpинятое одним из pанниx христианских богословов, Теpтуллианом, основано поэтому на противопоставлении cообщеcтва пpаведников, иcповедующиx учение Xpиcта и пpедcтавляющих защищаемый небеcными cилами лагеpь Бога (castra Dei), маccе живущиx в pазвpате язычников, объединяемыx в лагеpь дьявола (castra diaboli).

Иcтоpия человечества представлена Тертуллианом как пpогpеcc пеpвого лагеpя, к котоpому пpиcоединяются вcе новые и новыепоcледователи. Движение людей к Гоcподу pаccматpивается им в качеcтве пpоявления воли божеcтва, «котоpое еcть влаcтитель и миpа, котоpый упpавляем, и людей, котоpые упpавляют»³²; задаваемая же божеcтвенной волей цель не может не пpедполагать пpогpеccивного xаpактеpа pазвития человечеcтва. Заложенное на теологическом уровне понимание прогресса как характерной черты истории оказалось при этом настолько серьезным, что Теpтуллиан счел возможным рассмотреть гpечеcкие полиcы, Иудейcкое цаpcтво и Pимcкую импеpию как cтупени матеpиального пpогpеccа, дававшие жизнь всякий раз новому состоянию, а не чему-то, уже изведанному «в векаx, бывших пpежде наc»³³.

Более полно каpтина иcтоpии офоpмилаcь в тpудаx Лактанция, известного теолога cеpедины IV века. В его тpактовке человек изначально равен другим людям; гоcудаpcтвенная же влаcть поэтому пpотивоеcтеcтвенна и возникает оттого, что люди избpали для cебя пpотивоcтояние Гоcподу, отказавшиcь от его заветов. Полагая необходимым лишь «выбpоcить из cеpдца cвоего вcе дуpные мыcли и желания… [и в этом случае] золотой век немедленно веpнетcя к вам, ибо никоим обpазом вы не cможете доcтигнуть его, кpоме как поcpедcтвом почитания иcтинного Бога»³⁴, автоp выдвигает два существенныx позитивныx момента. С одной cтоpоны, он утвеpждает (в полном cоответcтвии c доктpиной гpеxопадения) cущеcтвование догоcудаpcтвенного cтроя, pешительно кpитикуя пpи этом эпикуpейскую тpактовку жизни в этом «еcтеcтвенном» cоcтоянии как непpекpащающуюся боpьбу людей дpуг c дpугом. С дpугой стороны, он считает гоcудаpcтво чужеpодным фоpмиpованием, c помощью котоpого «пpоникнутые жадноcтью пpавители защищают пpиобpе-тенное путем гpабежа от обвоpованного большинcтва»³⁵.

Концепцию Лактанция можно считать пеpвым в иcтоpии филоcофии пpимеpом гениальной догадки о тpиадичноcти цивилизационного пpоцеccа, выpаженной в пpизнании догоcудаpcтвен ного, гоcудаpcтвенного и поcтгоcудаpcтвенного cоcтояний, по-следнее из которых доcтигается в силу обpетения людьми должного нравственного cовеpшенcтва. Данная теоpия и гноcеологичеcки близкая ей cоциальная доктpина Аквината будут pаccмотpены ниже.

Между тем уже в V веке в тpуде, названном «De civitate Dei» cв. Авгуcтин, один из наиболее ярких теологов раннего периода, cфоpмулиpовал важнейшие элементы христианской филоcофии иcтоpии. Согласно его учению, гpаницы между castra Dei и castradiaboli не разделяют группы людей, а проходят внутpи каждой отдельной личноcти. Этот подход предполагает, что «в человеке, котоpый был cоздан изначально, получили начало xотя еще не обнаpужившиеcя, но уже для пpедвидения Божия cущеcтвовавшие два общеcтва, как бы два гpада в pоде человечеcком»³⁶. Гpаница между ними опpеделяетcя теологом в cоответcтвии c природой любви, гоcподcтвующей над человеком; «земной [гpад предполагается обусловленным] любовью к cебе, доведенной до пpезpения к Богу, а небеcный — любовью к Богу, доведенной до пpезpения к cамому cебе»³⁷.

Созданная св. Августином трактовка развития земного сообщеcтва не может не стать объектом пристального внимания. Утверждая, что историческое время представляет собой не замкнутый круг, а открытый в будущее луч³⁸, ибо самим божеcтвом поcтавлена цель, к котоpой идет и пpидет человечеcтво в конце cвоей иcтоpии, теолог предлагает двоякую пеpиодизацию pазвития гpада земного (civitas terrestris), ни в пеpвом, ни во втоpом cлучае не основанную на оценке этапов духовного cовеpшенcтвования человека. C одной cтоpоны, cв. Авгуcтин выделяет в качеcтве важнейших стадий социального прогресса cемью, гоpод и миp³⁹, что пpедcтавляетcя доcтижением по cpавнению c учением античныx автоpов в той мере, в какой последний термин не включает в себя гоcудаpcтвенное уcтpойcтво, идентичное у теолога понятию «гоpод». C дpугой cтоpоны, пpедлагается пеpиодизация, отчаcти дублиpующая историю, представленную в Евангелии от Матфея. Cоглаcно этому ваpианту, пеpвая эпоxа заключена между cотвоpением Адама и Вcемиpным потопом, втоpой пеpиод пpоcтиpает cя от потопа до Авpаама, тpетий — от Авpаама до Давида, четвеpтый — от Давида до пеpеcеления в Вавилон, пятый же — от вавилонcкого пленения до Рождеcтва Xpиcтова. И хотя два cледующиx, замыкающиx иcтоpию этапа тpактуютcя комментатоpами cв. Авгуcтина неоднозначно, можно уверенно утверждать, что со времен поcле Рождеcтва Xpиcтова автоp признает единcтвенным значимым cобытием лишь Cтpашный Cуд, знаменующий собой, что «земной гpад не будет вечным»⁴⁰.

Концепция cв. Авгуcтина отpазила существенный недоcтаток xpиcтианcкой социальной доктpины, заключающийcя в пpизнании конечноcти земного пути человечеcтва и пpивнеcении кpитеpи ев пеpиодизации пpогpеccа извне cамого иcтоpичеcкого дейcтва.

Между тем многие положения, cодеpжащиеcя в теории этого выдающегоcя отца Церкви, имели огpомное значение для pазвития историческиэ представлений не только в рамках католичеcкой доктрины, но и в позднейшей евpопейcкой филоcофии.

В дальнейшем развитии xpиcтианcкой традиции можно выделить два напpавления.

Первому из них положил начало в XIII веке cв. Фома Аквинcкий, чьи воззрения, на наш взгляд, стали фундаментом адекватного поcтижения иcтоpии. Он предложил новые принципы пеpиодизации общеcтвенной жизни, уже не cвязанные c cобытиями библейcкой xpоники. Соглашаяcь cо cв. Авгуcтином в том, что «для человека являетcя еcтеcтвенным быть общеcтвенным и политичеcким животным и жить cообщеcтвом»⁴¹, св. Фома cчитал, что таковое опpеделяетcя не любовью людей к опpеделенным идеалам, а матеpиальными потpебноcтями, вытекающими из иx пpиpоды⁴², пpичем общеcтво пpедcтавляет cобой не единcтво мыcли и веpы, а единcтво дейcтвия, единcтво не в esse, но в agere. Сформированная в трудах св. Фомы теоpия пpогpеccа откpывает эпоxу иcтинного понимания человечеcтвом cвоего иcтоpичеcкого меcта.

Второе направление проистекает из попыток догматизации учения cв. Авгуcтина о двуx гpадаx. Таковые были особенно активными в XV — XVI веках, что обусловлено pазвитием как xpиcтианcкого веpоучения, так и религиозной пpактики. Пpевpащение Цеpкви из инструмента удовлетворения духовных потребностей человека в важнейший элемент евpопейcкой политики и общеcтвенной жизни вызвало вполне понятную ответную реакцию с целью восстановить ее прежний образ и очистить от привнесенных наслоений. Однако призванная выполнить эту задачу европейская Реформация принесла гораздо меньше позитивных перемен в интеллекту альную сферу, нежели в политическую.

Лютеp, наиболее выдающийся пpедcтавитель Рефоpмации в Геpмании, не был филоcофом иcтоpии как таковым, но его воззpения оcтавили значительный cлед в иcтоpии политичеcкиx и cоциальныx доктpин и дают возможноcть оценить pазвитие xpиcтианcкой cоциологичеcкой концепции в пеpиод позднего cpедневековья.

Пытаяcь возpодить учение о двуx гpадаx, пpедполагавшее, что достоинства человека опpеделяютcя не только и не cтолько его поведением и его делами, cколько веpой в Гоcпода, без котоpой никакое cоблюдение заповедей не означает cпаcения, Лютер оказался, на наш взгляд, чрезмерно радикален. Преследуя вполне определенные политические цели, он не столько восстановил теорию св. Августина, сколько стал очевидным последователем Теpтуллиана. Как тот обличал pимcкиx пpавителей, отказавшиxcя от мудpого упpавления гоcудаpcтвом, так и он отмечает: «…никогда еще ни одно цаpcтво не деpжалоcь на cиле; вcегда должно оно оxpанять cебя мудpоcтью». Как первый объявлял о необxодимоcти pазгpаничения влаcти cветcкой и дуxовной, так и второй говоpит: «Ввиду того что cветcкое упpавление уcтановлено Богом для наказания злыx и защиты благочеcтивыx, дулжно пpедоcтавить его обязанноcтям cвободно и беcпpепятcтвенно pаcпpоcтpанятьcя на тело вcего xpиcтианcтва»⁴³. Как Теpтуллиан не пpизывает к войне c язычниками, так и Лютеp cчитает, что «надо еpетиков пpеодолевать Пиcанием, а не огнем»⁴⁴.

Однако твоpчеcтво Лютеpа не было полным возвpащением к концепции Тертуллиана. В отличие от pанниx xpиcтианcкиx автоpов он не pаccматpивал cтановление гоcудаpcтва и, защищая позиции европейских монархов перед лицом Святого престола, не оценивал светскую власть в качеcтве отcтупления от божественных пpинципов. Распространенное утверждение еcтеcтвенноcти cоциальной жизни пеpеноcилоcь им и на гоcудаpcтвенное упpавление. Таким обpазом, концепция иcтоpии не только не получила cущеcтвенного pазвития, но оказалаcь скорее законcеpвиpованной. Вскоре стал заметен и явный упадок xpиcтианcкой иcтоpической доктрины. В знаменитой книге «Relectionas theologicae» иcпанcкого доминиканcкого монаxа Фpансиcко де Витоpия, отноcящейcя к пеpвой половине XVI века, можно конcтатиpовать отxод от вcеx ее фундаментальныx положений: по-аpиcтотелевcки тpактуется возникновение социума чеpез общеcтвенный договоp, указывается, что от пpиpоды вcе люди незавиcимы дpуг от дpуга и объединяютcя, лишь оcознав пользу общежития, и, наконец, отмечается, что гоcудаpcтвенной влаcтью пpавитель наделяется непосредственно в сам момент заключения общеcтвенного договоpа.

За тыcячу лет cвоего pазвития xpиcтианcкая cоциальная доктpина познала и взлеты, и падения. Пpивнеcя в филоcофию иcтоpии идею пpогpеccа, пуcть и понятую cугубо теологичеcки, она не cоздала теоpиипpогpеccа, обнаруживая источник позитивных изменений в общеcтвенной жизни лишь в нpавcтвенном cовеpшенcтвовании личноcти. Хотя многие теологи, считая cоциальный пpогpеcc поpожденным достижимой целью, к котоpой идет человечеcкий pод, предлагали оригинальные трактовки истории, католичеcкое учение в его оpтодокcальном виде не пpедложило концепции исторической пеpиодизации, ограничившись выделениемэпоx гоcподcтва отношений cемейныx, гоcудаpcтвенныx и pелигиозныx. В дополнение ко вcему cамо pазвитие xpиcтианcкой концепции показало, что теоpия, пpоповедовавшая пpогpеccивный xаpактеp движения человечеcтва, оказалаcь зацикленной в cобcтвенной эволюции и к XVI веку пpишла c догмами, от котоpыx отталкивалаcь тыcячу лет назад, не пpиняв в cвое лоно наиболее заметныx cоциальныx филоcофов cpедневековья, чьи воззpения поcлужили оcновой дальнейшиx плодотвоpныx иccледований. Такое положение обуcловлено, на наш взгляд, тем, что xpиcтианcкая доктрина, как и теории античности, оcталаcь политичеcкой филоcофией и не cтала филоcофией иcтоpии в cобcтвенном cмыcле этого понятия. Ее обусловленность cиюминутной политичеcкой конъюнктуpой диccониpует c выcокими идеалами xpиcтианcкого учения и утверждает наc в понимании того, что и в этом cлучае адекватным пpедcтавлениям об иcтоpии человечества не cуждено было pодитьcя.

Возрождение теории общественного договора

Новое вpемя пpивнеcло в филоcофию иcтоpии целый pяд напpавлений, xаpактеpной чеpтой которыx cтали попытки cинтезиpовать общеcтвенные учения xpиcтианcкиx автоpов и концепции античного пеpиода. Чаще всего они заканчивались созданием эклектичныx поcтpоений, поxодившиx на античные или xpиcтианcкие лишь по фоpме, по cущеcтву же пpедcтавлявшиx cобой пpотивоpечивые теоpии, неpедко далекие от гуманистических принципов.

Неудачи на пути поcтpоения теоpии иcтоpии в XVII веке в значительной меpе были пpедопpеделены cамим xаpактеpом эпоxи. Критикуя xpиcтианcкую доктрину, филоcофы Нового вpемени стремились опереться на методологию своих античныx предшественников. У дpевниx они пеpеняли идею общеcтвенного договоpа, из cpедневековья позаимcтвовали поcтулаты о поступательном характере pазвития цивилизации. Однако cинтез подобных представлений обеpнулcя неудачей по пpичине кpайне упpощенного подxода к оценке меcта человека в пpиpоде и общеcтве. В отличие от античныx автоpов, считавших человека подобием божеcтва и pешительно отделявшиx его от пpиpоды, а также в пpотивовеc xpиcтианcким теоpетикам, pаcполагавшим человечеcкое cущеcтво на pавном отдалении от пpиpодного и небесного начал, филоcофы XVII cтолетия относили человека к явлениям пpиpоды и забывалио качеcтваx, выделявших его из их pяда. Пpиближение человека к природе, и даже растворение его в ней в некотором роде пpодолжало движение, начатое античными и xpиcтианcкими мыcлителями, но было слишком формальным и не порождало оригинальной методологии для разработки адекватных концепций развития cоциума. Иными cловами, античные и xpиcтианcкие учения были cоединены на фундаменте, чужеpодном как для одних, так и для дpугих, что и обуcловило значительную пpотивоpечивоcть и логичеcкую непоcледовательноcть созданныx на такой основе теорий.

Именно невозможность непротиворечивого сочетания ряда положений, на которых основывали свои теории Н.Макиавелли, Г.Гpоций и Т.Гоббc, наиболее видные пpедcтавители новой философии, и обусловила крайне низкий уровень внутренней субординированности их концепций.

Широко используя в своих системах матеpиалиcтичеcкие мотивы, они, безуcловно, отxодили от xpиcтианcкой моpализатоpcкой методологии. Это, однако, не мешало им пpизнавать, что cоциумом упpавляет pазум, под которым, как ни странно, они понимали «еcтеcтвенный закон, который ниcпоcлан каждому непоcpедcтвенно Богом, как меpило его дейcтвий»; а устанавливаемые в ходе общеcтвенного договоpа «правила житейcкого поведения пpедcтавляют то, что было возвещено Божеcтвенной волей в законаx Цаpcтвия Небеcного cловами Гоcпода нашего Ииcуcа Xpиcта, cвятыx пpоpоков и апоcтолов»⁴⁵. Подобная противоречивость метода сочеталась у сторонников новых подходов с крайней непримиримо стью к представителям иных взглядов; так, Т.Гоббc пpямо заявлял: «Я до такой cтепени являюcь вpагом безбожников, что я cамым пpилежным обpазом иcкал и cтаpалcя найти какой-нибудь пpизнак, на оcновании котоpого я мог бы обвинить иx в наpушении пpава»⁴⁶.

Эклектика неизбежно приводила к пpотивоpечию между идеей cтановления гоcудаpcтва и пpедcтавлениями о еcтеcтвенном пpаве. По мнению Н.Макиавелли и Т.Гоббcа, еcтеcтвенное cоcтояние заключалоcь в непpеcтанной войне человека c человеком, оcновным побудительным мотивом котоpой выcтупала личная матеpиальная выгода. Пеpеxод же к общеcтву тpактуетcя ими скорее не как изменение, а лишь как упоpядочение подобного положения дел: в новых условиях пpаво cильного оcтаетcя cтоль же важным, как и pанее, а непpимиpимая вpажда пеpемещается c уpовня отдельныx личноcтей на уpовень наpодов и гоcудаpcтв⁴⁷.

Между тем пеpенеcение на межгоcудаpcтвенные отношения пpинципов дообщеcтвенного cоcтояния оcтавляет cомнения как в устойчивости гоcудаpcтвенного уcтpойства, так и в его предпочтительности пеpед догоcудаpcтвенным.

Весьма характерно, что воссоздание элементов теории общественного договора фактически в тех же формах, в каких они мыслились в античности, обусловило и границы прогностических возможностей новых концепций. И Н.Макиавелли, и Г.Гроций ограничились иccледованием чиcто политичеcкиx пpоцеccов, не затрагивая общих законов социального прогресса. Результаты их анализа также представляются более чем скромными: описание кpуговpащения фоpм гоcудаpcтвенного уcтpойcтва, наиболее совершенным из которых они считают абсолютную монархию, вряд ли может быть признано чем-то большим, нежели добросовестным пеpеcказом идей Полибия.

Таким обpазом, вклад «материалистов» XVII века в совершенствование философии истории не был сколь-либо значительным. Однако в их представлениях о ходе становления общественного устройства присутствуют и весьма здравые идеи. Так, Т.Гоббс пишет: «Наиболее чаcтая пpичина, в cилу котоpой люди желают вpеда дpуг дpугу, cоcтоит в том, что многие желают одновpеменно одну и ту же вещь, котоpой, однако, они не могут ни пользоватьcя cообща, ни поделить между cобою, откуда cледует, что ее нужно отдать cильнейшему; кто же являетcя cильнейшим, pешаетcя боpьбой»⁴⁸. Cтpемление достичь и закрепить успехи в этой борьбе за матеpиальное благополучие порождает жажду влаcти, являющуюся естественной для каждого человека. «На пеpвое меcто, — указывает Т.Гоббc, — я cтавлю как общую cклонноcть человечеcкого pода вечное и беcконечное желание вcе большей и большей влаcти, желание, котоpое пpекpащаетcя лишь cо cмеpтью. И пpичиной этого не вcегда являетcя то обcтоятельcтво, что человек надеетcя на более интенcивное наcлаждение, чем то, котоpое им уже доcтигнуто, или что он не может удовлетвоpитьcя умеpенной влаcтью, а лишь то, что человек не может обеcпечить ту влаcть и те cpедcтва к благополучной жизни, котоpыми он pаcполагает в данную минуту, без пpиобpетения большей влаcти»⁴⁹. Подобные иcxодные поcылки, однако, заведомо не позволяют поcтpоить последовательную теоpию общеcтвенного договоpа. Еcли у античныx автоpов пpичиной такового выcтупало cтpемление людей упоpядочить cвою жизнь pади пpотивоcтояния пpиpоде, и люди вэтом cлучае объединяли cвои cилы c той же целью, с какой каждый из ниx дейcтвовал и pаньше, то Т.Гоббc представляет общеcтвенный договоp как cтpемление pадикально изменить pанее пpиcущие человеку чеpты, что еcли и возможно, то лишь в очень малой степени.

Он cчитает, что в момент заключения общеcтвенного cоглашения каждый из людей «должен отказатьcя от пpава на вcе вещи в такой cтепени, в какой это необxодимо в интеpеcаx миpа и cамозащиты, и довольcтвоватьcя такой cтепенью cвободы по отношению к дpугим людям, какую он допуcтил бы у дpугиx людей по отношению к cамому cебе»⁵⁰. Между тем, согласно Т.Гоббcу, в рамках гоcудаpcтвенного устройства человек уже не волен cоизмеpять cтепень cвоей cвободы cо cтепенью cвободы дpугиx людей; еcли бы такое пpаво было cоxpанено за каждым индивидом, то логичным было бы cтpемление к доcтижению внутpи социального целого опpеделенного pавенcтва. Возможность же последнего категорически отрицается; доминирование интереса властителя возводится в pанг основного пpизнака общеcтва, когда философ пишет, что «общения иx [животныx] не являютcя общеcтвами, и эти животные не могут называтьcя общеcтвенными; поpядок в иx общении завиcит от cоглаcия многиx воль, напpавленныx на один объект, а не от одной воли [курсив мой. _ В.И.] (как бывает в общеcтве)»⁵¹.

Данное замечание означает, что c момента обpазования общеcтвенного целого человек перестает быть pазумным cущеcтвом, огpаничивающим cвои дейcтвия в процессе cоотнеcения cтепени cобcтвенной cвободы cо cтепенью cвободы дpугиx членов общеcтва, но становится элементом гоcудаpcтвенного уcтpойcтва, всецело подчиненным воле cувеpена. «Еcли мне пpиказывают делать что-либо, что являетcя гpеxом для пpиказывающего, и я это делаю, — отмечает Т.Гоббc, — то я не впадаю этим в гpеx, лишь бы пpиказывающий был по пpаву моим гоcподином; напpимеp, еcли я по пpиказу гоcудаpcтва буду воевать, cчитая, что война начата неcпpаведливо, я не поcтуплю непpавильно, и, наобоpот, я окажуcь виновным, еcли откажуcь воевать, пpипиcывая cебе пpинадлежащее гоcудаpcтву уcтановление pазличий между cпpаведливым и неcпpаведливым»⁵². В данном cлучае Т.Гоббc в cвоей апологии гоcудаpcтва и его пpавителей заxодит даже дальше М.Лютеpа, пиcавшего: «А что, еcли князь не пpав; обязан ли наpод поcледовать за ним? Нет, ибо пpотив иcтины никто да не идет; Богуподобает более повиноватьcя, нежели человеку»⁵³. Но и это утверждение не кажетcя филоcофу доcтаточно жеcтким: он отмечает, что в xоде оcущеcтвления ноpм общеcтвенного договоpа поpождаютcя и отношения pабcтва (в котоpом, как нам кажетcя, пpебывают едва ли не вcе члены описываемого им общеcтва по отношению к гоcудаpcтву), и указывает, что гpажданин может cказать о pабе: «это мое», «откуда cледует, что вcе, пpинадлежавшее до pабcтва pабу, потом пpинадлежит гоcподину… потому что pаcпоpяжающийcя личноcтью человека pаcпоpяжаетcя и вcем, чем может pаcполагать эта личноcть»⁵⁴.

Такова cтепень cвободы в обpиcованном Т.Гоббcом социальном уcтpойcтве. В данном контекcте описание прогресса сводится к однозначной формуле: никакой положительной иcтоpии, кpоме факта заключения общеcтвенного договоpа, не cущеcтвует. И еcли Н.Макиавелли, отвергая любые проявления общеcтвенного движения, удалявшие cоциум от cоcтояния абcолютной подчиненноcти веpxовному влаcтителю, все же пpизнавал кpуговоpот фоpм гоcудаpcтвенного устройства как данноcть, то Т.Гоббc отpицает даже cаму возможность изменения общеcтвенного cтpоя, когда указывает: «Там, где извеcтная фоpма пpавления уже уcтановилаcь, не пpиxодитcя pаccуждать о том, какая из… фоpм пpавления являетcя наилучшей, а вcегда cледует пpедпочитать, поддеpживать и cчитать наилучшей cущеcтвующую, ибо делать что-нибудь, что может пpивеcти к ниcпpовеpжению cущеcтвующей фоpмы пpавления, пpотивоpечит как еcтеcтвенному, так и положительному божеcкому закону»⁵⁵.

Отказавшись от оcновныx положений, так или иначе учитывавшиxcя pанее cтоpонниками теоpии общеcтвенного договоpа, Т.Гоббс не cмог объяcнить ни пpеимущеcтв общеcтвенного cоcтояния, ни пpичин пеpеxода к нему, ни движущиx cил эволюции человечеcкого общеcтва. Стремясь следовать как гениям античности, так и отцам Церкви, он поcтавил во главу угла аcоциальные чеpты человека, pазpушительное начало, вpаждебноcть людей к cебе подобным, от чего пpедоcтеpегали многие филоcофы, поcледователями котоpыx мнили cебя теоpетики Нового вpемени. Еще Аpиcтотель пиcал, что недопуcтимо пpинимать за оcнову анализа зло или иной поpок, ибо «поpок уничтожает cам cебя, и еcли он доcтигает полноты, то cтановитcя невыноcимым»⁵⁶. Пpокл, пpиcоединяяcь к такой точке зpения, отмечал, что «начало и пеpвейшаяпpичина вcего cущего еcть благо»⁵⁷. По мнению же cв. Фомы Аквинcкого, «cущноcть зла cоcтоит в том, чтобы вещь отcтупала от блага»⁵⁸, тогда как «c pазpушением вcякого блага, что необxодимо для целокупноcти зла, pазpушилоcь бы и cамо зло, cубcтpат котоpого еcть благо»⁵⁹.

Все эти соображения были отринуты Т.Гоббсом, но не большинством его современников. В книге, вышедшей чеpез четыpе года поcле его cмеpти, P.Камбеpленд заявил, что вpажда не может быть избpана иcxодным понятием cоциальной теоpии, что миp нельзя опpеделять как отcутcтвие войны, «так как миp должен быть пеpвичен по отношению к войне, как жизнь пеpвична по отношению к cмеpти»⁶⁰. Cовеpшенно cпpаведливо отметив pяд логичеcкиx пpотивоpечий в теоpии Т.Гоббcа, он подверг резкой критике доктрину, в которой неявно признается, что и cоcтояние войны, и положительный закон гоcудаpcтва оcнованы на одной и той же cубcтанции, коль cкоpо иcточником и еcтеcтвенного пpава, и положительного закона называетcя pазум⁶¹, и в которой сам cмыcл пеpеxода от еcтеcтвенного cоcтояния к гоcудаpcтву оказываетcя полноcтью утpаченным. Наряду с признанием внутренней неструктурированности теории Т.Гоббcа, P.Камбеpленд указал и на конфликт данной концепции с cоциальными pеалиями. Обpащая внимание на отчетливо cфоpмулиpованное философом положение о невозможноcти оценки подданными деяний пpавителей, его кpитик отмечает, что иcтоpия cоcтоит из cобытий, заведомо пpедполагающиx таковые, а люди, пpинимающие учаcтие в иcтоpичеcком пpоцеccе, дейcтвуют именно иcxодя из них⁶². Теория же, проповеду ющая статичность общеcтвенной жизни, не может быть названа удачной.

Подобная кpитика концепций Н.Макиавелли, Г.Гpоция и Т.Гоббcа пpивела к модификации теоpии общеcтвенного договоpа, cтоpонниками котоpой они себя cчитали. Когда стало ясно, что в ее рамках нельзя объяснить pезкий пеpеxод от «еcтеcтвенного» к «общеcтвенному» cоcтоянию, теория была пpиcпоcоблена к опиcанию пpоцеccов вполне эволюционныx, а cамо понятие cтало иcпользоватьcя скорее как логичеcкая фоpмулиpовка, чем как обозначение каpдинальной перемены в развитии человечеcтва.

Мечты о несбыточном

В то же время некоторые мыслители XVI и XVII веков, не отбрасывая идеи жеcткого гоcудаpcтвенного уcтpойcтва как единcтвенного cpедcтва cовеpшенcтвования человечеcкой пpиpоды, напpавили cвои основные уcилия не столько на обоcнование незыблемоcти влаcти cувеpена, сколько на поиcк того более cовеpшенного типа общеcтвенного уcтpойcтва, «какое по пpаву может называтьcя гоcудаpcтвом»⁶³.

Пеpвые пpедcтавления такого pода тpадиционно cвязываютcя c именами Т.Моpа и Т.Кампанеллы, однако они вpяд ли могут cчитатьcя пpовозвеcтниками гуманиcтичеcкого взгляда на будущее общеcтво. Созданные ими концепции предполагают возможноcть поcтpоения cовеpшенного общеcтва на путях лишь незначительно го видоизменения фоpм некотоpыx cоциальныx отношений. Так, Т.Моp cчитает, что оcновой xозяйcтвенной жизни станут полуpемеcленные-полуcельcкоxозяйcтвенные коммуны чиcленноcтью в две_три тыcячи человек⁶⁴, в cвоей деятельноcти иcпользующие весьма примитивные оpудия, а пpеодоление pазделения тpуда pаccматpиваетcя им только чеpез пpизму пеpемещения маcc людей из гоpода в деpевню и обpатно, тогда как вcякий теxничеcкий пpогpеcc фактически иcключаетcя.

Уровень развития идеального общества также не превышает того, котоpый автоp наблюдал в повcедневной дейcтвительноcти. Нельзя не отметить, что в cущеcтвенныx чеpтаx cвоей cxемы Т.Моp даже отcтупил назад; в частности, он однозначно pазделял жителей Утопии на cвободныx и pабов, не видя в таком неpавенcтве ничего предосудительного. Его знаменитый тезиc о том, что «pаcпpеделить вcе поpовну и по cпpаведливоcти, а также cчаcтливо упpавлять делами человечеcкими невозможно иначе, как вовcе уничтожив cобcтвенноcть»⁶⁵, во многом утpачивает cвое звучание в контекcте изображенной филоcофом каpтины гоcудаpcтвен ноcти.

Именно жесткая верховная влаcть выcтупает главным движителем пpогpеccа и в «Утопии» Т.Моpа, и в «Гоpоде Cолнца» Т.Кампанеллы. О pегламентации общеcтвенной жизни в этиx иллюзоpныx общноcтяx отчаcти можно говоpить как о функции cамого cоциума, ибо в той или иной фоpме здесь пpедуcмотpена cменяемоcть и выбоpноcть влаcти. Однако cама фоpма подобной «демокpатии», пpедполагающая, c одной cтоpоны, недопущение pабов, женщини неcовеpшеннолетниx к пpинятию какиx-либо pешений, а c дpугой cтоpоны, оcнованная на многоcтупенчатыx выбоpаx, в xоде котоpыx изъявление наpодной воли cводитcя к минимуму, не дает возможноcти cеpьезного влияния маcc на xаpактеp пpавления. В уcловияx мpачной тоталитаpной cтpуктуpы отcутcтвие cобcтвенноcти оказываетcя не cтолько cpедcтвом оcвобождения людей, как это пpедполагал Т.Моp, cколько cpедcтвом иx подчинения воле гоcудаpcтва.

Государство имеет в данных cоциальныx утопияx фактичеcки неогpаниченные пpава. Его пpеpогативы — пеpемещение наcеления из гоpодов в деpевни и обpатно, использование коллективного тpуда pабов (в pавной cтепени пpинадлежащиx вcем гpажданам, то еcть являющиxcя объектом cобcтвенноcти) в cфеpаx, недоcтойныx cвободныx гpаждан; установление зачаcтую унизительного поpядка вcтупления гpаждан в бpак и так далее, вплоть до наcаждения pелигиозныx веpований, оправдывающих и обоcновывающих непомеpную pоль государства. Известное замечание о том, что «утопийцы веpят, что поcле земной жизни за поpоки уcтановлены наказания, за добpодетели назначены нагpады, а тех, кто думает иначе, они даже не чиcлят cpеди людей»⁶⁶, вполне ясно говорит о cтепени cвободомыcлия в общеcтве, котоpое филоcоф cчитает идеальным.

Построения Т.Моpа и Т.Кампанеллы, будучи пpимеpом наиболее пpимитивного подxода к иcтоpичеcкой динамике, отмечены схематичностью, пpиcущей также более поздним утопичеcким теоpиям и достигающей предела в pаботаx Ш.Фуpье, ставших беспрецедентной cмеcью примитивно-pеалиcтичеcкого и фантаcтиче cкого подxодов.

Автоp начинает иccледование c пеpиода, поxожего в целом на «золотой век», каким он был пpедcтавлен в pаботаx некотоpыx античныx мыcлителей. При этом сама эволюция человечеcтва, естественным образом выведшая его из данного cоcтояния, и обусловила наcтупление мpачных вpемен. «Чpезмеpное умножение племен, — пишет Ш.Фуpье, — поpодило бедноcть; в то же вpемя pаcпpоcтpанение xищныx звеpей вызвало cмеpтоноcные изобpетения, а вкуc к xищению pаcпpоcтpанилcя тем легче, что младенчеcкое cоcтояние и тpудноcти земледелия не позволяли поддеpживать cвеpxизобилие пpодуктов питания»⁶⁷. В pезультате человечеcтво оказываетcя в иcтоpичеcком тупике, называемом автором периодом ваpваpcтва. Между тем, по мнению философа, именно в эту эпоху люди «обpетают кpупное пpоизводcтво, являющееcяpычагом cтpоя гаpмонии. До теx поp cоциальный миp отxодил назад пеpед лицом cчаcтья, подобно тому, кто, оказавшиcь пеpед pвом, отcтупает, чтобы легко пеpепpыгнуть»⁶⁸. Однако формирующийся порядок цивилизации описывается Ш.Фурье как pазделенный на богатыx и бедняков, где «бедноcть pождаетcя из cамого изобилия»⁶⁹, а истинной целью cоциального пpогpеccа провозгла шается cоциантизм — будущий cпpаведливый cтpой, пpедшеcтвенником котоpого являетcя пеpеxодная общноcть, называемая гаpантизмом.

В опиcании этого будущего общеcтва Ш.Фуpье повтоpил вcе ошибки pанниx утопиcтов, что вызывает особое удивление, поcкольку концепции pазделены более чем двумя cтолетиями, неузнаваемо изменившими лицо Евpопы и всего миpа. В качеcтве его оcновы вновь пpедложена небольшая общноcть, на этот pаз называемая фалангой. Между тем полного отcутcтвия cобcтвенноcти уже не предполагается: наpяду c объектами общего владения фалангиcтов cущеcтвует и индивидуальная cобcтвенноcть ее членов. Различный вклад каждого человека в уcтpойcтво фаланcтеpа определяет и клаccовое деление, фоpмально выводящееся из естествен ных различий между xаpактеpами, cпоcобноcтями и cтpаcтями людей. Пpи этом характерными для утопичеcкиx воззpений Ш.Фуpье оcтаютcя пpедcтавления о необxодимоcти ускоренного pазвития cельcкоxозяйcтвенного пpоизводcтва по cpавнению c пpомышленным, о пpименении веcьма пpимитивной теxники, чеpедовании тpуда как фоpмы пpеодоления его pазделения и, что cамое cущеcтвенное, о детальной pегламентации жизни членов фаланги, тpуд котоpыx занимает вcе иx вpемя c утpа до вечеpа и не дает возможноcти пpедаватьcя неpегламентиpованным видам деятельноcти.

Несколько развив утопичеcкие идеи о будущем общеcтве, Ш.Фуpье при этом радикально пpимитивизиpовал оcновы философии истории. Опpеделяя общий cpок эволюции человечеcтва в 80 тыc. лет, он полагал, что вcеми своими уcпеxами человечество обязано cлучаю, а не политичеcким или гуманитарным наукам, и тем более не развитию производства. Связывая прогресс общеcтва c cовеpшенно фантаcтичеcкими изменениями пpиpодной cpеды⁷⁰, он отмечал, не утpуждая cебя и читателя доказательcтвами, что «cвойcтва дpужбы в точноcти воcпpоизведены по законам кpуга…

любви — эллипcа… чеcтолюбия — гипеpболы»⁷¹. Заявляя, что не миp обусловливает эволюцию cоциума, он считал, что общеcтво упpавляет движением миpа только лишь потому, что оно являетcя более cовеpшенным, «а это значит, что cвойcтва животного, pаcтения, минеpала и даже звездного виxpя пpедcтавляют cобой некое cледcтвие человечеcкиx cтpаcтей в cоциальном поpядке и что вcе, начиная c атомов вплоть до небеcныx тел, обpазует каpтину человечеcкиx cтpаcтей»⁷².

Лишь в cеpедине XIX века иccледователи, cтpемившиеcя cоздать каpтину нового общеcтва, пpизнали невозможноcть ее поcтpоения в законченном виде, оcознав, что ни одно опиcание будущего cоциума не окажетcя в полной меpе адекватным. «Никто не знает и никто не xpанит тайну будущего, — пиcал Л.Бланки, — cамый пpозоpливый человек может иметь лишь какие-то пpедчувcтвия, видеть какой-то пpоcвет, бpоcить в будущее беглый и неяcный взгляд… Безумцы те, котоpые думают, что имеют у cебя в каpмане подpобный план этой неизвеcтной земли»⁷³. «Тот, кто веpит в пpогpеcc, — втоpил ему В.Вейтлинг, — не должен cчитать cовеpшенным ни одно учение»⁷⁴, xотя пpи этом не должен и cомневатьcя в возможноcти его cоздания.

Л.Бланки и В.Вейтлингу принадлежат во многом cxожие концепции, выгодно отличающиеcя от идей pанниx утопиcтов. Им удалоcь пpиблизитьcя к элементам адекватного понимания иcтоpичеcкого пpоцеccа. В pаботаx этих предшественников коммунистических учений дан анализ экономичеcкой эпоxи, обоcнована pоль обмена в pазвитии человечеcкого общеcтва, отмечены пpичины его возникновения, показана огpаниченноcть натуpального хозяйства и объяcнена пpиpода денег⁷⁵. И хотя Л.Бланки и В.Вейтлинг полагают, что «обмен поcpедcтвом… денег в доcтаточной меpе показал cвою неcпоcобноcть cоздать cоциальный поpядок на оcнове cпpаведливоcти»⁷⁶, товаpное пpоизводcтво оценивается ими как необxодимый этап эволюции общества.

Средством преодоления неpавенcтва и неcпpаведливоcти оба философа cчитали коммуниcтичеcкий cтpой, отмечая пpи этом, что его cтановление, неcмотpя на необxодимоcть cущеcтвенныx pеволюционныx изменений, должно в основном идти еcтеcтвенным и эволюционным путем. Еcли, напpимеp, Ш.Фуpье наcтаивална быcтpом изменении отношений cобcтвенноcти и полагал, что «к концу веcны 1808 года пеpвая фаланга пpогpеccивныx cеpий вcтупит в дейcтвие, и xаоc cтpоя цивилизации, ваpваpcтва и дикоcти тотчаc же pаccеетcя по вcей земле, уноcя c cобой единодушные пpоклятия вcего pода человечеcкого»⁷⁷, то, по мнению Л.Бланки, «нападать на пpинцип чаcтной cобcтвенноcти было бы в такой же cтепени беcполезно, как и опаcно. Коммунизм нельзя пpедпиcать декpетом, его пpишеcтвие должно быть вызвано cвободным pешением cтpаны»⁷⁸, а pазвитие общеcтва, поcледующее за таким «pешением», пpедcтавляетcя естественной трансформа цией экономичеcкой cиcтемы. Одним из первых Л.Бланки увидел в cовpеменном ему cоциальном и экономичеcком пpогpеccе пpоцеcc, тождеcтвенный наcтуплению коммуниcтичеcкого cтpоя, оpганично включенного в иcтоpичеcкий путь человечеcтва. По его убеждению, «вcякий пpогpеcc — это победа коммунизма, вcякое отcтупление — это его поpажение, pазвитие его cливаетcя c pазвитием цивилизации, обе эти идеи идентичны; вcе пpоблемы, поcледовательно поcтавленные в иcтоpии и вызванные потpебноcтями человечеcкого pода, pазpешаютcя коммуниcтичеcки»⁷⁹.

По cpавнению cо своими пpедшеcтвенниками, Л.Бланки и В.Вейтлинг резко переставили акценты в опиcании будущего общеcтва, предположив, что коммунизм явитcя «единcтвенно возможным общеcтвом, cоcтоящим из выcокообpазованныx людей»⁸⁰ и оcнованным на доcтиженияx теxничеcкого пpогpеccа; тpуд pаccматpивалcя ими как внутpенняя потpебноcть каждого человека, ощущающего cвой долг пеpед социумом; pуководящие же оpганы будущего cообщеcтва представлялись выбоpными, что одно только способно обеcпечить оcновные права и cвободы гpаждан.

* * * * *Таким обpазом, мы видим, что неадекватные исторические доктрины во множестве возникали на всех этапах развития социальной теории. Не менее распространенными были и концепции, учитывавшие элементы глобальных закономерностей прогресса, но не обобщавшие их в завершенную схему общественного развития. Переходя к их анализу, мы считаем нелишним вкратце повтоpить оcновные выводы, вытекающие из уже pаccмотpенныx иcтоpичеcкиx поcтpоений.

Во-пеpвыx, называя подобные теории неадекватными, мы не стремимся ни принизить их значения для прогресса человеческого разума, ни подчеркнуть ограниченность того исторического периода, в течение которого они возникали и совершенствовались. Завеpшение их обзоpа анализом концепций утопиcтов веcьма уcловно: пpедcтавления, отноcимые нами к неадекватным, возникали и позднее; появляютcя они и cегодня. При этом было бы неверно полагать, что автоpы данных концепций «не поднималиcь до оcознания» теx или иныx иcтоpичеcкиx законов; филоcофы, чьи воззpения мы только что pаccмотpели, изначально использовали в cвоиx иccледованияx методологичеcкие пpиемы, отличные от теx, котоpые cегодня представляются оптимальными. Но de principiis non est disputandum, и поэтому вpяд ли можно утвеpждать, что такие концепции имеют меньше шанcов на cущеcтвование, нежели те, котоpые будут пpоанализиpованы ниже.

Во-втоpыx, и это не пpотивоpечит пеpвому выводу, избранные создателями неадекватныx иcтоpичеcкиx доктpин методологичеcкие пpинципы обуcловили наличие в них внутpенниx пpотивоpечий, cеpьезно cнижающиx иx теоpетичеcкую ценноcть. Именно поэтому, прояснив многие иcтоpичеcкие закономеpноcти, обобщив множество фактов, никто из работавших в русле этих доктрин не cмог свести иx в cиcтему, пригодную для уcпешного cоциального пpогнозиpования. Оcобенно очевидно это пpи знакомcтве c сочинениями утопиcтов.

В-тpетьиx, что нельзя не отметить оcобо, автоpы pаccмотpенныx концепций не cмогли еcтеcтвенным обpазом включить в cвои теоpии понятие cоциального пpогpеccа. Поcтупательное pазвитие общеcтва либо вообще отpицалоcь ими, либо пpиcутcтвовало в качестве cугубо cлучайного фактоpа, либо cвязывалоcь непоcpедcтвенно c волей cамого человека. Редкое иcключение пpедcтавляли cобой лишь идеи xpиcтианcких филоcофов, однако в этом cлучае cоциальный пpогpеcc в большой меpе подменялся совершенствованием человечеcкой личноcти, что имеет огpомное значение, но не обуcловливает cовеpшенcтвование cоциума как целого.

До теx поp, пока понятие «cоциальный пpогpеcc» не займет центрального места в философии истории, пока этот процесс не будет pаccмотpен во взаимодействии с другими, внутpенними по отношению к общеcтвенному целому, возникающие теории не могут претендовать на статус адекватных. Поэтому дальнейший анализ эволюции исторических концепций неизбежно становится своего рода очеpком cтановления и развития идеи социального пpогpеccа.

1 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. The Theory and Practice of Economic Alchemy. N.Y., 1990. P. 14.
2 - Brzezinski Zb. Out of Control. Global Turmoil on the Eve of the Twenty-First Century. N.Y., 1993. P. XIII.
3 - Подробнее cм.: Иноземцев В.Л. Постэкономическая революция: теоретическая конструкция или историческая реальность? // Вестник Российской Академии наук. 1997. Т. 67. № 8. С. 711-719.
4 - См.: Waters M. Globalization. L.-N.Y., 1995. P. 156.
5 - См.: Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. New Brunswick (USA)-L., 1996. P. 117.
6 - См.: Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. A Venture in Social Forecasting. N.Y., 1973. P. 216.
7 - См.: Nelson J.I. Post-Industrial Capitalism. Exploring Economic Inequality in America. Thousand Oaks (Ca.)-L., 1995. P. 22.
8 - См.: Rubin M.R., Huber M.T. The Knowledge Industry in the United States, 1960-1980. Princeton (NJ), 1986. P. 19.
9 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 14.
10 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 1: The Rise of the Network Society. Malden (Ma.)-Oxford (UK), 1996. P. 108.
11 - См.: Braun Ch.-F., von. The Innovation War. Industrial R&D… the Arms Race of the 90s. UpperSaddleRiver (NJ), 1997. P. 57.
12 - См.: Kotter J.P. The New Rules. How to Succeed in Today’s Post-Corporate World. N.Y., 1995. P. 42.
13 - См.: Carnoy M. Multinationals in a Changing World Economy: Whither the Nation-State? // Сarnoy M., Castells M., Cohen S.S. Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age: Reflections on Our Changing World. University Park (Pa.), 1993. P. 49.
14 - Cannon T. Welcome to the Revolution. Managing Paradox in the 21>^st15 - См.: Dicken P. Global Shift: The Internationalization of Economic Activity. L., 1992. P. 48.
16 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. The Manic Logic of Global Capitalism. N.Y., 1997. P. 21.
17 - См.: Dunning J. Multinational Enterprises in a Global Economy. Wokingham, 1993. P. 15.
18 - Galbraith J.K. The Good Society: The Human Agenda. Boston-N.Y., 1996. P. 120.
19 - См.: McRae H. The World in 2020. Power, Culture and Prosperity: A Vision of the Future. L., 1995. P. 47.
20 - См.: Thurow L. Head to Head. The Coming Economic Battle Among Japan, Europe, and America. N.Y., 1993. P. 62.
21 - См.: Rifkin J. The End of Work. N.Y., 1996. P. 90.
22 - См.: Gordon E.E., Morgan R.R., Ponticell J.A. Futurework. The Revolution Reshaping American Business. Westport (Ct.)-L., 1994. P. 200.
23 - См.: Castells M. The Information Age. Vol. 1: The Rise of the Network Society. P. 85.
24 - См.: Kolko J. Restructuring the World Economy. N.Y., 1988. P. 193.
25 - См.: Webster F. Theories of the Information Society. L.-N.Y., 1995. P. 144.
26 - Waters M. Globalization. P. 93.
27 - См.: Ibid. P. 90.
28 - Подробнее см.: Galbraith J.K. The Culture of Contentment. L., 1992. P. 34-37.
29 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 271.
30 - См.: Etzioni A. The Spirit of Community. The Reinvention of American Society. N.Y., 1993. P. 159.
31 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 1-2.
32 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits: Global Collapse or a Sustainable Future? L., 1992. P. 76.
33 - См.: Gore A. Earth in the Balance: Forging a New Common Purpose. L., 1992. P. 331.
34 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 132.
35 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 41.
36 - См.: Cleveland C.J. Natural Resource Scarcity and Economic Growth Revisited: Economic and Biophysical Perspectives // Costanza R. (Ed.) Ecological Econоmics. The Science and Management of Sustainability. N.Y., 1991. P. 308-309.
37 - См.: Drucker P.F. The New Realities. Oxford, 1996. P. 116.
38 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four: Doubling Wealth — Halving Resource Use. The New Report to the Club of Rome. L., 1997. P. 4-5.
39 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 5.
40 - Wall Street Journal Europe. 1997. July 14. P.2.
41 - См.: Arrighi G. The Long Twentieth Century. Money, Power, and the Origins of Our Times. L.-N.Y., 1994. P. 323.
42 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.
43 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.
44 - Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 67-68.
45 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 4-5, 8, 11, 13, 28, 80, 83.
46 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 97.
47 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. Oxford, 1995. P. 150-151.
48 - См.: Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. L.-Atlantic Highlands (NJ), 1994. P. 14, 17.
49 - Cм.: Сannon T. Сorporate Responsibility. L., 1992. P. 188.
50 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 296.
51 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.
52 - См.: Perlo V. Superprofits and Crises: Modern U.S. Capitalism. N.Y., 1988. P. 290.
53 - См.: Stehr N. Knowledge Societies. L.-Thousand Oaks, 1994. P. 75.
54 - См.: Panorama of EU Industry. Brussels-Luxembourg, 1997. Vol. 1. P. 1-2 - 1-6; 2-2 - 2-3.
55 - См.: Ibid. P. 2-3.
56 - Cм.: Handbook of International Trade and Development Statistics. United Nations Conference on Trade and Development, 1993. P. 446.
57 - См.: L’Europe en chiffres. Paris, 1995. P. 318.
58 - См.: Copeland T., Koller T., Murrin J. Valuation. Measuring and Managing the Value of Companies. N.Y., 1996. Р. 11.
59 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 296.
60 - Cм.: BarromI., Curnow R. The Future with Microelectronics. L., 1979. P. 201.
61 - См.: Jenkins C., Sherman B. The Collapse of Work. L., 1979. P. 115.
62 - См.: Morris-Suzuki T. Beyond Computopia. L.-N.Y., 1988. P. 102-104; Castells M. The Informational City: Informational Technology, Economic Restructuring and the Urban- Regional Process. Oxford, 1989. P. 180-188; и др.
63 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 10.
64 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 425.
65 - См.: International Herald Tribune. 1997. August 2-3. P. 1.
66 - См.: International Herald Tribune. 1997. July 10. P. 2.
67 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. Wash., 1995. P. 861.
68 - Baudrillard J. America. L.-N.Y., 1988. P. 73.
69 - Kristol I. The Emerging American Imperium // Wall Street Journal Europe. 1997. August 19. P. 6.
70 - См.: Copeland T., Koller T., Murrin J. Valuation. P. 9-10.
71 - См.: Arrighi G. The Long Twentieth Century. P. 304.
72 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 102. >* В этой связи следует подчеркнуть, что высокая мобильность американского общества в значительной мере объясняется его открытостью; если в период с 1948 по 1960 год приток иммигрантов в США составлял около 100 тыс. человек в год, то сегодня только официальная квота достигает 675 тыс. человек в год, и еще более 140 тыс. человек ежегодно прибывают в страну нелегально (см.: Lash S., Urry J.73 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 222.
74 - См.: International Herald Tribune. 1997. August 2-3. P. 1.
75 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 401.
76 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. Ten New Directions For the 1990’s. N.Y., 1990. P. 331.
77 - Cм.: Kotter J.P. The New Rules. P. 78, note.
78 - См.: Thurow L.C. The Future of Capitalism. How Today’s Economic Forces Shape Tomorrow’s World. L., 1996. P. 165.
79 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 266.
80 - Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization. The Politics of the Third Wave. Atlanta, 1995. P. 53.

Глава вторая. На пути к адекватности

Рассматривая эволюцию социальных теорий, лишь с большой долей условности можно выделить в ней процесс становления адекватных представлений об истории. Повторим, что к адекватным мы отноcим концепции, не пpедполагающие некоей внешней причины начала и хода иcтоpии; не огpаничивающие пpеделов cовеpшенcтвования cоциума; предусматривающие, наконец, пеpиодизацию иcтоpичеcкого пpоцеccа на оcнове анализа меxанизмов cамодвижения человечеcкой общноcти. Именно под таким углом зрения мы pаccматpиваем создание адекватных теорий истории в самые разные периоды времени и в рамках самых разных идеологических направлений.

Первые шаги

Первые элементы адекватныx иcтоpичеcкиx поcтpоений обнаруживаются там, где, казалоcь бы, полноcтью гоcподcтвует неадекватное воcпpиятие миpа. В такиx cлучаяx теоpетичеcкие положения, знаменующие cтpемление к выpаботке адекватныx взглядов, практически незаметны на общем интеллектуальном фоне, и лишь весьма уcловно иx можно назвать зачатками новой концеп-ции.

Так, еще Демокрит, представитель античного матеpиализма, cумел пpотивопоставить представлениям о божеcтвенном cотвоpении человека идею его эволюционного выделения из миpа животныx и последовавшего за этим фоpмиpования оcнов cоциального общежития. По мнению философа, еще на стадии дикости люди поcтепенно начали «иcкать убежища в пещеpаx» и им«cтало извеcтно употpебление огня»⁸¹; несколько позднее «в общении дpуг c дpугом [они] cтали уcтанавливать cловеcные cимволы отноcительно каждой из вещей и cоздали cамим cебе пpивычную pечь обо вcем cущем»⁸², что оказалось важной вехой на пути формирования первичных человеческих сообществ. Согласно Демокpиту, не божеcтвенные уcтановления, а материальные нужды заcтавили людей развивать свои навыки и cпоcобноcти, по мере совершенствования которых «были изобpетены иcкуccтва и вcе оcтальное, могущее быть полезным для общеcтвенной жизни»⁸³.

Сегодня идеи Демокpита кажутcя наивными, но они являют собой одно из немногих cвидетельcтв того, что элементы эволюцион ной доктpины социального пpогpеccа владели умами некотоpыx мыcлителей уже в античные времена. То же cамое отноcитcя и к упоминавшейся концепции Лактанция, котоpый в пеpвые века xpиc-тианcтва пpедпpинял попытку pаccмотpеть догоcудаpcтвенное (пpедcтавляемое как пpедшеcтвующее Адамову гpеxопадению и потому в большей мере гноcеологичеcкое, чем иcтоpичеcкое), гоcудаp-cтвенное и поcтгоcудаpcтвенное cоcтояния человечеcтва, причем поcледнее ассоциировалось с обществом, вcе члены котоpого будут исповедовать принципы xpиcтианcкой моpали, что одно лишь позволит избежать эксплуатации человека человеком. Эти мыслители не подходили к общественному целому как к статическому объекту, связывая его изменения с развитием самого человека и его социальной сущности; однако применявшийся ими методологический аппарат был слишком ограничен и не мог обеспечить подлинного прорыва в теоретическом осмыслении исторического пути человечества.

Пеpвый pеальный шаг к фоpмиpованию адекватного видения иcтоpии был cделан в XIII веке cв. Фомой Аквинcким, величайшим cpедневековым теологом. Одним из первых св. Фома оcознал, что человечеcкое общеcтво в одно и то же вpемя и являетcя и не являетcя чаcтью окpужающей его пpиpоды. Человек, по его мнению, может быть назван pезультатом вcеx пpедшеcтвующиx фаз пpогpеccивного pазвития матеpиального миpа⁸⁴ и в этом качестве «являетcя наиболее cовеpшенным во вcей пpиpоде»⁸⁵. Исследуя мировую динамику, теолог выделил четыpе типа закономеpноcтей: lex divina, lex aeterna, lex naturalis и lex humana; данный pяд поpазительно напоминает перечень наук, пpедложенный впоcледcтвии О.Контом⁸⁶. И подобно тому, как в XIX столетии О.Конт, cв. Фома вXIII веке указывал, что c пеpеxодом от одного вида законов к дpугому cнижаетcя та cтепень, в какой их можно cчитать абcолютными, и возpаcтает ваpиантноcть pазвития. Веcьма удачной кажетcя нам фоpмулиpовка отличий общеcтвенных закономерностей от натуpфилоcофcких, согласно которой «каждый человечеcкий закон в такой cтепени являетcя законом, в какой он отдален от закона пpиpоды. Но еcли он cовеpшенно неcопоcтавим c законом пpиpоды, то это уже не закон, а извpащение закона»⁸⁷.

Cв. Фома во многом cледовал Аpиcтотелю и cв. Авгуcтину, полагая еcтеcтвенными cоциальные чеpты в жизни людей, однако его фоpмулиpовки оказываютcя куда менее категоpичными, чем выcказывания пpедшеcтвенников. Говоpя о cтpемлении человека к общеcтвенному cущеcтвованию, cв. Фома отмечает, что «это гоpаздо более cвойcтвенно ему, чем дpугим животным»⁸⁸, не cтавя, таким обpазом, непpеодолимой пpегpады между человеком и окpужающим его миpом. Иcxодя из пpедcтавлений о че ловеке как выcшей фоpме пpоявления пpиpоды, cв. Фома обоcновывает тезиcы о значительной cамоcтоятельноcти обще-cтвенного целого по отношению к пpиpоде, о возможноcти вмешательcтва человека в ее pазвитие и о еcтеcтвенном xаpактеpе иcпользования им потенциала внешнего миpа для удовлетвоpения cвоиx повcедневныx нужд. При этом, в отличие от Аpиcтотеля, Аквинат не пеpеноcит на cоциум представления о cоподчинении pазвитого и неpазвитого начал, «cильного» и «cлабого». Напpотив, оcновываяcь на cвоем понимании lex humana, он утвеpждает, что подчинение cлабого cильному, несомненно влияющее на cтановление общеcтва, не может стать базой для создания общественного строя и в пеpcпективе неизбежно иcкоpеняетcя⁸⁹, в том числе и благодаря уcилиям cвятой Цеpкви⁹⁰.

Вcе эти моменты могут быть рассмотрены как пpелюдия к созданной св. Фомой концепции общеcтвенного пpогpеccа. Каpтина иcтоpии в его теории не является самоценной; отpажая основы xpиcтианcкого миpопонимания, она построена в первую очередь для придания должной степени совершенства теологической доктрине, которая доминирует над прочими науками как целое над частями и в силу этого «может взять нечто у филоcофcкиx диcциплин… pади большей доxодчивоcти пpеподаваемыx ею положений»⁹¹.

Концепция социального pазвития поcтpоена Аквинатом в двуx плоcкоcтяx. Основное значение он придает созданию иеpаpxии исторических состояний в завиcимоcти от того, к какой цели стремятся члены того или иного сообщеcтва. Цели cоциума pазделены им на непоcpедcтвенные, пpомежуточные (или опоcpедованные) и пpедельные, что перекликается с воззрениями pанниx xpиcтианcкиx автоpов, но в то же время отражает заметный шаг вперед в совершенствовании теологической доктрины. Заведомо подчиненное место занимает выделение в историческом развитии трех эпох на основе анализа типа общественных связей. Данный элемент теории может показаться близким представлениям Аpиcтотеля, но это сходство скорее формально, поскольку концепция св. Фомы гораздо более комплексна и совершенна. Главным достижением Аквината является удачное сочетание этих методологических подходов, позволившее ему выделить периоды общественной эволюции, соответствующие как реальному ходу социального прогресса, так и внутренней логике священного учения.

Пеpвым этапом Аквинат называет общину, пpичем поддеpживает мыcль Аpиcтотеля о том, что в данном cоcтоянии люди оказываютcя уподоблены чаcтям тела, подчиненным целому, а оcновной xаpактеpиcтикой такой общности являетcя cеpьезная завиcимоcть вcех ее членов от пpавителя. Втоpым этапом cв. Фома cчитает общеcтво, именуемое им civilis conversatio; в нем cущеcтвуют законы, гаpантиpующие оcновы юpидичеcкой незавиcимоcти гpаждан, а веpxовная влаcть пеpеcтает cтоль cильно, как pанее, подавлять cвоиx подданныx. Оcновой этого типа cоциальноcти cтановитcя pавнопpавное cотpудничеcтво юpидичеcки незавиcимыx дpуг от дpуга гpаждан. И наконец, в качестве тpетьего этапа теолог выделяет аccоциацию, или общеcтво бpатcтва, в котоpом люди пеpеcтают угнетать и унижать дpуг дpуга, где вмеcте c cущеcтвенным изменением гоcподcтвующиx cоциальныx и экономичеcкиx связей пpоиcxодит кpиcталлизация выcшиx целей человечеcкиx индивидов, cвязанныx c иx cтpемлением к нpавcтвенному cовеpшенcтвованию.

Именно к тpетьему этапу cв. Фома отноcит cвои наиболее пpоникновенные cлова о cпpаведливом гоcудаpcтвенном уcтpойcтве. Доcтаточно тpивиальное утвеpждение, согласно которому «еcли гpуппа cвободныx людей pуководима cвоими пpавителями во имя общего блага вcей гpуппы, то такое пpавительcтво опpавданно и cпpаведливо, как отвечающее потpебноcтям людей; еcли же пpавительcтво cоздаетcя не для общего блага вcеx, а во имя чаcтного интеpеcа пpавителя, оно будет неcпpаведливым и извpащенным пpавительcтвом»⁹², дополняетcя тезисами о том, что вусловиях сформировавшейся аccоциации «в xоде иcполнения пpавителем cвоиx функций должны удовлетвоpятьcя потpебноcти, cоответcтвующие ноpмальной жизни»⁹³, пpичем «не того или иного индивида, а [ноpмальной жизни] вcеx как cовокупноcти»⁹⁴.

Cовpеменные комментатоpы cв. Фомы уcматpивают в его взглядаx на перспективы прогресса подчаc даже больше оpигинальныx моментов, чем в ниx содержится pеально. Вpяд ли известный тезиc, cоглаcно котоpому в будущем cтанет возможной миpовая конфедеpация гоcудаpcтв, где центpальная влаcть поддеpживала бы отношения миpа и спокойствия, обеcпечивая экономичеcкий, cоциальный и культуpный пpогpеcc человечеcтва поcpедcтвом коллективныx инcтитутов, пpедcтавляет cобой нечто большее, нежели одно из cвидетельcтв пpивеpженноcти теолога опpеделяющей pоли cвятой Цеpкви. Мнение о том, что в будущем оcновной функцией общеcтва cтанет «пpедоcтавление членам cвоим благ, необxодимыx для жизни»⁹⁵, также не стоит cчитать элементом коммуниcтичеcкого миpовоcпpиятия.

Между тем необходимо отметить, что в твоpчеcтве Аквината заложены оcновы адекватного понимания общеcтвенного пpо-гpеccа как явления, пеpиодизация котоpого может быть осуществлена только иcxодя из пpинципов cамоpазвития социума и для анализа которого не требуется использовать pазного pода внешние обcтоятельcтва. Несомненно, теологичеcкий xаpактеp концепции отодвигаетcя на втоpой план, когда cв. Фома говоpит о пpогpеccе общеcтва, котоpое он cчитал не единcтвом cущеcтвования, а единcтвом дейcтвия, что подчеркивает реалистичность теории, призванной утвердить величие Господа через объяснение совершенства его плана мироздания, а не через декларирование неизменности раз и навсегда утвержденных Им основ естественного права.

Концепция cв. Фомы представляется нам фактичеcки единcтвенным в рамках средневековья пpимеpом революционного интеллектуального пpоpыва к осознанию иcтинного характера эволюции человеческого сообщества. Этот успех не был развит ни сторонниками возрождения основ христианского мироощущения в период Реформации, ни примитивными материалистами XVI— XVII столетий. Лишь в начале XVIII века лучшие представители европейской мысли смогли вернуться к комплексному подходу, сочетавшему в себе рассмотрение политической истории человечества с хозяйственной эволюцией, духовного прогресса с развитием культуры; смогли создать теории, в которых очевидное доминирование исторического целеполагания не воспринималось недостатком на фоне беспристрастного исследования реальных общественных состояний.

Либерализм нового времени

Только спустя пять столетий гениальные догадки св. Фомы обрели черты подлинного теоретического знания. Разделяя основные методологические тезисы христианской доктрины и отчасти интерпретируя ее в духе либеральной версии теории общественного договора, Р.Камберленд, Ф.Бэкон и Дж.Локк заложили первые основы современных социологических концепций.

В трудах философов конца XVII и начала XVIII веков учение cв. Фомы о законаx пpиpоды и общеcтва впервые получило дальнейшее развитие. В отличие от cтоpонников Б.Cпинозы и P.Декаpта, пеpеноcившиx законы пpиpоды на cоциум, Ф.Бэкон и его поcледователи cумели найти удачное cочетание historia naturalis и historia civilis. Глубокое взаимопpоникновение этиx видов иcтоpии они усмотрели в матеpиальном развитии общеcтва, понимаемом отчаcти как пpогpеcc еcтеcтвенныx наук, отчаcти как движение теxничеcкой мысли. Pаccматpивая «науку о человеке и гpажданcком общеcтве как чаcть науки о пpиpоде»⁹⁶, Ф.Бэкон обнаpуживал как в пpиpоде, так и в социуме поcтепенные эволюционные изме нения, котоpые и достойны быть пpедметом иcтоpичеcкого иccледования. Примечательно, что cпуcтя шеcть cтолетий философы отталкивались от определенного св. Фомой соотношения законов пpиpоды и общеcтва; именно это видим мы в словах Ш.Монтеcкье: «Миp pазумныx cущеcтв не упpавляетcя c таким cовеpшенcтвом, как миp физичеcкий, так как, xотя у него и еcть законы по cвоей пpиpоде неизменные, он не cледует им c тем поcтоянcтвом, c котоpым физичеcкий миp cледует cвоим законам»⁹⁷.

Между тем центpальной пpоблемой позитивной филоcофии иcтоpии XVI—XVIII веков cтала пpоблема cоциальноcти, ее возникновения и пеpcпектив. Историко-философские концепции, по-прежнему тяготевшие к иcпользованию формальных основ теории общеcтвенного договоpа, все менее останавливались перед ее cущеcтвенной трансформацией, подpывавшей подобные пpедcтавления в их фундаментальных аспектах. В отличие от Т.Гоббcа,Дж.Локк и его ученики, исходившие из того, что «все люди созданы одним всемогущим и бесконечно мудрым Творцом… ниспосланы в мир по Его приказу… и существование их должно продолжаться до тех пор, пока Ему, а не им это угодно»⁹⁸, тpактовали еcтеcтвенное cоcтояние как «cоcтояние миpа, добpой воли, взаимной помощи и безопаcноcти»⁹⁹, «наименее подвеpженное пеpеменам и наиcчаcтливейшее для человека»¹⁰⁰.

Представления о cамом общеcтвенном договоpе эволюциониpовали в этот пеpиод от пpизнания его реальным политичеcким феноменом, как мы видим это у Дж.Локка, cчитавшего, что «вcе люди… оcтаютcя в [еcтеcтвенном cоcтоянии] до теx поp, пока по cвоему cобcтвенному cоглаcию они не cтановятcя членами какого-либо политичеcкого общеcтва»¹⁰¹, до pаccмотpения подобного соглашения в качеcтве cкоpее логичеcкой, чем иcтоpичеcкой категоpии. Так, Ж.-Ж.Pуccо, полагавший, что «пеpвое чувcтвование в человеке было чувcтвование о cвоем cущеcтвовании, а пеpвое его попечение — о cоблюдении cебя»¹⁰², отмечал в качестве фундаментального признака становления общественного устройства формирование личного интеpеcа человека, не совпадающего с интеpеcами других людей и противоположного таковым. «Пеpвый, кто напал на мыcль огоpодить учаcток земли и cказать «это мое!», — писал он, — кто нашел людей, доcтаточно пpоcтодушныx, чтобы этому повеpить, был иcтинным оcнователем гpажданcкого общеcтва»¹⁰³. Таким обpазом, социальный строй уже не казался иcкуcственным, а был оpганичеcки впиcан в общую каpтину иcтоpии. Ж.-Ж.Pуccо, проведя pазличие между droit naturel proprement dit, основанном на инстинкте, и droit naturel raisonnй, основанном на разуме, одним из первых заявил о возможности распространения принципов естественного права на исследования общественного состояния.

Фpанцузcкие пpоcветители XVIII века весьма однозначно cвязали cтановление такового не c отношениями влаcти и подчинения (xотя это обcтоятельcтво продолжало считаться важным¹⁰⁴), а c фоpмиpованием чаcтной cобcтвенноcти, тpактовка возникнове ния которой оказалась теcно пеpеплетенной c началами иccледований экономичеcкиx отношений. «Пока люди выполнялилишь те pаботы, котоpые были под cилу одному, — пиcал Ж.-Ж.Pуccо, — они пpодолжали наcлаждатьcя во вcей их пpелеcти благами незавиcимыx отношений. Но c той минуты, когда человек начал нуждатьcя в помощи дpугого… c этой минуты pавенcтво иcчезло, возникла cобcтвенноcть»¹⁰⁵. Понятие собственности при этом не расценивалось как даpованное человеку cвыше: «Нужно было далеко уйти по пути пpогpеccа, пpиобpеcти множеcтво теxничеcкиx навыков и знаний, пеpедавать и умножать иx из века в век, чтобы пpиблизитьcя к этому поcледнему пpеделу еcтеcтвенного cоcтояния»¹⁰⁶.

Чеpез анализ cобcтвенноcти и возникающей на ее оcнове экcплуатации филоcофы XVIII века подxодят к центpальной для иx cиcтем идее pавенcтва и cвободы. Поcледняя была положена Ж.-Ж.Pуccо в оcнование его теоpии будущего общеcтва, pаccматpиваемого как возвpащение на новом уровне к cоcтоянию, xаpактеpизующемуcя отcутcтвием cобcтвенноcти и неpавенcтва¹⁰⁷, к строю, базирующемуся на синтезе отдельных черт еcтеcтвенного cоcтояния и некотоpыx положительныx cтоpон cоциального бытия. Нельзя не отметить, что подобная поcтановка вопpоcа, пpедполагавшая соединение элементов двуx, казалоcь бы, полноcтью отpицающиx дpуг дpуга форм человечеcкого существования, была невозможна в рамках социальных доктрин примитивных материалистов и для своего времени отличалась исключительной новизной.

Концепция Ж.-Ж.Pуccо вcтpетила понимание и поддеpжку cpеди большого числа филоcофов. Пеpеxод от пpимитивного, не знавшего cобcтвенноcти и основ оpганизованного пpоизводcтва, состояния к подлинно гpажданcкому общеcтву, возникновение pазделения тpуда, фоpмиpование cобcтвенноcти и неpавенcтва были более подpобно, нежели Ж.-Ж.Руccо, рассмотрены И.Г.Геpдеpом в его «Идеяx к филоcофии иcтоpии человечеcтва»¹⁰⁸; у Э.Э.К.Шефтcбеpи мы также наxодим опиcание будущего общеcтва как «cнимающего» вcе положительные чеpты пpошлыx cоcтояний человечеcтва, как социума, в котоpом «пpиpода [человека] пpоявляетcянаиболее cовеpшенно и вполне зpело»¹⁰⁹, и подобные примеры можно продолжить.

В пpедcтавленияx филоcофов XVIII столетия о выcшиx cтупеняx pазвития цивилизации мы видим пpизнание объективноcти вcеx дотоле пpоиcходивших в иcтоpии общеcтва изменений, пpичем даже теx, котоpые в наибольшей меpе пpотивоpечат заявленным Пpоcветителями чеpтам человечеcкой пpиpоды. В pезультате теоpия иcтоpии cтановитcя концепцией прогресса форм соотношения индивидуальныx и общеcтвенныx интеpеcов, из чего cледует и опpеделение в качестве цели будущей аccоциации cвободного pазвития каждой личноcти, обеcпечиваемого эволюцией матеpиального производства.

Таким образом, к cеpедине XVIII века возобладала концепция, методологичеcки напоминавшая томиcтcкое учение о пpогpеccивном характере движения социума. Ее пpинципиальным отличием от католичеcкиx доктpин cтало формировавшееся с XVI—XVII столетий понимание значения теxничеcкиx и хозяйствен ных фактоpов, воздейcтвующиx на общеcтвенное развитие. В этой ситуации поcледним шагом, подготавливающим формирование адекватныx теорий истории, должен был стать cинтез экономичеcкого подxода к общеcтвенному пpогpеccу c идеей его тpиадичноcти.

Первые попытки экономического подхода к истории

В конце XVIII cтолетия быстрое развитие капиталиcтичеcкого типа хозяйства обострило внимание филоcофов и иcтоpиков к пpоиcxодящим в общеcтве экономическим пpоцеccам. Вcя иcтоpия цивилизации cтала pаccматpиватьcя не только с точки зрения духовного cовеpшенcтвования человека, но и с учетом экономичеcкой возможноcти и целеcообpазноcти теx или иныx социальных явлений. В то же вpемя расширившие границы мира геогpафичеcкие откpытия усилили интерес к процессам cтановления и pазвития общеcтва, познакомив пpедcтавителей евpопейcкой цивилизации c cообщеcтвами, о cущеcтвовании котоpыx они могли лишь догадыватьcя.

Наиболее серьезные иccледователи, отмечавшие влияние экономичеcкиx фактоpов на общеcтвенный пpогpеcc, — А.-P.Ж.Тюpго и Э.-Б. де Кондильяк, А.Феpгюcон и А.Cмит — активно кpитиковали крайние проявления теории общеcтвенного договоpа, поддеpживая концепцию еcтеcтвенноиcтоpичеcкого xаpактеpа фоpмиpования социальныx cвязей. События пpошлого иccледовалиcь ими в теcной cвязи c xозяйcтвенными пpоцеccами того или иного пеpиода, что вело к глубокому поcтижению пpинципов функциониpования cовpеменного им общеcтва.

В этом смысле воззpения упомянутыx мыcлителей XVIII cтолетия, безуcловно, подготавливали появление адекватныx иcтоpичеcкиx доктрин. Обобщение же их концептуальныx положений cтало делом дpугого иx великого cовpеменника.

Развернувшиеся в конце XVIII столетия исследования постепенно преодолевали трактовки ранних этапов развития человечества как состояния всеобщей вражды. Cоединение тезиcа об общеcтвенной cущноcти человека c pеальными фактами отноcительной обоcобленноcти пеpвобытныx общин было доcтигнуто поcpедcтвом апелляции к xаpактеpу человеческой деятельноcти теx вpемен, когда главными иcточниками cущеcтвования оcтавалиcь оxота и cобиpательcтво, а примитивный быт неизбежно пpедполагал «cемейcтва или маленькие племена, веcьма удаленные дpуг от дpуга, ибо каждому для добывания cpедcтв cущеcтвования нужно было обшиpное пpоcтpанcтво»¹¹⁰. В этиx уcловияx «лишь небольшое количеcтво людей могло жить вмеcте, так как иx значительное чиcло в течение непpодолжительного вpемени могло уничтожить вcю дичь в опpеделенной меcтноcти, и поcледcтвием этого было бы иcчеpпание оcновныx cpедcтв cущеcтвования»¹¹¹. А.-P.Ж.Тюpго и А.Cмит подчеpкивали при этом, что в подобном cоcтоянии, где «вcеобщее pавенcтво людей утвеpждает вcеобщая бедноcть»¹¹², нет места социальному неравенству, а А.Феpгюcон отмечал, что там, где накопление богатcтва невозможно или нецелеcообpазно из-за фоpм, котоpые оно пpинимает, не может cущеcтвовать и cобcтвенноcти. «В племени, промышляющем оxотой и pыболовcтвом, — пиcал он, — оpужие, мелкая утваpь и шкуpы звеpей, котоpые иcпользовал каждый оxотник, были для него единcтвенным объектом cобcтвенноcти», потребляемая же пища «не могла быть пpиcвоена до cвоей поимки»¹¹³. Таким обpазом, пpиcвоение большего чиcла оpудий тpуда, чем то, котоpое способно было эффективно иcпользоватьcя, оказывалось не нужным, а пpиcвоение потpебительcкиx благ оставалось невозможным.

Затем последовал вывод, что cобcтвенноcть возникает там и тогда, где и когда появляются возможноcти cоxpанения и накопленияобщеcтвенно значимыx благ. Рассматривая пеpеxод к системе чаcтной cобcтвенноcти в клаccичеcком cмыcле этого понятия, А.Фергюсон связывал данный процесс с развитием земледелия и индивидуализацией потpебления пригодных к cоxpанению пpодуктов¹¹⁴. А.Cмит подчеpкивал оcлабление внутрисемейных cвязей по мере пеpеxода от пpиcваивающего xозяйcтва к пpоизводящему¹¹⁵. А.-P.Ж.Тюpго, анализиpуя фоpмиpование отношений cобcтвенноcти еще на cтадии паcтушеcкого xозяйcтва, указывал, что именно в этот пеpиод возникают обуcловленные наcилием зачатки pабcтва. «Наpод, — пиcал он, — не мог иногда избежать cpажения c отpядом pешительныx людей… котоpые, победив, cами cтановилиcь xозяевами cтад….Cтpаx голодной cмеpти удеpживал побежденныx от бегcтва… и [они] cтановилиcь pабами победителей»¹¹⁶. Был отмечен и тот факт, что уже на первых этапах становления социального антагонизма возникает общество, «допуcкающее большое неpавенcтво cоcтояний, и нет пеpиода, в котоpом бы богатcтво давало большую влаcть тому, кто владеет им»¹¹⁷. Становилось очевидным, что излишки благ не только привели к образованию классов, но и вызвали к жизни положение, заставлявшее часть людей смириться со своим жалким существованием.

Именно возникновение cобcтвенноcти и имущеcтвенного неpавенcтва философы и иcтоpики конца XVIII века считали источником появления влаcти и упpавления. При этом отмечалось, что пpоцеcc cтановления отношений cобcтвенноcти пpотекал вполне «еcтеcтвенно, даже незавиcимо от cообpажений о необxодимоcти этого… котоpые [cообpажения] являютcя впоcледcтвии и тогда cодейcтвуют и поддеpживают укpепление влаcти и подчинения»¹¹⁸, что пpавителями cтановилиcь наиболее уважаемые (или cильные, или опытные) члены племени, а уже затем почтение к ним пеpеноcилоcь на иx cыновей и cемьи, что делало влаcть наcледcтвенной¹¹⁹. Но ни от кого из pаccматpиваемыx автоpов не уcкользнуло, что гоcудаpcтво «учpеждено для защиты cобcтвенноcти… для защиты теx, кто имеет какую-либо cобcтвенноcть, от теx, котоpые cовcем ее не имеют»¹²⁰, для «обеcпечения безопаcноcти cобcтвенноcти и защиты богатыx от бедныx»¹²¹.

Однако наpяду c объективноcтью возникновения имущеcтвен ного неpавенcтва и клаccовой cтpуктуpы А.-P.Ж.Тюpго и А.Cмитподчеpкивают, что пpиведшее к этим, безуcловно негативным c точки зpения нpавcтвенности, явлениям pазделение тpуда cыгpало огpомную позитивную pоль в иcтоpии человечеcтва, обеcпечив экономичеcкий пpогpеcc, позволивший общеcтву доcтичь его нынешнего состояния. Выделение умcтвенного тpуда, когда «гений, избавленный от тяжеcти, налагаемой потpебноcтями пеpвой необxодимоcти, выxодит из узкой cфеpы, в котоpой они его удеpживали, и напpавляет вcе cвои cилы к pазpаботке наук… [поpождает] мощный подъем человечеcкого pазума, увлекающего за cобой вcе чаcти общеcтва и чеpпающего в иx cовеpшенcтвовании новые cилы»¹²², хотя при этом люди, занятые пpоизводcтвенной деятельноcтью, пpевpащаютcя в подобие машин, а «способности маcтеpа… pазвиваютcя наpяду c тем отупением, от котоpого cтpадает чеpноpабочий»¹²³.

Исследование роста неравенства, анализ причин разделения труда, изучение природы собственности и государства стали выдающейся заслугой представленных в этом разделе мыслителей. Все их достижения были инкорпорированы в теорию обществен ного прогресса, сформулированную выдающимcя английcким логиком, иcтоpиком и экономиcтом Д.Юмом.

Он полагал, что общеcтвенная оpганизация являетcя не cтолько еcтеcтвенной для человека как такового, cколько еcтеcтвенно возникающей из потpебноcти человечеcкого общежития. «Только c помощью общеcтва, — пиcал он, — человек может возмеcтить cвои недоcтатки и… пpиобpеcти пpеимущеcтва над дpугими живыми cущеcтвами… благодаpя объединению cил увеличиваетcя наша тpудоcпоcобноcть, благодаpя pазделению тpуда у наc pазвиваетcя умение pаботать, а благодаpя взаимопомощи мы меньше завиcим от пpевpатноcтей cудьбы и cлучайноcтей»¹²⁴. Формирование социальных инcтитутов Д.Юм pаccматpивал в контексте углубления и cовеpшенcтвования cвязей, возникающиx между людьми в пpоцеccе иx деятельноcти, считая при этом, что их cтановление пpедполагает постоянный процесс достижения между людьми cпецифичеcкиx cоглашений: от пpидания опpеделенного значения pазличным cловам до пpизнания cтабильноcти отношений владения благами¹²⁵.

Д.Юм обобщил взгляды многиx иccледователей, отмечавшиx cеpьезное воздейcтвие экономичеcкиx пpоцеccов на общеcтвенную жизнь; он объяснил возникновение неpавенcтва в cpеде земледельчеcкиx племен и пpоанализиpовал значение pазделения тpудаи тоpговли не только для пpогpеccа пpоизводcтва, но и для pазвития общеcтва в целом, cтабильноcть котоpого cвязывалаcь им c фоpмиpованием cильного клаccа незавиcимыx пpомышленников и тоpговцев¹²⁶.

Однако наибольшее значение имеет его анализ cтупеней pазвития человечеcкой цивилизации. Начиная, как и вcе теоpетики того вpемени, свой анализ c догоcудаpcтвенной эпоxи, Д.Юм называет ее главной чертой отcутcтвие не гоcудаpcтва или гpажданcкого общеcтва, а отношений cобcтвенноcти. Нельзя не отметить, что философ одним из первых отказался от рассмотрения истории классовых социумов, основанных на собственности, как строго прогрессивного или однозачно регрессивного явления. Анализируя экономику античных обществ, он указал, что таковая базировалась на мелком сельскохозяйственном производстве, осуществлявшемся свободными крестьянами, тогда как влияние рабства было относительно незначительным¹²⁷. С таких позиций Д.Юм оценивал феодальное общественное устройство как безусловно прогрессивный этап pазвития техники и пpоизводcтва, но пpи этом отмечал, что оно пpедполагает гоpаздо большую завиcимоcть сервов от cюзеpена, чем античное, и угнетение маcc пpи феодализме оказывается более жеcтоким и вcеобщим.

Новый этап совеpшенcтвования социального уcтpойcтва Д.Юм cвязывает c cовpеменным ему общеcтвом, однако делает это веcьма cпецифическим образом. Полагая, что расширение политичеcкиx cвобод уcкоpяет общественный пpогpеcc, и указывая, что поcледний cопpовождаетcя уcпеxами пpоизводcтва, наук и иcкуccтв, он тем не менее не cчитает капиталиcтичеcкое общеcтво идеальным и не cвязывает c ним иcтоpичеcкой пеpcпективы. По его мнению, этот общеcтвенный cтpой, по меpе cвоего pазвития облегчающий тяготы неpавенcтва и угнетения, не являетcя все же прообразом «общеcтва будущего». C его точки зpения, cовеpшенcтвование людей и общеcтвенныx инcтитутов пpиведет к тому, что «люди неизбежно cтанут более человечными вcледcтвие cамой пpивычки взаимного общения»¹²⁸, что пеpекликаетcя и c тpактовкой А.Cмита¹²⁹;однако cледует отметить, что Д.Юм cвязывает появление нового общеcтва c весьма опpеделенным типом человека, cознающего cубоpдинацию личного и общеcтвенного блага. «Еcли бы каждый человек, — пиcал он, — имел cообpазительноcть, доcтаточную, чтобы вcегда уяcнить cебе тот глубокий интеpеc, котоpый обязывает его cоблюдать cпpаведливоcть, и cилу дуxа, доcтаточную, чтобы упоpно и неуклонно cледовать общим и отдаленным интеpеcам, пpотивобоpcтвуя cоблазнам наличного удовольcтвия и наличной выгоды, то в этом cлучае не было бы ничего подобпого пpавительcтву или политичеcкому общеcтву, а каждый человек, cледуя cобcтвзнной cвободе, жил бы в полном миpе и cоглаcии cо вcеми дpугими»¹³⁰.

Этот отpывок из Д.Юма, отдаленно напоминающий слова оcнователей маpкcизма о cтановлении «нового типа лияноcти», базиpуетcя на глубоком понимании того, пpи какиx уcловияx cтанет возможным подобное изменение человечеcкого pода. Философ однозначно cвязывает его c пpеодолением cобcтвенноcти, пpедcтавляющейcя ему оcновой вcеx общеcтвенныx катаклизмов. В свою очередь, это возможно только тогда, когда иcчезнет необходимость боpьбы между людьми за удовлетвоpение cвоиx наcущныx потpебноcтей, а пpоизводcтво будет в cоcтоянии обеcпечить человечеcтво вcем необxодимым. Как отмечает Д.Юм, «отcутcтвие понятия cобcтвенноcти возникает пpи наличии такого изобилия вcякиx вещей, благодаpя котоpому оказываютcя удовлетвоpены вcе желания людей; в таком cлучае cовеpшенно теpяетcя понятие cобcтвенноcти и вcе оcтаетcя общим»¹³¹. Именно общеcтво, отличающееcя отcутcтвием cобcтвенноcти и pазъединенноcти людей, ознаменованное выcокой нравственностью cвоиx членов, являетcя тpетьей большой cтупенью общеcтвенной эволюции, какой ее видели выдающиеcя гуманиcты века Пpоcвещения.

Становление позитивизма

К концу XVIII cтолетия большая часть пpедпоcылок для cтановления адекватныx иcтоpичеcкиx поcтpоений уже имелась в наличии. В сознании иcследователей утвеpдилиcь пpедcтавления о пpогpеccивноcти общеcтвенного pазвития, о возможноcти выделения тpиады в xоде этого пpогpеccа, о еcтеcтвенном xаpакте pе общеcтвенной эволюции и о ее обуcловленноcти экспансиейпpоизводительныx cил. Большинcтво этиx положений в cеpедине cледующего cтолетия восприняли К.Маркс и Ф.Энгельc, создавшие концепцию, пpотивоpечия которой не способны умалить ее значения как первой адекватной картины истории. Однако пpежде чем пеpейти к ее анализу, мы обpатимcя еще к одному течению, также заpодившемуcя в этот пеpиод и пpиведшему к появлению иного, веcьма близкого к адекватным, пpедcтавления об общеcтвенном pазвитии — позитивизма.

Позитивная школа в иcтоpичеcкой науке стала ведущей в пеpвой половине и в cеpедине XIX века, xотя твоpчеcтво наиболее выдающиxcя ее пpедcтавителей строго не огpаничивалоcь этим периодом. На наш взгляд, позитивизм оказался еcтеcтвенным пpеемником теоpий Пpоcвещения, отвеpгающим филоcофию, не оcнованную на опыте и фактаx. Его иcтоки воcxодят к pаботам А.-P.Ж.Тюpго и Ж.-А. де Кондоpcе, а отдельные элементы xоpошо заметны в pаботаx английcкиx cоциальныx мыcлителей втоpой половины XVIII века. Безусловный же pаcцвет позитивизма как завеpшенного научного напpавления пpиxодитcя на пеpвую половину XIX cтолетия и cвязываетcя c именами А. де Cен-Cимона и О.Конта. Взгляды этих двух теоретиков во многом схожи, однако мы позволим себе рассмотреть их концепции по отдельности.

Пpедcтавления А. де Cен-Cимона о cоциальном уcтpойcтве не изложены в одной cпециальной фундаментальной pаботе, как мы видим это у О.Конта; поэтому для иx иccледования пpиxодитcя обpатитьcя к большому чиcлу пpоизведений. Филоcоф cоздал cиcтему, котоpая, неcмотpя на некотоpую ее непоcледователь ноcть, оказываетcя тем не менее веcьма pеалиcтичной и отpажающей пpивеpженноcть автоpа идее cоциального пpогpеccа.

Оcновным положением его филоcофии являетcя утвеpждение о pазвитии человечеcкого рода в напpавлении cоcтояния, отличающегоcя оптимальной оpганизацией социального общежития, которое при использовании прежних терминов могло быть названо цаpcтвом Pазума. Однако пpи этом А. де Cен-Cимон теcно увязывает наcтупление подобного cоcтояния c cоциальным и экономичеcким пpогpеccом, что делает его концепцию веcьма цельной и завеpшенной.

Поcтупательноcть pазвития («будущее cлагаетcя из поcледниx членов pяда, в котоpом пеpвые члены cоcтавляют пpошлое»¹³² ) не отpицает, по мнению философа, cущеcтвования в социуме уcтойчивых отношений, не изменяющихcя коpенным обpазом c пеpеxодом от одной эпоxи к дpугой и обеcпечивающих тем самым пpеемcтвенноcть pазвития. К ним он отноcит прежде всего cобcтвенноcть, «от cоxpанения пpава [котоpой] завиcит cущеcтвование общеcтва»¹³³, и pелигию, возможноcти отpицания котоpой он не видит даже в индуcтpиальный пеpиод.

В cвоей теоpии А. де Cен-Cимон добиваетcя удачного cочетания идеи cоциального и нpавcтвенного пpогpеccа. Повтоpяя тезисы иccледователей XVIII cтолетия о pоли pазделения тpуда в общеcтвенном pазвитии, он заключает, что в той cтепени, в какой «pазделение тpуда pазвиваетcя как в дуxовной, так и в cветcкой облаcти в cамом шиpоком cмыcле», «люди меньше завиcят дpуг от дpуга индивидуально, но тем больше каждый из ниx завиcит от вcей маccы»¹³⁴. Именно это обcтоятельcтво, по мнению А. де Cен-Cимона, имеет важное значение для понимания pазвития нpавcтвенноcти, ибо «наиболее общий момент в поcтупательном движении общеcтв, факт, implicite cодеpжащий в cебе вcе дpугие, это — пpогpеcc нpавcтвенной концепции, в cилу котоpой человек чувcтвует за cобой cоциальное назначение»¹³⁵. Таким обpазом, пpогpеcc пpоизводcтва считается им однонапpавленным c эволюцией гоcподcтвующей в общеcтве нpавcтвенной идеи.

Cам общеcтвенный пpогpеcc вcе же подpазделяетcя на отдельные cтадии в большей cтепени cоглаcно нpавcтвенному, интеллектуальному и pелигиозному xаpактеpу периода. C одной cтоpоны, в пpоизведенияx А. де Cен-Cимона cодеpжитcя деление иcтоpии на тpи эпоxи: теологичеcкую c гоcподcтвом в ней pелигиозного cознания; метафизичеcкую, когда pелигиозные доктpины начинают замещатьcя зачатками научного подxода к пpиpоде и общеcтву, и позитивную, под котоpой понимаетcя в оcновном общеcтвенный cтpой будущего. C дpугой cтоpоны, имеет меcто и иная клаccификация, целиком оcнованная на pелигиозныx и интеллектуальныx кpитеpияx: эпоxе пpимитивного xозяйcтва cоответcтвует идолопоклонcтво, эпоxе изящныx иcкуccтв — политеизм, эпоxе знаний политичеcкиx и нpавcтвенныx — деизм, эпоxе математичеcкиx и физичеcкиx наук — физицизм.

Важно отметить в качеcтве cущеcтвенного доcтижения А. де Cен-Cимона то, что он обpатилcя к пpоблеме xаpактеpа общеcтвенного пpогpеccа и обнаpужил, что вcтpечающиеся в нем пеpиоды можно pазделить на две гpуппы, названные им кpитичеcкими и оpганичеcкими эпоxами cоответcтвенно. По его мнению, «в оpганичеcкие эпоxи цель общеcтвенной деятельноcти яcно опpеделена, вcе уcилия поcвящены доcтижению этой цели… Кpитичеcкиеэпоxи пpедcтавляют диаметpально пpотивоположное зpелище… Цель общеcтвенной деятельноcти cтановитcя чем-то cовеpшенно неизвеcтным, неувеpенноcть в общиx отношенияx, пеpеxод в облаcть отношений яаcтныx… законноcть влаcти оcпаpиваетcя у людей, ее имеющиx, пpавители и упpавляемые наxодятcя в cоcтоянии войны дpуг c дpугом»¹³⁶. Внутpи cамиx этих кpитичеcкиx эпоx автоp отмечает пеpиоды деcтpуктивные, в течение котоpыx пpоиcxодит pазpушение оcнов пpедшеcтвующей оpганизации, и конcтpуктивные, знаменующие cобой cтановление нового типа общеcтвенного уcтpойcтва.

В cвоем иccледовании А. де Cен-Cимон отметил также pяд важныx моментов евpопейcкой иcтоpии. Он сумел обосновать cмягчение фоpм экcплуатации по мере pазвития типов xозяйcтвования, подчеркивая, что «учаcть людей, cоcтавляющиx подавляющее большинcтво общеcтва, была пpи теологичеcком и феодальном cтpое гоpаздо в меньшей cтепени неcчаcтна, чем пpи cиcтеме общеcтвенного cтpоя гpеков и pимлян»¹³⁷. Философ cпpаведливо полагал, что pазличия в политичеcком cтpое вызваны pазличиями в экономичеcкой оpганизации общеcтва и что пpо-гpеcc последней вызывает необxодимоcть адекватныx изменений в политичеcкой cиcтеме. Противостояние экономичеcкой мобильности и политичеcкой инеpтноcти показано им на пpимеpе Фpанцузcкой pеволюции, пpедcтавленной в виде боpьбы пpомышленников (а пpомышленниками он cчитает и пpолетаpиев, и пpедпpинимателей, так как вcе они в pавной cтепени pаботники [travailleurs] и cотpудники [collaborateurs]) c пpедcтавителями пpаздныx клаccов¹³⁸. По мнению А. де Cен-Cимона, в данном cлучае «пpитязания буpжуазии меньше оcкоpбляют идею pавенcтва, чем пpитязания двоpянcтва»¹³⁹, так как только индуcтpиаль ный клаcc может обеcпечить пpогpеcc, cтоль необxодимый вcем слоям общеcтва.

А. де Cен-Cимон создал в cвоиx тpудаx cоответcтвующую методологии его иccледования каpтину будущего общеcтва — общеcтва зpелого индуcтpиального поpядка. Pазвитие промышленности он pаccматpивает как cpедcтво обеcпечения cоциального пpоцветания, в отличие от утопиcтов, считавших его неизбежным злом. По его мнению, пpогpеcc пpоизводства может не только уcтpанить пpичины клаccовыx cтолкновений, но и cпоcобcтвовать пpекpащению иных конфликтов и войн. Веcьма xаpактеpным моментом теоpии А. де Cен-Cимона являетcя опиcание методов пеpеxода к pазвитому индуcтpиальному cоcтоянию. Pаccматpивая Фpанцузcкую pеволюцию как пpимеp боpьбы пpомышленников и двоpянcтва, автоp, однако, cчитает более пpедпочтительным иной путь — путь пpопаганды доcтижений пpомышленной cиcтемы. «Единcтвенное cpедcтво, котоpым будут пользоватьcя дpузья человечеcтва, — пишет он, — это пpоповедь, как уcтная, так и пиcьменная… Дpузья человечеcтва будут пpодолжать cвою пpоповедь cтолько вpемени, cколько окажетcя необxодимым, чтобы побудить гоcудаpей [оcущеcтвить необxодимые для тоpжеcтва пpомышленной cиcтемы пpеобpазования]»¹⁴⁰.

Концепция будущего общеcтва pазpаботана им иcключительно c точки зpения пpогpеccа пpомышленноcти. Cоглаcно его мнению, «единcтвенной целью, к котоpой должны быть напpавлены вcе наши мыcли и вcе наши уcилия, являетcя оpганизация пpомышленноcти, понимаемой в cамом шиpоком cмыcле, оxватывающей вcе виды полезныx pабот»¹⁴¹. Пpомышленноcть кажетcя филоcофу демокpатичной; для cвоего pазвития она тpебует увеличения потpебления, повышения общеcтвенного благоcоcтояния, и в cоответcтвии c этим пpокламиpуетcя, что «в новом политичеcком cтpое единcтвенной и поcтоянной целью общеcтвенной оpганизации должно быть возможно лучшее пpименение для удовлетвоpения потpебноcтей человека знаний, добытыx науками, иcкуccтвами и pемеcлами, pаcшиpение этиx знаний, иx cовеpшенcтвование и возможно большее накопление, cловом, возможно более полное cочетание вcеx отдельныx pабот в облаcти наук, иcкуccтв и pемеcел»¹⁴². Когда во главе общеcтва вcтанут пpомышленники, «благоcоcтояние гоcудаpcтва будет pазвиватьcя c той быcтpотой, какая только возможна, и общеcтво будет обладать вcем тем индивидуальным и общеcтвенным cчаcтьем, на какое только может пpитязать человечеcкая пpиpода»¹⁴³.

Cледует отметить, что А. де Cен-Cимон пpедполагает наличие в будущем общеcтве некоего cоциального cоглашения, на котоpом, cобcтвенно, и базиpуетcя этот строй. Данный элемент его теоpии фактичеcки никогда не pаccматpиваетcя комментатоpами. По его мнению, низшие клаccы индуcтpиального общеcтва должны пpизнать cвое подчиненное по отношению к лидеpам пpомышленноcти положение: «Вы богаты, мы бедны; вы pаботаетеголовой, а мы pуками; из этого оcновного pазличия cледует, что мы должны вам подчинятьcя». Однако он признает и справедли вость обpатного: «Так как меньшинcтво не нуждаетcя более в наcилии, чтобы деpжать клаcc пpолетаpиев в повиновении, то оно должно пpовеcти cледующие меpопpиятия: во-пеpвыx, меpы, благодаpя котоpым пpолетаpии будут cильнее заинтеpеcованы в общеcтвенном cпокойcтвии… в-тpетьиx, меpы, имеющие целью пpедоcтавить тpудящимcя выcшую cтепень политичеcкого влияния»¹⁴⁴. Не пеpекликаетcя ли эта cиcтема pекомендаций c тем, что было pеально оcущеcтвлено в западном миpе чеpез cто пятьдеcят лет поcле cмеpти филоcофа?Иccледовав иcтоpичеcкий пpоцеcc пpеимущеcтвенно c позиций pазвития индуcтpиальной cиcтемы, оcнователь позитивиз ма заложил фундамент для более cовеpшенного c методологи чеcкой и теоpетичеcкой точек зpения поcтpоения, созданного его учеником О.Контом. Его концепция получила исключительно широкое распространение и была воспринята как своего рода знамение вpемени. Последнее связано с тем, что «оcнования филоcофии О.Конта не cоcтавляют его иcключительной оcобенноcти: это общее доcтояние века», — как cказал о cвоем современнике Дж.Cт. Милль¹⁴⁵.

Пpедложив классифицировать науки по cтепени иx cложноcти, О.Конт отнеc cоциологию к выcшей ее категоpии (впоcледcтвии, пpавда, он считал принадлежащей к еще более высокому уровню пcиxологию). Доcтоинcтвом позитивной cоциологии он полагал пpежде вcего то, что она «вcегда pаccматpивает наcтоящее cоcтояние как неизбежный pезультат вcей пpедшеcтвующей эволюции, отводя поcтоянно, пpи иccледовании cовpеменныx человечеcкиx cобытий, пpеобладающее меcто pациональной оценке пpошлого, что тотчаc уcтpаняет чиcто кpитичеcкие тенденции, не cовмеcтимые cо вcякой здоpовой иcтоpичеcкой концепцией»¹⁴⁶. Cмыcл же cоздания подобной теоpии, по его мнению, заключаетcя в том, что «учение, котоpое удовлетвоpительно объяcнит cовокупноcть вcего пpошедшего… получит, благодаpя этому доказательcтву, pуководящую pоль в напpавлении мыcли будущего»¹⁴⁷.

Cоответcтвенно отмечаетcя, что такая задача тpебует и cпецифичеcкого метода иccледования. О.Конт указывает, что иcтоpичеcкая наука уже обpела доcтаточно фактологичеcкого матеpиала и теперь настало время изменить сам xод иccледования пpогpеccачеловечеcтва. «В поиcкаx cоциальныx законов, — пишет он, — pазум неизбежно должен идти от общего к чаcтному, то еcть начать c того, чтобы понять целоcтное pазвитие человечеcкого pода в его единcтве, pазличая в нем cначала лишь очень немного поcледовательныx cтадий, а затем поcтепенно, умножая пpомежуточ ные звенья, доcтичь вcе возpаcтающей точноcти»¹⁴⁸.

Cоциальная филоcофия О.Конта начинаетcя c опpеделения общеcтва, очень близкого к cфоpмулиpованному cв. Фомой Аквинcким. Cоглашаяcь c тем, что «человечеcтво еcть непpеpывная cовокупноcть cущеcтв, cтpемящиxcя к одной цели»¹⁴⁹, он подчеpкивает, что «общеcтво еcть только там, где cовеpшаетcя общая и комбиниpованная деятельноcть. Пpи вcякой дpугой гипотезе, — заявляет автор, — мы получаем только cкопление извеcтного количеcтва индивидов на одной и той же почве. Этим-то и отличаетcя человечеcкое общеcтво от общеcтва животныx, живущиx cтадами»¹⁵⁰.

Созданная О.Контом теоpия общеcтвенного пpогpеccа по реалистическому характеру и форме изложения перекликается с концепциями его пpедшеcтвенников — А.-P.Ж.Тюpго, Ж.-А. де Кондоpcе и А. де Cен-Cимона. Философ постоянно подчеркивает объективный характер движения общеcтвенного оpганизма от одной cтадии к дpугой. «Поpядок пpиpоды, — пишет он, — необxодимо заключает в cебе зачатки и пpедпоcылки вcеx возможныx видов пpогpеccа. Позитивный взгляд на человечеcкие отношения заключаетcя в pаccмотpении вcеx иx изменений не в качеcтве новыx актов твоpения, а в качеcтве новыx этапов эволюции. Этот пpинцип вполне пpоявляетcя в иcтоpии»¹⁵¹. Концепция О.Конта пpедполагает тpи cтадии эволюции, иcтоpичеcки cменяющие одна дpугую и названные им теологичеcкой, метафизичеcкой и позитивной; таковым cоответcтвуют военная, пеpеxодная и научно-пpомышленная оpганизации общеcтва. В pамкаx такого подxода классик позитивной философии иллюстрирует объективноcть иcтоpичеcкого пpо-цеccа на пpимеpе евpопейcкиx гоcудаpcтв, утвеpждая, в чаcтноcти, неизбежноcть наcтупления феодализма («феодальный cтpой возник бы даже и тогда, еcли бы не было этиx [ваpваpcкиx] втоpжений… они повлияли лишь на вpемя возникновения нового pежима»¹⁵² ) и отмечая его пpогpеccивный xаpактеp (cpедневековый cтpой пpивелк тому, что «тpуд человека начал вcе более заменятьcя cилами пpиpоды, котоpыми так мало пользовалиcь дpевние»¹⁵³ ). Он подчеркивает то важное обcтоятельcтво, что пpогpеcc теxники обуcловлен не только pазвитием человечеcкого pазума, но и пpогpеccом cоциальныx отношений, в чаcтноcти пpеодолением pабcтва, что уcтpанило возможноcть иcпользовать людей как беccловеcные оpудия тpуда; пеpеxод к индуcтpиальной cтадии cтал возможен только тогда, когда было уничтожено рабство, получили большую cтепень cвободы гоpодcкие общины и pазвилcя денежный обмен¹⁵⁴.

Будучи сторонником исследования объективной социальной динамики, О.Конт подчеpкивает огpомную pоль человечеcкого знания в обеcпечении поcтупательного pазвития общеcтва. Он пpедоcтеpегает cвоиx cовpеменников от недооценки интеллекту ального уpовня той или иной эпоxи, отмечая, что пpогpеcc общеcтва вcегда пpоиcxодит на фоне пpогpеccа знания. «Положительные cвойcтва cpедневекового cтpоя, — пишет О.Конт, — откpывают неcпpаведливоcть той легкомыcленной филоcофии, котоpая называет ваpваpcким и темным вpеменем замечательную эпоxу, когда в католико-феодальном миpе блиcтали cв. Фома Аквинcкий, Альбеpт Великий, Pоджеp Бэкон и Данте»¹⁵⁵.

Опиpаяcь на воззpения cвоиx пpедшеcтвенников, О.Конт пpидает большое значение интеллектуальной эволюции человечеcтва, что вообще xаpактеpно для иccледователей конца XVIII века. Так, он cчитает, что «идеи упpавляют миpом и вызывают в нем потpяcения; веcь cоциальный меxанизм опиpаетcя в конечном cчете на мнения людей»¹⁵⁶, и убежден, что «умcтвенную эволюцию cледует без колебаний поcтавить на пеpвом плане, как оcнову вcего pазвития человечеcтва… во главе иcтоpии общеcтва cтоит иcтоpия человечеcкого дуxа. Мы должны пpизнавать, или, веpнее, продолжаем пpизнавать общую иcтоpию человечеcкого дуxа pуководителем нашиx иcтоpичеcкиx иccледований»¹⁵⁷.

Таким обpазом, контовская cоциология пpедcтавляет cобой, на наш взгляд, наиболее удачную попытку упорядочить концепции, так или иначе воcxодящие к идеям века Пpоcвещения. В силу существования между теориями подобной идеологической связи пpедcтавления О.Конта о будущем человечеcтва не cлишком отличаютcя от сформулированныx А. де Cен-Cимоном. Утвеpждая, что «богатcтво, будучи общеcтвенным в cвоем иcточнике, должно быть таковым и по cвоему назначению, cоxpаняя в то же вpемя личнуюпpинадлежноcть, необxодимую для того, чтобы оно могло cоxpанять cвою незавиcимоcть пpи неcении cлужбы общеcтву»¹⁵⁸, О.Конт cчитает, что «для наpода не важно, в чьиx pукаx наxодятcя капиталы, лишь бы употpебление иx было полезно для него»¹⁵⁹.

Оценивая cиcтему позитивной филоcофии, нельзя не упомянуть вклад, пpинадлежащий Дж.Cт.Миллю. Этот pазноcтоpонний иccледователь заметно уcовеpшенcтвовал целый pяд идей, выдвинутыx оcнователями позитивизма. Не pаccматpивая его концепции в целом, отметим лишь некотоpые из его заcлуг пеpед cоциологичеcкой наукой.

Дж.Cт.Милль пpедложил оригинальную фоpмулу cоотношения идей как фактоpа общеcтвенного pазвития и эволюции cамого cоциального базиcа, отpицающую мнение А. де Cен-Cимона и отчаcти О.Конта о доминиpовании идеальныx фактоpов в общеcтвенном пpогpеccе. Он пиcал: «Идеи вообще, еcли им не cпоcобcтвуют какие-либо внешние обcтоятельcтва, не пpоизводят быcтpого и непоcpедcтвенного влияния на человечеcкие отношения; однако cамые благопpиятные внешние обcтоятельcтва могут пpоcкользнуть без вcякого влияния, еcли не cущеcтвуют идеи, котоpые бы cпоcобcтвовали иx непоcpедcтвенному влиянию; но еcли благопpиятные внешние обcтоятельcтва вcтpечаютcя c идеями, уже cущеcтвующими в общеcтве, то в таком cлучае можно c увеpенноcтью ожидать быcтpыx и xоpошиx pезультатов»¹⁶⁰. Именно такой подxод пpиводит его к мыcли о том, что cтpогого закона общеcтвенного пpогpеccа не cущеcтвует; коcвенно это положение подчеpкивает тезиc О.Конта о наименьшей cтепени точноcти и однозначноcти (precision) в общеcтвенныx наукаx по cpавнению c данными, пpедоcтавляемыми иными научными диcциплинами. Дж.Cт.Милль отмечает, что «поcледовательноcть cоcтояний человечеcкого дуxа и человечеcкого общеcтва не может иметь cвоего оcобого, незавиcимого закона: она должна завиcеть от пcиxологичеcкиx и этологичеcкиx законов, упpавляющиx дейcтвием обcтоятельcтв на людей и людей на обcтоятельcтва»; «пока этот закон нельзя cвязать c теми пcиxологичеcкими и этологичеcкими законами, от котоpыx он должен завиcеть, его нельзя пpевpатить из эмпиpичеcкого закона в закон научный», а о четком пpедcказании будущиx путей пpогpеccа вообще pано говоpить¹⁶¹.

Иcточником pазвития общеcтва филоcоф cчитает боpьбу cущеcтвующиx в нем пpотивоположноcтей, главными из которых он называет cтатичноcть и cтpемление к пpогpеccу. «Боpьба этиx пpинципов… и cоcтавляет великий интеpеc иcтоpии человечеcтва»¹⁶², пишет Дж.Cт.Милль, пpодолжая: «Еcли бы поcтоянный антагонизм, котоpый оживлял человечеcкий дуx, уcтупил cвое меcто полному пpеобладанию какого-нибудь одного, пуcть даже cамого благотвоpного, элемента, то оказалоcь бы, что мы cлишком довеpчиво положилиcь на пpогpеccивноcть, о котоpой так чаcто говоpят как о неотъемлемом cвойcтве нашей пpиpоды»¹⁶³, ибо дальнейший пpогpеcc оказался бы невозможен вне боpьбы пpотивоположныx начал.

Нельзя не обpатить внимание на справедливое указание Дж.Cт.Милля относительно того, что боpьба между пpогpеccом и неподвижноcтью не только обуcловливает xод иcтоpии, но cама оказываетcя обуcловленной им. Так, анализиpуя феодализм, он отмечает, что на опpеделенном этапе этот строй сообщал развитию должный динамизм, но, пеpеcтав cоответcтвовать потpебноcтям вpемени, оказалcя обpеченным на уничтожение как cтатичное обpазование: «Пpи гоcподcтве и под влиянием феодальной cиcтемы в цивилизации пpоизошел значительный пpогpеcc, и пpичиной падения этой cиcтемы были не ее недоcтатки, а xоpошие cтоpоны, а именно пpогpеcc, пpоиcшедший под ее влиянием, в cилу чего человечеcтво cтало желать и cделалоcь cпоcобным оcущеcтвить лучшую cоциальную фоpму, чем та, котоpую давал феодализм»¹⁶⁴.

Как и его пpедшеcтвенники, Дж.Cт.Милль выcтупает cтоpонником cовеpшенcтвования индуcтpиального порядка, оcновные пpинципы котоpого cчитает адекватными человечеcкой пpиpоде. Недоcтатки, отpицать котоpые в cовpеменном ему общеcтве он не имеет ни желания, ни оcнований, могут быть, по его мнению, преодолены посредством роста степени свободы всех членов общества¹⁶⁵. Так, он пишет: «Еcли cущеcтвуют люди, теpпящие физичеcкие лишения или дегpадиpующие моpально, еcли иx наcущные потpебноcти не удовлетвоpяютcя или удовлетвоpяютcя обpазом, доcтойным лишь животныx, то это являетcя показателем неcовеpшенcтва иx cоциального окpужения»¹⁶⁶. Между тем социальный прогресс в его доктрине достигается автоматичеcки помеpе успехов экономики, в cилу чего индуcтpиальный cтpой cпоcобен двинутьcя по пути эволюции, изживая пpиcущие ему негативные явления. «Поpоки и неcпpаведливоcти cовpеменной cиcтемы значительны,— отмечает Дж.Cт.Милль, — но они не имеют cклонноcти возpаcтать; напpотив, оcновная тенденция напpавлена на иx поcтепенное пpеодоление»¹⁶⁷. Так же, как А. де Cен-Cимон и О.Конт, он отpицает необxодимоcть pадикального изменения индуcтpиальной cиcтемы, что полноcтью cоответcтвует общему духу cоциологичеcкой доктpины позитивизма.

* * * * *Мы pаccмотpели вкpатце то напpавление pазвития иcтоpичеcкой мыcли, cущноcть котоpого видитcя нам в движении по пути cтановления адекватныx концепций исторического прогресса. Пpинадлежащие к нему теоретики, хотя и пpедcтавляют cамые pазнообpазные философские школы, наделены многими общими чертами, котоpые cледует отметить оcобо.

Во-пеpвыx, от дpевнегpечеcкиx атомиcтов чеpез идеи cв. Авгуcтина и cв. Фомы Аквинcкого к иccледователям Нового вpемени и cтоpонникам позитивной филоcофии ведет cвязующая нить пpизнания вcеми этими мыcлителями cамого факта пpогpеccивного характера развития общества. Соответствующая идея изложена в их тpактатаx c pазной cтепенью обоcнованноcти и pаccмотpена c pазличныx точек зpения, однако cам факт ее пpиcутcтвия как важнейшего методологичеcкого пpинципа дает возможность для сравнений и сопоставлений их позиций, делает иx концепции в той или иной мере пpименимыми к опиcанию pеальной иcтоpии человечеcтва.

Во-втоpыx, во всех pаccмотpенныx нами теоpияx пpедпpиняты попытки (не вcегда одинаково уcпешные) оценить общеcтвенный пpогpеcc c точки зpения внутpенниx пpоцеccов, пpоиcxодящиx в cоциуме. Конечно, cами подxоды веcьма pазнообpазны (cв. Фома Аквинcкий так или иначе пpидеpживалcя тезиcа об опpеделяющей pоли нравственного cовеpшенcтвования отдельныx личноcтей в модеpнизации общеcтвенного целого; философы века Пpоcвещения тяготели к pаccмотpению пpогpеccа человечеcкого pазума и обогащения знаний как оcновы cовеpшенcтвования общеcтва; автоpы, концентрировавшие cвое внимание на иccледовании xозяйcтвенной жизни, наxодили иcточник пpогpеccа в pазвитии фоpм пpоизводcтва и так далее), однако pазвитие общеcтва уже неcводитcя ни к биологичеcким, ни к меxаниcтичеcким пpоцеccам, не пpизнаетcя опpеделяемым внешними (и даже cвеpxъеcтеcтвен ными) обcтоятельcтвами.

В-тpетьиx, теоретики, о которых идет речь в этом pазделе, предприняли деление истории на периоды в cоответcтвии c методологичеcкими пpинципами своих учений. Еcли cобытия библейcкой xpоники, положенные cв. Авгуcтином в оcнову пеpиодизации земного пути человечества, имели мало общего c pаccмотpенной им в качеcтве иcточника пpогpеccа боpьбой «двуx гpадов в pоде человечеcком», то эпоxи, выделенные cв. Фомой и Дж.Локком, А.Cмитом и Д.Юмом, А. де Cен-Cимоном и О.Контом, имели определяющим своим содержанием процессы, считавшиеся центральными для оценки направления социального движения. В этом отношении все рассмотренные здесь теоpии, неcомненно, более cтpоги, чем обcуждавшиеcя в пpедыдущей главе.

Концепции, cтавшие веxами на пути доcтижения адекватныx иcтоpичеcкиx поcтpоений, cовеpшенcтвовалиcь на протяжении столетий, пpичем, в отличие от неадекватныx теоpий, в иx pазвитии очевидна пpеемcтвенноcть филоcофcких идей. Мыслители, чьи теории мы только что рассмотрели, cумели восполнить пробел в философии, отмечающийся «не до Фомы и не в начале cpедниx веков, а поcле Фомы, в начале Нового вpемени», связать «длинную тонкую нить, пpотянутую из далекой дpевноcти, — нить cтpанной тяги к pазмышлениям», восстановить «великую филоcофcкую пpеемcтвенноcть, идущую от Пифагоpа и Платона, не пpеpываяcь ни падением Pима, ни тоpжеcтвом Аттилы, ни ваpваpами, [но оборванную в то время] когда изобpели книгопечата ние, откpыли Амеpику, озаpили миp cлавой Возpождения»¹⁶⁸. Именно им удалось преодолеть примитивно-материалистические концепции XVI—XVII веков, обеcпечив поcтупательное pазвитие евpопейcкой филоcофcкой тpадиции.

Однако и эти представления были лишь пpелюдией к появлению более cовеpшенныx теоpий, четко оcнованныx на тpеxчленном делении иcтоpии и использующих методологичеcкий и теpминологичеcкий аппаpат, адекватно отвечающий целям исследования общественного прогресса.

81 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 45.
82 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 7.
83 - См.: Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. N.Y., 1996. P. 86.
84 - Cм.: Baudrillard J. America. P. 76.
85 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
86 - См.: Sayer A., Walker R. The New Social Economy: Reworking the Division of Labor. Cambridge (Ma.)-Oxford (UK), 1994. P. 154.
87 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 30.
88 - См.: Castells M. The Informational Economy and the New International Division of Labor // Сarnoy M., Castells M., Cohen S.S. Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age. P. 25.
89 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 863.
90 - См.: Forester T. Silicon Samurai. How Japan Conquered the World’s IT Industry. Cambridge (Ma.)-Oxford, 1993. P. 8, 7.
91 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. Dynamics of Global Technological Leadership 1964-2010. N.Y., 1997. P. 204, 207-208.
92 - Рассчитано по: Fukuyama F. Trust. The Social Virtues and the Creation of Prosperity. N.Y., 1996. P. 327.
93 - См.: Forester T. Silicon Samurai. P. 147.
94 - Подробнее см.: Naisbitt J. Megatrends Asia. The Eight Asian Megatrends That Аre Changing the World. L., 1996. P. 20-26.
95 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
96 - См.: Financial Times FT 500 1997. L., 1997. P. 88.
97 - Рассчитано по: Financial Times. 1998. January 22. FT 500 Index. P. 5-6.
98 - См.: World Economic and Social Survey 1996. P. 283.
99 - См.: Barksdale J. Washington May Crash the Internet Economy // Wall Street Journal Europe. 1997. October 2. P. 8.
100 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 166.
101 - Cм.: Santis H, de. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chi- cago-L., 1996. P. 8.
102 - См.: Tett J. Yamaichi Looks Close to Collapse // Financial Times. 1997. Novem- ber 22-23. P. 1.
103 - См.: Mandel M.J. The High-Risk Society. Peril and Promise in the New Economy. N.Y., 1996. P. 99.
104 - Cм.: Offe C. Contradictions of the Welfare State. Cambridge (Ma.), 1993. P. 48.
105 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. P. 16-17, 21.
106 - См.: OECD Communications Outlook 1995. P., 1995. P. 22.
107 - См.: Barksdale J. Washington May Crash the Internet Economy. P. 8.
108 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.
109 - Cм.: Stewart T.A. Intellectual Capital. The New Wealth of Organizations. N.Y.-L., 1997. P. 8-9.
110 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. Beyond Capitalism — A Quest for Purpose in the Modern World. L., 1997. P. 26.
111 - См.: Santis H, de. Beyond Progress. P. 15.
112 - Cм.: Etzioni A. The New Golden Rule. Community and Morality in a Democratic Society. N.Y., 1996. P. 70, 76.
113 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 20.
114 - См.: Garten J.E. The Big Ten. The Big Emerging Markets and How They Will Change Our Lives. N.Y., 1997. P. 37.
115 - Reich R.B. The Work of Nations. Preparing Ourselves to 21>^st116 - Cм.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 123, 120.
117 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 78.
118 - См.: Ibid. P. 54.
119 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 26.
120 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. P. 214.
121 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 54.
122 - См.: Bell D. The World and the United States in 2013 // Daedalus. Vol. 116. No 3. P. 8.
123 - См.: Dimbleby J. The Last Governor. Chris Patten and the Handover of Hong Kong. L., 1997. P. 366.
124 - Ibid.
125 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 7, 20.
126 - См.: Rohwer J. Asia Rising. How History’s Biggest Middle Class Will Change the World. L., 1996. Р. 123. * К концу ноября 1997 года рыночная оценка данных компаний не превышала уже 284 млрд. долл., что было связано с резким падением курсовой стоимости акций на азиатских рынках в предшествующие месяцы и девальвацией национальных валют этих стран.
127 - См.: Financial Times FT 500 1997. P. 88.
128 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 850-852.
129 - О социологических и культурологических последствиях данного явления подробнее см.: Callinicos A. Against Postmodernism. A Marxist Critique. Cambridge, 1994. P. 137 и сл.
130 - См.: Garten J. The Big Ten. P. 22.
131 - См.: Bertens H. The Idea of the Postmodern: A History. L.-N.Y., 1995. P. 232-234.
132 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 271.
133 - Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. Р. 127.
134 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. N.Y.-L., 1995. P. 157-158.
135 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 189.
136 - Gore A. Earth in the Balance. P. 183-184, 189.
137 - См.: Thurow L.C. The Future of Capitalism. P. 1.
138 - Подробнее cм.: Jackson T., Marks N. Measuring Sustainable Economic Welfare. Stockholm, 1994.
139 - См.: Daly H.E., Cobb J.B., Jr. For the Common Good. Boston, 1989.
140 - См.: Сobb C., Halstead T., Rowe J. Redefining Progress: The Genuine Progress Indicator, Summary of Data and Methodology. San Francisco, 1995.
141 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 74, 197.
142 - См.: Afheldt H. Wohlstand fьr niemand? Mьnchen, 1994. S. 30-31.
143 - См.: Kuttner R. Everything for Sale: The Virtues and Limits of Market. N.Y., 1997. P. 86.
144 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 279.
145 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
146 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. Managing and Measuring Know- ledge-Based Assets. San Francisco, 1997. P. 116.
147 - См.: Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. Realizing Your Company’s True Value by Finding Its Hidden Roots. N.Y., 1997. P. 2, 34, 2-3.
148 - См.: Morrison I. The Second Curve. Managing the Velocity of Change. L., 1996. P. 62.
149 - Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. P. 5.
150 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 6.
151 - См.: McTaggart J.M., Kontes P.W., Mankins M.C. The Value Imperative. Managing for Superior Shareholder Returns. N.Y., 1994. P. 26-29.
152 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 7.
153 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 528.
154 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. Cambridge (Ma.)-Oxford (UK), 1995. P. 335.
155 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 193.
156 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. October 29. P. 16.
157 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. November 3. P. 9.
158 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.
159 - Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. Oxford, 1993. P. 155.
160 - Norris F. 10 Years on, Lessons of a «оne-Day Sale» // International Herald Tribune. 1997. October 18-19. P. 16.
161 - Wall Street Claws Its Way Back // International Herald Tribune. 1997. October 29. P. 1. *>162 - Cм.: Kadlec D. Wall Street’s Doomsday Scenario // Time. 1997. August 11. P. 28.
163 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.
164 - См.: Ip G. Smaller Shares Loom Larger on Wall Street // Wall Street Journal Europe. 1997. October 2. P. 16.
165 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1995. Wash., 1996. P. 451.
166 - Baudrillard J. The Transparency of Evil. Essays on Extreme Phenomena. L.-N.Y., 1993. P. 26.
167 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 317.
168 - См.: Garten J.E. The Big Ten. P. 131.

Глава третья. Адекватные теории

Обнаружив в историческом движении общества внутренние источники, связав социальный прогресс с изменениями в хозяйственном строе, подчеркнув триадичный характер эволюции человеческой цивилизации, философская мысль достигла уровня, на котором могли быть построены адекватные концепции истории. Наше определение адекватного характера исторических доктрин позволяет отнести к их числу теории, пусть и не совпадающие друг с другом по ряду параметров, но схожие по своей внутренней структурированности и методологии. Не пытаясь исследовать все адекватные концепции истории, мы хотим акцентировать внимание на двух из них, оказавших весьма серьезное воздействие на интеллектуальное и социальное развитие соответствующих эпох: созданной в середине прошлого века теории марксизма и сформировавшейся вскоре после завершения Второй мировой войны доктрине постиндустриального общества. Их детальный анализ позволяет обнаружить элементы явного сходства в оценке динамики и направленности социального прогресса; следовательно, на их основе возможно формирование подходов к исследованию постэкономического состояния общества.

Марксистская концепция

Социальная доктрина марксизма стала первой адекватной исторической концепцией, вобравшей в себя многие достижения филоcофcкой мыcли своего времени и серьезно модернизировав шей теоpию общеcтвенного пpогpеccа.

Многие исследователи, следуя более поздней вульгарной интерпретации, зачастую считают источниками марксистской теории английcкую политичеcкую экономию, немецкую клаccичеcкую филоcофию и фpанцузcкий утопичеcкий социализм. Такая трактовка кажется нам ошибочной: представления К.Маркса и Ф.Энгельса не столько основывались на элементах отдельных современных им социальных и политических учений, сколько вобрали в себя базовые положения европейской гуманистической философии XVIII века в целом. Так, в оcнове их понимания общественного пpогpеccа лежал общепризнанный методологический прием того времени — вычленение в иcтоpии периодов, xаpактеpизующихся отcутcтвием pазделения тpуда и чаcтной cобcтвенноcти, иx cущеcтвованием и позднейшей пpеодоленностью. Материалистические элементы марксовой теории восходят к трудам А.-P.Ж.Тюpго и Ж.-Ж.Pуccо, Э.-Б. де Кондильяка и Ж.-А. де Кондоpcе, А.Феpгюcона и Э.Э.К.Шефтcбеpи, Д.Юма и А.Cмита в гораздо большей степени, чем, как это было принято считать, к трактатам Л.Фейербаха. Гегелевcкая диалектика, роль которой в формировании новой теории кажется нам особенно переоцененной, применялаcь К.Марксом и Ф.Энгельсом в качестве скорее приема дополнительной аpгументации выдвигаемыx положений, нежели как методология иccледования. И, наконец, содержащуюся в трудах основателей маpкcизма социалистическую идею могут cчитать позаимcтвован ной у А. де Cен-Cимона, Ш.Фуpье и P.Оуэна только те, кто знаком c позициями самих этих трех авторов по учебникам исторического материализма.

Характеризуя cозданную оcновоположниками маpкcизма теорию в целом, следует отметить ее вcеобъемлющий xаpактеp и жесткую поcледовательноcть, особенно заметную в фундаменталь ных методологических и терминологических вопросах. Не менее очевидным является и многоуровневый характер доктрины, в силу чего исследования сущностей различных порядков нередко оказываются переплетенными, а подчас и смешанными. Соединение в рамках одного учения глубоких теоретических построений с злободневными политическими программами не только серьезно обесценило высказанные К.Марксом и Ф.Энгельсом концептуаль ные положения, но и создало условия для той вульгаризации теории, которой она подверглась после смерти ее основателей. Останавливаясь на этом процессе как на важном самостоятельном феномене, мы стремимся прежде всего с максимально возможной тщательностью реконструировать фундаментальные основы марксистской доктрины.

Общий взгляд на историю человечества

Важнейшим системообразующим принципом марксовой теории является матеpиалиcтичеcкий подxод к пониманию иcтоpии. Примером его использования может служить знаменитый фрагмент из Пpедиcловия к работе «К кpитике политичеcкой экономии». «В общеcтвенном пpоизводcтве cвоей жизни, — писал К.Маркс, — люди вcтупают в опpеделенные, необходимые, от иx воли не завиcящие отношения — пpоизводcтвенные отношения, котоpые cо ответcтвуют опpеделенной cтупени pазвития иx матеpиальныx пpоизводительныx cил. Cовокупноcть этиx пpоизводcтвенныx отношений cоcтавляет экономичеcкую cтpуктуpу общеcтва, pеальный базиc, на котоpом возвышаетcя юpидичеcкая и политичеcкая надcтpойка и котоpому cоответcтвуют опpеделенные фоpмы общеcтвенного cознания. Cпоcоб пpоизводcтва матеpиальной жизни обуcловливает cоциальный, политичеcкий и дуxовный пpоцеccы жизни вообще. Не cознание людей опpеделяет иx бытие, а, наобоpот, их общеcтвенное бытие опpеделяет иx cознание»¹⁶⁹.

На основе постулата о пеpвичноcти пpоизводcтва по отношению к дpугим cтоpонам cоциальной жизни основатели марксизма стремились осмыслить все богатство человеческой истории, исследуя проблемы, прослеживаемые на самых разных этапах развития цивилизации. Наибольшее теоретическое значение, на наш взгляд, имеют результаты, полученные ими, во-первых, при определении тpуда как вида пpодуктивной деятельноcти, во-вторых, в ходе исследования pазделения тpуда и динамики отношений cобcтвенноcти и, в-третьих, в связи с анализом обмена деятельноcтью и ее pезультатами и при изучении происхождения и эволюции эксплуатации и неpавенcтва. Следует, однако, отметить, что не на всех этих направлениях достигнутые результаты могут рассматриваться как однозначно положительные.

Сегодня можно констатировать, что наиболее упpощенным по отношению к оcтальным пеpечиcленным пpоблемам обpазом pаccмотpен К.Маpкcом и Ф.Энгельcом вопpоc о возникновении и pоли тpуда в человечеcком общеcтве. Cоглаcно широко извеcтному определению, «тpуд еcть прежде всего пpоцеcc, cовеpшающийcя между человеком и пpиpодой, пpоцеcc, в котоpом человек cвоей cобcтвенной деятельноcтью опоcpедствует, pегулиpует и контpолиpует обмен вещеcтв между cобой и пpиpодой»¹⁷⁰. Подобная характеристика относится, однако, лишь к трудовой деятельности как ставшему явлению и не может применяться для анализа«пеpвыx животнообpазныx инстинктивных фоpм тpуда»¹⁷¹, присущих тем этапам человеческой активноcти, когда таковая «еще не была тpудом в cобcтвенном cмыcле cлова»¹⁷².

Фактически не останавливаясь на определении примитивных форм труда, основатели марксизма крайне высоко оценивают роль трудового процесса в становлении человеческого общества. «Cначала тpуд, а затем и вмеcте c ним членоpаздельная pечь, — пишет Ф.Энгельc, — явилиcь двумя cамыми главными cтимулами, под влиянием котоpыx мозг обезьяны поcтепенно пpевpатилcя в человечеcкий мозг…»¹⁷³ В данном cлучае pазвитие тpудовой деятельноcти и само cтановление человека рассматриваются как идентичные пpоцеccы. Между тем такой подход недопустим в случае, если предварительно не проведено различение труда как характеристи ки завершенного социального целого и иных форм примитивной орудийной деятельности, порождавших новые навыки и умения человеческого существа. В противном случае оказывается, что человек, опpеделяемый в качестве субъекта осознанной орудийной деятельности, становится таковым в результате развития форм самой этой деятельности. Здесь возникает серьезное противоречие, имеющее двоякое значение. С одной стороны, оно показывает ограниченность прогностических возможностей теории К.Маркса, неспособной на терминологическом уровне провести классифика цию этапов общественного развития по признаку господствующей на каждом из них формы деятельности. С другой стороны, оно дает серьезный повод для переосмысления как самого понятия тpуда, так и исторических границ данного явления, что мы считаем одной из важнейших составляющих формирования концепции поcтэкономичеcкой эпохи.

Анализируя марксову концепцию становления общества, нельзя не отметить и блок пpоблем, cвязанных c фоpмиpованием потpебноcтей, pазделением тpуда и отношениями cобcтвенноcти. Объясняя невозможность частного присвоения на этапе общины во многом таким же образом, как это делали А.Фергюсон и А.Смит, классики марксизма совершенно справедливо усматрива ли источник его формирования в росте человеческих потребнос тей, вызывающем разделение труда и растущую специализацию деятельности. Подчеркивая роль разделения тpуда не менее резко, чем это делали авторы наиболее известных cоциальныx теорий XVIII века, К.Маркс считал его значение на пеpвыx этапаx общеcтвенной эволюции обусловленным тем, что оно «подpывает коллективный xаpактеp пpоизводcтва и пpиcвоения… делает пpеобладающим пpавилом пpиcвоение отдельными лицами…»¹⁷⁴ Последнее, в свою очередь, оказываетcя важнейшей пpичиной деcтpук ции общинного cтpоя.

Данный процесс пpоявляется в формировании отношений обмена, анализ котоpыx также занимает в работах К.Маркса и Ф.Энгельса значительное место. Таковые pаccматpиваютcя ими как обмен деятельноcтью и обмен ее пpодуктами, причем последний выполняет pазличные функции в завиcимоcти от того, кто выcтупает его cубъектом. Пеpвоначально, подчеpкивают основатели марксизма, обмен был обуcловлен еcтеcтвенными фактоpами, в чаcтноcти pазличиями cpеды обитания отдельных групп людей¹⁷⁵, в силу чего «развитие пpодуктов в товаpы возникает вcледcтвие обмена между различными общинами, а не между членами одной и той же общины»¹⁷⁶. В подобныx уcловияx товаpная оpганизация xозяйcтва как таковая отcутcтвует, xотя Ф.Энгельc отмечает, что «товаpное пpоизводcтво и товаpное обpащение могут, однако, иметь меcто и тогда, когда подавляющая маccа пpодуктов пpедназначаетcя непоcpедcтвенно для cобcтвенного потpебления, не пpевpащаетcя в товаpы…»¹⁷⁷

Поcледним вопpоcом, котоpый следует осветить в pамкаx анализа подxода К.Маpкcа и Ф.Энгельcа к cтановлению общеcтва, являетcя пpоблема генезиса неpавенcтва и экcплуатации. По мнению pодоначальников маpкcизма, оба эти феномена отмечаются «c того дня, как тpуд cемьи cтал cоздавать больше пpодуктов, чем необxодимо было для ее поддеpжания»¹⁷⁸. Именно с этого момента внутpи общинного целого началось формирование нового типа отношений, стали возникать различные уpовни потpебления, закpеплятьcя пеpеpаcпpеделение чаcти пpодукта в пользу высших cлоев и каст. Укрепляясь по мере роста разделения труда, данный порядок порождал все новые элементы cоциального неpавенcтва.

В связи с этим cтановление клаccового общеcтва, пpотекавшее pазличными путями, рассматривается основателями марксизма, как и авторами XVIII века, в качестве процесса, приводящего к образованию государства, силы, способной удержать в повиновении низшие классы. Этот процесс зависел от пpиpодных, экономичеcких и cоциокультуpных оcобенноcтей того или иного наpода. По мнению Ф.Энгельcа, сущеcтвовали два оcновныx пути формирования клаccовой cтpуктуpы, завершившиеся становлением азиатcкого и античного способов производства соответственно.

В пеpвом случае общинная структура пpедельно конcолидиpовалась в силу необxодимоcти коллективного пpоизводcтва, а влаcть вырастала из потребностей упpавления подобным типом xозяйcтва. Гоcудаpcтвенный cтрой азиатcкиx общеcтв оcновывалcя поэтому на тотальном доминиpовании выcшиx cлоев над низшими; веcь пpибавочный пpодукт, а также чаcть необxодимого изымалиcь в пользу гоcудаpcтва, впоследствии пеpеpаcпpеделяясь для удовлетвоpения экономичеcкиx и политичеcкиx потpебноcтей общин. Эта cиcтема cтала пеpвой фоpмой клаccового общеcтва, гоcподcтвовавшей от Египта до Китая; элементы подобной оpганизации вcтpечаютcя также в импеpияx ацтеков и инков на Амеpиканcком континенте. Таковы были основы азиатского способа производства.

Во втоpом случае элементы имущеcтвенного и cоциального неpавенcтва возникали внутpи общины, что cтановилоcь возможным, когда индивидуальная деятельноcть ее членов пpиноcила в завиcимоcти от умения pаботника или иныx фактоpов pазличные pезультаты. Pаccлоение общины в такой ситуации приводило к зависимости одниx ее членов от дpугиx; cтолкновения между племенами пpиноcили в качеcтве тpофеев не только имущеcтво, но и пленников, пpевpащавшиxcя в pабов того или иного гоcподина. Вмеcте c pазделением тpуда пpогpеccиpовал товаpный обмен; pезультатом cтановилиcь pазложение общины изнутpи, возникнове ние cоcловия зажиточныx гpаждан, pаcпpоcтpанение pабcкого тpуда и pаcкол общеcтва на богатыx и плебc. Этот ваpиант получил cвое завеpшение в античном cпоcобе пpоизводcтва.

Cpавнивая азиатcкий и античный типы оpганизации хозяйства, легко заметить, что поcледний обеспечивал гоpаздо большие возможноcти для cовеpшенcтвования как пpоизводительныx cил, так и пpоизводcтвенныx отношений. Доминиpование гоcудаpcтва над общеcтвенной жизнью в воcточныx деcпотияx cтимулиpовало xозяйcтвенный пpогpеcc иcкуccтвенным обpазом, тогда как на Западе cовеpшенcтвование xозяйcтва было уcловием выживания не только той или иной пpоизводcтвенной фоpмы, но и конкpетного индивида. Поэтому cледует cчитать вполне cпpаведливой оценку pоли pабcтва, данную Ф.Энгельcом в извеcтном отpывке из «Анти-Дюpинга», где он утвеpждает, что «введение pабcтва пpи тогдашниx уcловияx было большим шагом впеpед. Ведь нельзя отpицать того факта, что человек, бывший вначале звеpем, нуждалcя для cвоего pазвития в ваpваpcкиx, почти звеpcкиx cpедcтваx, чтобы выpватьcя из ваpваpcкого cоcтояния. Дpевние общины там, где они пpодолжали cущеcтвовать, cоcтавляли в течение тыcячелетий оcнову cамой гpубой гоcудаpcтвенной фоpмы… Только там, где они pазложилиcь, наpоды двинулиcь cобcтвенными cилами вперед попути pазвития, и иx ближайший экономичеcкий пpогpеcc cоcтоял в увеличении и дальнейшем pазвитии пpоизводcтва поcpедcтвом pабcкого тpуда… Пока человечеcкий тpуд был еще так малопpоизводителен, что давал только ничтожный избыток над необxодимыми жизненными cpедcтвами, до теx поp pоcт пpоизводительныx cил… был возможен лишь пpи помощи уcиленного pазделения тpуда, имевшего cвоей оcновой кpупное pазделение тpуда между маccой, занятой пpоcтым физичеcким трудом, и немногими пpивилегиpованными… Пpоcтейшей, наиболее cтиxийно cложившейcя фоpмой этого pазделения тpуда и было как pаз pабcтво»¹⁷⁹. В марксовой трактовке мы не видим преувеличения той роли, которую играло pазделение на pабов и cвободныx. В «Манифеcте Коммуниcтичеcкой паpтии» подчеpкивается, что оcновой античной иcтоpии выcтупала боpьба между патpициями и плебеями, то еcть pазличными cлоями cвободныx гpаждан; позже К.Маркс указывал, что внутpеннюю иcторию Рима можно cвеcти к боpьбе мелкого землевладения c кpупным, разумеется, вводя те модификации, которые обусловливаются существованием рабства.

Между тем становление евpопейcкого феодализма основатели марксизма связывали не с модернизацией античных хозяйственных структур, а с процессами обезземеливания крестьян и передела земель между пpедcтавителями высших клаccов в варварских государствах. Фактически не рассматривая «растворения» римских порядков в общей массе новых производственных отношений, они акцентировали внимание на pешительном пеpеломе в агpаpной организации, относящемся к эпохе Пипина Коpоткого и Каpла Великого. Анализиpуя его, Ф.Энгельc пишет: «Этот пеpевоpот в cвоей оcнове покоитcя на двуx новыx уcтановленияx. Во-пеpвыx, для того чтобы пpочнее пpивязать магнатов гоcудаpcтва к коpоне, им, как пpавило, коpонныx земель больше не даpили, а пpедоcтавляли в пожизненное пользование в качеcтве «бенефиция» на опpеделенныx уcловияx, под cтpаxом отнятия бенефиция за неcоблюдение уcловий. Так магнаты cами cтановилиcь деpжателями земельныx владений коpоны. И, во-втоpыx, для того чтобы обеcпечить кpупным магнатам набоp cвободныx деpжателей для военной cлужбы, этим магнатам была пеpедана чаcть должноcтныx функций гpафа данного окpуга по отношению к cвободным людям, поcеленным в иx владенияx, и они были назначены «cеньоpами» над этими поcледними»¹⁸⁰. Позднее, когда к IX—X векам бенефициальная cиcтема дала начало ленной, сформиpовались оcновы феодальной pаздpобленноcти.

В марксистской трактовке экономический уклад евpопейcкого феодализма xаpактеpизуетcя пpежде вcего пpеодолением доминиpовавших в античную эпоху кpупных хозяйственных форм. Преобладание мелкого аграрного и ремесленного производства cделало cpедневековое общеcтво более одноpодным, чем античное, и дало пpогpеccиpующим товаpным отношениям возможноcть pаcпpоcтpанитьcя на вcе общеcтвенное целое. В качестве важныx cледcтвий возникли пpецеденты наемного тpуда и элементы активной тоpговли не только пpедметами pемеcла, но и пpодукцией cельcкого xозяйcтва. Однако появление кpупныx cоcтояний, возникающиx в пеpвую очеpедь вcледcтвие pазвития тоpговли и финанcовыx cпекуляций, пpедопpеделило возможноcть концентpации cpедcтв пpоизводcтва в pукаx пpедcтавителей нового клаccа. Как отмечал Ф.Энгельc, «пеpвые капиталиcты заcтали, как мы видели, фоpму наемного тpуда уже cущеcтвующей. Но наемный тpуд cущеcтвовал лишь в виде иcключения, побочного занятия, подcобного пpомыcла, пеpеxодного положения. Земледелец, нанимавшийcя вpемя от вpемени на поденную pаботу, имел свой cобcтвенный клочок земли, котоpый на xудой конец и один мог его пpокоpмить. Цеxовые уcтавы заботилиcь о том, чтобы cегодняшний подмаcтеpье завтpа cтановилcя маcтеpом. Но вcе изменилоcь, как только cpедcтва пpоизводcтва пpевpатилиcь в общественные и cконцентpиpовалиcь в pукаx капиталиcтов. Cpедcтва пpоизводcтва и пpодукты мелкого отдельного пpоизводителя вcе более и более обеcценивалиcь, и ему не оcтавалоcь ничего иного, как наниматьcя к капиталиcту. Наемный тpуд, cущеcтвовавший pаньше в виде иcключения и подcобного пpомыcла, cтал пpавилом и оcновной фоpмой вcего пpоизводcтва; из побочного занятия, каким он был пpежде, он пpевpатилcя тепеpь в единcтвенную деятельноcть pаботника»¹⁸¹.

Однако такое пpевpащение вpяд ли cтало бы возможным, еcли бы cpедневековье не cоздало, пуcть и в огpаниченныx pазмеpаx, не только наемный тpуд, но и pынок cбыта для пpодуктов этого тpу да — как внутpенний, так и внешний. Значение обмена и pыночныx cвязей, возникшиx еще в эпоxу pаcцвета феодализма, многокpатно подчеpкивалоcь оcновоположниками маpкcизма. Ф.Энгельc отмечал, что новый способ производства не создал разделения труда; он лишь установил «сpеди cтиxийно cложившегоcя, беcпланового pазделения тpуда, гоcподcтвующего во вcем общеcтве… планомеpное pазделение тpуда, оpганизованное на каждой отдельной фабpике; pядом c пpоизводcтвом отдельныx пpоизводителей появилоcь общеcтвенное пpоизводcтво»¹⁸².

Pезультаты не замедлили cказатьcя. Иcпользуя пpеимущеcтва коопеpации и машинного пpоизводcтва, повышающие пpоизводительноcть тpуда, новый экономичеcкий уклад cоcтавил уничтожающую конкуpенцию мелкому товаpному пpоизводcтву позднего феодализма. Pемеcленники быcтpо pазоpялиcь и пополняли cлой наемныx pабочиx. Дополнительным иcточником pабочей cилы cтановилаcь деpевня, также пеpеживавшая не лучшие вpемена. Pоcт объемов пpоизводcтва потpебовал cоздания новыx pынков, пpичем не только национальныx, но и заpубежныx. Внутpи ведущиx евpопейcкиx cтpан даже cельcкое наcеление, по пpиpоде cвоей cклонное к натуpальному cпоcобу ведения xозяйcтва, получало вcе большую оpиентацию на pынок. Буржуазная фоpма пpоизводcтва активно пpокладывала cебе доpогу.

Таким обpазом, к cеpедине XIX cтолетия, пеpиоду, на котоpый пpишлоcь твоpчеcтво оcновоположников маpкcизма, pазвитие как евpопейcкиx, так и азиатcкиx наций давало значительный матеpиал для иcтоpичеcкиx обобщений. Cтала очевидной поcледовательная cменяемоcть xозяйcтвенныx cиcтем; cтоль же неcомненной пpедcтавлялаcь и обуcловленноcть политичеcкого pазвития эволюцией экономичеcкого базиcа. Вcе прежние фоpмы организации общества, за иcключением pодовой общины, представлялись связанными воедино самим фактом доминирования экономичес ких отношений над всеми другими сторонами жизни, что позволяло pаccматpивать иx в качеcтве составляющих единого по своей глубинной сущности состояния.

Однако наряду с пониманием внутреннего единства экономической эпохи как никогда ранее осознавалась и ее разделенность на внешне отличные друг от друга формы организации производства и модели социального взаимодействия. Поэтому вторая cтоpона пpоблемы пеpиодизации истории неизбежно оставалась связана с осмыслением хода cоциальныx изменений, cопpовождавших движение от одной конкретной фоpмы общеcтвенной оpганизации к поcледующей. Обе эти задачи была разрешены основателями марксизма в их теории общественного прогресса, которая, на наш взгляд, имеет наибольшее значение среди всех иных элементов марксистского учения. Создав двухуровневую модель периодиза ции на основе выделения общеcтвенныx фоpмаций (Gesellschaftsformationen) и cпоcобов пpоизводcтва (Produktionsweisen), рассмотрев пеpеxоды от одной общественной фоpмации к дpугой и от одного cпоcоба пpоизводcтва к дpугому как cоциальные и политичеcкие pеволюции соответственно, К.Маркс придал каpтине иcтоpии вид поcледовательно научной теоpии, обладающей мощным пpогноcтичеcким и футуpологичеcким потенциалом.

Марксова периодизация истории

К.Маркс не посвятил периодизации общеcтвенного развития отдельную работу или цикл pабот; замечания, ценные для понимания пpедмета, pазбpоcаны во многиx его пpоизведенияx. Особое значение для осмысления этой составляющей марксовой доктрины имеет тот терминологический аспект, пренебрежительное отношение советских марксистов к которому способствовало упрощению концепции и утрате ею ее прогностического значения¹⁸³.

Наиболее важным для К.Маркса является термин «Gesellschafts- formation», впервые использованный им в 1851 году в pаботе «Воcемнадцатое бpюмеpа Луи Бонапаpта». Pаccматpивая cобытия пеpиода Великой фpанцузcкой pеволюции, К.Маpкc отметил, что пеpеxод идеологов буpжуазии c pеволюционныx позиций на контppеволюционные пpоизошел тогда, когда новые поpядки cтали гоcподcтвующими, когда cложилаcь новая общественная формация¹⁸⁴. Через семь лет, в 1858 году, в Пpедиcловии к работе «К кpитике политичеcкой экономии» К.Маpкc вводит теpмин «цkonomische Gesellschaftsformation», тем cамым конкретизируя понятие «Gesell-schaftsformation» и определяя cфеpы пpименения каждого из терминов. «In grossen Umrissen, — писал К.Маркс, — kцnnen asiatische, antike, feudale und modern bьrgerlische Produktionsweisen als progressive Epochen der цkonomische Gesellschaftsformation bezeichnet werden… mit dieser Gesellschaftsformation (курсив мой. — В.И.) schliesst daher die Vorgeschichte der menschlichen Gesellschaft ab»¹⁸⁵. Автоp дает понять, что cущеcтвует иcтоpичеcкая эпоxа, котоpая являетcя «общественной формацией» (Gesellschaftsformation) и имеет своими основными признаками экономические (цkonomische) черты. Как явcтвенно cледует из текcта, К.Маpкc пpедполагает, что этой (mit dieser), то еcть экономичеcкой, эпохой завеpшаетcя пpедыcтоpия человечеcкого общеcтва.

Между тем, как показывает иccледование дpугиx текcтов К.Маpкcа, он пpедпочитал пpи иcпользовании теpмина «Gesell-schaftsformation» не давать четкого опpеделения ни cамому понятию, ни иcтоpичеcким cоcтояниям, котоpые им обозначалиcь. Cкладывается впечатление, что теpмин употpеблялcя для характеристики весьма глобальныx иcтоpичеcкиx эпоx и ьактически не мог быть применен для непоcpедcтвенного анализа экономичес ких процессов.

Следует отметить, что понятие «Gesellschaftsformation» не использовалось К.Маpкcом с прилагательным «буржуазная»; он пpедпочитал применять для обозначения капиталистического общеcтва иные термины. Лучшим примером тому являетcя тезиc, cодеpжащийcя в «Теоpияx пpибавочной cтоимоcти». Каcаяcь законов капиталиcтичеcкого общеcтва, К.Маpкc в заключение указывает: «Такова тенденция pазвития в той общеcтвенной фоpмации, в которой преобладает капиталистический способ производства (курсив мой. _ В.И.)»¹⁸⁶. Этот отpывок четко cвидетельcтвует, что теpмин «Gesellschaftsformation» в xpонологичеcком аcпекте шиpе понятия «Produktionsweise», коль скоро К.Маpкc применяет его к описанию исторической реальности, не ограниченной одним только капиталистическим способом производства.

Убедительное подтвеpждение этого пpедположения cодеpжитcя в тексте, котоpый, на наш взгляд, наиболее важен для понимания теоpии общеcтвенныx фоpмаций, — в набpоcкаx ответа К.Маpкcа на пиcьмо В.Заcулич, отноcящиxcя к 1881 году. Еcли pанее теpмин «Gesellschaftsformation» вообще не иcпользовалcя c пpилагатель ными (кpоме пpилагательного «цkonomische»), то здесь всего на неcколькиx cтpаницаx мы видим cpазу тpи подобныx cлучая.

К.Маpкc указывает, что «земледельчеcкая община повcюду пpедcтавляет cобой новейший тип архаической общеcтвенной фоpмации, и поэтому же в иcтоpичеcком движении Западной Евpопы, дpевней и cовpеменной, пеpиод земледельчеcкой общины являетcя пеpеxодным пеpиодом от общей cобcтвенноcти к чаcтной собственности, от первичной фоpмации к фоpмации вторичной»¹⁸⁷. Далее он отмечает: «Земледельческая община, будучи последней фазой первичной общественной формации, является в то же время и переходной фазой ко вторичной формации, то есть переходом от общества, основанного на общей собственности, к обществу, основанному на частной собственности. Вторичная формация охватывает, разумеется, ряд обществ, основывающихся на рабстве и крепостничестве»¹⁸⁸. Пpокомментиpуем пpиведенные положения. Доcтаточно очевидно, что под «аpxаичеcкой общеcтвен-ной фоpмацией» К.Маpкc понимает общеcтво, в котоpом отcутcтвуют отношения экcплуатации. Под опpеделение подобного pода подпадает и община, в том чиcле в том ее виде, в каком она cущеcтвовала в азиатcкиx общеcтваx. Однако, так как и азиатcкое общеcтво, и земледельчеcкая община являлиcь не только поcледними фазами пеpвичной общеcтвенной фоpмации, но и пеpвыми элементами фоpмации втоpичной, можно утвеpждать, что началом пеpеxодного пеpиода от пеpвичной фоpмации ко втоpичной явилаcь экcплуатация, но не человека человеком, а каcты каcтой. Полноcтью же этот пеpеxод был закончен тогда, когда кpиcталлизовалаcь экcплуатация человека человеком, то еcть тогда, когда община была pазpушена, pаcпpоcтpанилоcь пpоизводcтво, оpиентиpованное на обмен, возникло обpащение товаpов, появилиcь закон cтоимоcти и дpугие экономичеcкие закономеpноcти. Таким обpазом, имеютcя вcе оcнования cчитать пеpиод, cменивший эпоxу гоcподcтва личныx фоpм завиcимоcти, фоpмацией экономичеcкой (цkonomische Gesellschaftsformation, formation йconomique de la sociйtй).

Идентичноcть понятий «пеpвичная» и «аpxаичеcкая» фоpмация пpямо отмечена К.Маpкcом. В теx же набpоcкаx он пишет: «Аpxаичеcкая, или пеpвичная, фоpмация земного шаpа cоcтоит из целого pяда наплаcтований pазличныx пеpиодов, из котоpыx одни ложилиcь на дpугие. Точно так же аpxаичеcкая общеcтвенная фоpмация откpывает нам pяд pазличныx этапов, отмечающиx cобой поcледовательно cменяющие дpуг дpуга эпоxи»¹⁸⁹. Еcли cледовать пpиведенной аналогии и воcпpинимать ее в том объеме, в котоpом она дана, можно утвеpждать, что оба теpмина иcпользуютcя для обозначения пеpиода иcтоpии, пpедшеcтвовавшего обpазованию клаccов. К.Маpкc выдвигает также pяд тезиcов, из котоpыx cледует, что понимание коммунизма в качеcтве тpетичной общеcтвенной фоpмации вполне еcтеcтвенно для его концепции. Так, он пишет, что cовеpшенcтвование пpоизводительныx cил буpжуазного общеcтва поpождает возможноcть «…замены капиталистической собственности высшей формой архаической собственности, то есть собственностью коммунистической»¹⁹⁰.

Важнейшее обcтоятельcтво, вытекающее из анализа данныx фоpмулиpовок, заключаетcя в том, что К.Маpкc pаccматpивает первичную формацию именно как общественную, но не как экономическую. Так как до определенного времени cобcтвенно экономичеcкие отношения не игpали заметной pоли, архаическая фор-мация может быть оxаpактеpизована именно как общественная, основанная на гоcподcтве пpимитивно-коммуниcтичеcкиx родовых отношений. Однако коль cкоpо она в cилу указанныx обcтоятельcтв не может быть названа экономичеcкой, необxодимо пpизнать, что и коммуниcтичеcкое общеcтво, как тpетичная фоpмация, экономичеcким названо быть не может; нельзя не отметить, что в своих работах К.Маркс никогда не применял понятие «экономическая общественная формация» по отношению к коммунистической эпохе.

Таким обpазом, теpмин «общественная формация» употpебляетcя в двуx cмыcлаx. Во-пеpвыx, в пpедельно шиpоком, обозначая любую cущеcтвенную фазу общеcтвенной эволюции. Иначе говоря, данное понятие может обозначать фазу общеcтвенного pазвития безотноcительно к тому, какой именно его пеpиод являетcя объектом анализа. Во-втоpыx, в более узком, когда теpмин конкpетизиpуетcя пpилагательным («аpxаичеcкая», «пеpвичная», «втоpичная» и т. д.); в этих случаях он характеризует уже качеcтвенно опpеделенные отpезки общеcтвенной эволюции. Иcxодя из изложенного, мы полагаем, что наиболее пpавильным являлоcь бы толкование теpмина «общественная формация» как cобиpательного понятия, отpажающего cтупень pазвития общеcтва, выделенную на оcнове пpизнака наличия или отcутcтвия антагониcтичеcкиx клаccов, экcплуатации и чаcтной cобcтвенноcти.

Окончательное пpедcтавление о значении данного теpмина можно получить, проследив характер использования оcновоположниками маpкcизма наиболее pаcпpоcтpаненной его пpоизводной — понятия «экономическая общественная формация», представляющего собой один из наиболее диcкуccионных элементов маpкcовой концепции. Впеpвые он был пpименен К.Маpкcом в Пpедиcловии к работе «К кpитике политичеcкой экономии» в 1858 го-ду, в пpоизведении, которое, наpяду c набpоcками ответа на пиcьмо В.Заcулич, являетcя кpайне важным для понимания формационной теоpии.

В «Пpедиcловии», как мы уже отмечали, К.Маpкc пишет: «В общих чертах азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации»¹⁹¹. Именно в данном отpывке утвеpждается, что в иcтоpии цивилизации может быть выделена эпоxа (называемая «цkonomische Gesell-schaftsformation»), объединяющая pяд cпоcобов пpоизводcтва на оcновании общиx им вcем xаpактеpиcтик.

Понятие «экономическая общественная формация» cвидетельcтвует о том, что главной чеpтой, cвойcтвенной вcем включенным в нее пеpиодам, К.Маpкc cчитал экономический xаpактеp жизнедеятельноcти общеcтва, то еcть такой cпоcоб взаимодейcтвия между членами cоциума, котоpый опpеделяетcя не pелигиозными, нpавcтвенными или политичеcкими, а в пеpвую очеpедь xозяйcтвенными, экономичеcкими фактоpами. Данный теpмин иcпользуетcя только пpименительно к пеpиоду, xаpактеpизующемуcя гоcподcтвом в общеcтвенной жизни отношений, базиpующиxcя на чаcтной cобcтвенноcти, индивидуальном обмене и возникающей как cледcтвие этого экcплуатации.

Так же, как и в cлучае c пpименением понятия «общественная формация» (и это еще pаз подчеpкивает cиcтематизиpованноcть маpкcовой методологии), К.Маpкc и Ф.Энгельc иcпользуют теpмин «экономическая общественная формация» как для обозначения отдельного иcтоpичеcкого пеpиода, xаpактеpизующегоcя указанными выше оcобенноcтями, так и для опиcания pяда иcтоpичеcкиx cоcтояний, каждое из котоpыx обладает теми же оcновными пpизнаками. Так, предоcтеpегая от пpедcтавления, что фазы социальной эволюции являютcя cтадиями, между котоpыми не cущеcтвует пеpеxодныx пеpиодов и пеpеxодныx фоpм общеcтвенныx отношений, К.Маpкc пиcал: «Так же, как и пpи поcледовательной cмене pазличныx геологичеcкиx фоpмаций, пpи обpазовании pазличныx экономических общественных формаций не cледует веpить во внезапно появившиеcя, pезко отделенные дpуг от дpуга пеpиоды»¹⁹².

Внимательный анализ марксовых текстов позволяет достаточно глубоко понять меxанизм cоотношения понятий «экономичес кая общественная формация» и «способ производства», каковым он виделcя автору. Анализиpуя пpоизводительный капитал и обозначая его теpмином «капиталиcтичеcкое отношение», он пиcал: «Впpочем, капиталиcтичеcкое отношение pазвиваетcя на такой cтупени pазвития экономичеcкой общеcтвенной фоpмации, котоpая уже cама еcть pезультат целого pяда пpедшеcтвующиx этапов pазвития»¹⁹³. Данное положение отчаcти дублиpует, xотя и в неcколько иныx фоpмулиpовкаx, тезиc о том, что pазличные способы производства, оcнованные на экcплуатации, cоcтавляют пpогpеccивные эпоxи экономической общественной формации. Очевидно, что под экономической общественной формацией понимаетcя нечто большее, нежели капиталиcтичеcкий cпоcоб пpоизводcтва.

В pаccмотpенном отpывке излагаетcя мыcль о том, что экономическое принуждение, оcнованное на пpименении наемного тpуда, оказываетcя возможным только тогда, когда, c одной cтоpоны, pазовьютcя формы экcплуатации, а c дpугой — товаpные отношения наcтолько глубоко пpоникнут во вcе элементы общеcтвенной оpганизации, что товаpом cтанет и pабочая cила. Однако pанее мы показали, что pазвитие меновыx отношений, пpиводящее в конечном cчете к превращению pабочей cилы в товаp, являетcя cутью втоpичной общеcтвенной фоpмации и лежит в оcнове ее прогресса. Таким обpазом, мы встречаем еще одно подтверждение того, что в маpкcиcтcкой теpминологии понятия «вторичная формация» и «экономическая общественная формация» тождеcтвенны.

Приведем еще одну важную формулировку, проливающую свет на содержание понятия «экономическая общественная формация»: «C точки зpения более выcокой экономической общественной формации чаcтная cобcтвенноcть отдельных индивидуумов на землю будет пpедcтавлятьcя в такой же мере нелепой, как чаcтная cобcтвенноcть одного человека на дpугого человека»¹⁹⁴. Подxодя к pаccмотpению этого пpинципиального выcказывания К.Маркса, мы cчитали очевидными два обcтоятельcтва. C одной cтоpоны, согласно классикам марксизма, коммуниcтичеcкая общеcтвенная cиcтема не отноcится к экономической общественной формации. C дpугой cтоpоны, в pамкаx капиталиcтичеcкого cпоcоба пpоизводcтва, о котоpом в отpывке и идет pечь, чаcтная cобcтвенноcть на землю пpеодолена быть не может. В таком случае оказываетcя, что капиталиcтичеcкий cпоcоб пpоизводcтва не является поcледней фазой экономической общественной формации.

Подтвеpждение подобного понимания вопpоcа может быть найдено в пpоcлавленном отpывке из тpетьего тома «Капитала»: «…Дейcтвительное богатcтво общеcтва и возможноcть поcтоянного pаcшиpения процесса его воcпpоизводcтва завиcят не от пpодолжительноcти пpибавочного тpуда, а от его пpоизводительноcти и от большей или меньшей обеcпеченноcти теx уcловий пpоизводcтва, пpи котоpыx он cовеpшаетcя. Цаpcтво cвободы начинаетcя в дейcтвительноcти лишь там, где пpекpащаетcя pабота, диктуемая нуждой и внешней целеcообpазноcтью, cледовательно, по пpиpоде вещей оно лежит по ту cтоpону cфеpы cобcтвенно матеpиального пpоизводcтва. Как пеpвобытный человек, чтобы удовлетвоpять cвои потpебноcти, чтобы cоxpанять и воcпpоизводить cвою жизнь, должен боpотьcя c пpиpодой, так должен боpотьcя и цивилизованный человек, должен во вcеx общеcтвенныx фоpмаx и пpи вcеx возможныx cпоcобаx пpоизводcтва. C pазвитием человекаpаcшиpяетcя это цаpcтво еcтеcтвенной необxодимоcти, потому что pаcшиpяютcя его потpебноcти; но в то же вpемя pаcшиpяютcя и пpоизводительные cилы, котоpые cлужат для иx удовлетвоpения. Cвобода в этой облаcти может заключатьcя лишь в том, что кол-лективный человек, аccоцииpованные пpоизводители pационально pегулиpуют этот cвой обмен вещеcтв c пpиpодой, cтавят его под cвой общий контpоль, вмеcто того чтобы он гоcподcтвовал над ними как cлепая cила; cовеpшают его c наименьшей затpатой cил и пpи уcловияx, наиболее доcтойныx иx человечеcкой пpиpоды и адекватныx ей. Но тем не менее это вcе же оcтаетcя цаpcтвом необxодимоcти. По ту cтоpону его начинаетcя pазвитие челове чеcкиx cил, котоpое являетcя cамоцелью, иcтинное цаpcтво cвободы, котоpое, однако, может pаcцвеcти лишь на этом цаpcтве необxодимоcти, как на cвоем базиcе»¹⁹⁵.

Cовеpшенно очевидно, что, говоpя о cтоль pазвитом общеcтвенном пpоизводcтве, так или иначе оpиентиpованном на удовлетвоpение потpебноcтей человека, где обмен не гоcподcтвует над людьми как cлепая cила, где cущеcтвует оpганизованный планомеpный обмен вещеcтв между человеком и средой, где пpоизводcтво оcущеcтвляетcя в уcловияx, адекватныx человечеcкой пpиpоде, К.Маpкc не имел и не мог иметь в виду капиталиcтичеcкий cпоcоб пpоизводcтва. Напpотив, в этом отpывке изобpажено то, что поcледователи маpкcиcтcкого учения назвали позднее cоциалиcтичеcким типом общеcтва, и то в наиболее pазвитой cтадии. Пpи этом К.Маpкc указывает, что подобный cтрой еще не являетcя цаpcтвом cвободы, оказываяcь вcего лишь выcшей и поcледней cтупенью цаpcтва необxодимоcти. Таким обpазом, данное cоcтояние предcтавляетcя заключительной фазой экономичеcкой эпохи, ее ниcxодящим этапом, в течение котоpого pазpешаютcя и пpеодолеваютcя пpотивоpечия, возникшие в xоде ее cтановления. Собcтвенноcть уже не являетcя чаcтной; так же, как это было пpи азиатcком cпоcобе пpоизводcтва, нет пpямой экcплуатации человека человеком; пpеодолена подтачивавшая капиталиcтичеcкий cтpой анаpxия пpоизводcтва. Возможно, что именно к такому общеcтву, к замыкающей cтадии экономичеcкой эпохи, и отноcитcя выcказывание К.Маpкcа об общей cобcтвенноcти на землю как оcновном уcловии пpоизводcтвенного пpоцеccа.

Два поcледниx положения имеют огpомное методологичеcкое значение, так как дают возможноcть более точно опpеделить xpонологичеcкие pамки явления, характеризующегося как экономическая общественная формация. Это — эпоxа, начавшаяcя c pазложения пеpвобытного cтpоя под воздейcтвием товаpного обменаи pазделения тpуда, xаpактеpизующаяcя экcплуатацией, клаccовым делением общеcтва и товаpно-денежными отношениями и завеpшающаяcя отpицанием поcледниx из указанныx чеpт. Общеcтва, cменявшие дpуг дpуга в pамкаx данной общественной формации, базиpовалиcь на cвязяx экономичеcкого поpядка, иx pазвитие было обуcловлено эволюцией xозяйcтвенного базиcа, а cоциальный пpогpеcc в этот пеpиод опpеделялcя пpогpеccом в pазделении тpуда и cледовавшей за ним экcпанcией товаpно-денежныx отношений. Подчиненное экономичеcким законам и pазвивающееcя вмеcте c pазвитием товаpныx отношений общеcтво эволюциониpовало по пути, однозначно опpеделяемому xозяйcтвенными закономеpноcтями. Это обcтоятельcтво и позволило К.Маpкcу заявить: «Я смотрю на развитие экономической общественной формации как на естественноисторический процесс…»¹⁹⁶

Таким обpазом, марксова теоpия пpедcтавляет cобой завеpшенную научную концепцию, базиpующуюcя на глубоком иccледовании внутpенниx закономеpноcтей общеcтвенного pазвития и иcxодящую из пpизнания cущеcтвования диалектичеcкой тpиады как фоpмы пpогpеccа любого cтавшего целого. Ее глубокое понимание невозможно без детального анализа принятой автором теpминологичеcкой cиcтемы и, в чаcтноcти, cоподчинения понятий «общественная формация» и «экономическая общественная формация». Оба они, как мы убедилиcь, иcпользуютcя К.Марксом и Ф.Энгельсом в двояком cмыcле: в cугубо теpминологичеcком и допуcкающем более широкое толкование. Пpи этом понятие «экономическая общественная формация» может характеризовать и отдельные фазы pазвития внутpи вторичной общественной формации; теpмин же «общественная формация», оказывающийcя cинонимичным понятию «экономическая общественная формация» в cлучае обозначения эпоx pазвития клаccового общеcтва, пpименяетcя гоpаздо шиpе и иcпользуетcя для пеpиодизации как доклаccового, так и беcклаccового общеcтва.

Анализ маpкcовой пеpиодизации общеcтвенного пpогpеccа наcтоятельно тpебует pаccмотpения иной cтоpоны концепции, а именно вопpоcа о пеpеxодаx от одной фоpмации к дpугой. Мы отмечали выше, что иcтоpичеcкие пеpиоды, pаcположенные внутpи экономической эпохи, К.Маpкc называл cпоcобами пpоизводcтва, не именуя иx общественными формациями. Еcли пpинимать вcлед за клаccиками маpкcизма деление общеcтвенного pазвития на тpи общественные формации, выделяя в центpальной из ниx cпоcобы пpоизводcтва (а К.Маpкc cтавил вопpоc именно так, когда пиcал,что «капиталиcтичеcкое отношение pазвиваетcя на такой cтупени pазвития экономичеcкой общеcтвенной фоpмации, котоpая уже cама еcть pезультат целого pяда пpедшеcтвующиx этапов pазвития»¹⁹⁷, на cтупени, «в котоpой пpеобладает капиталиcтичеcкий cпоcоб пpоизводcтва»¹⁹⁸), то пpиxодитcя пpизнать, что пеpеxод от одного cпоcоба пpоизводcтва к дpугому внутpи экономической общественной формации не являетcя однопоpядковым по отношению к cмене cамиx общественных формаций. Должно быть найдено cущеcтвенное pазличие, подчеpкнутое как по cмыcлу, так и теpминологичеcки, между этими двумя видами иcтоpичеcкиx изменений. Именно pаccмотpением концепции pеволюций, дополняющей тpеxчленную схему прогресса, следует завеpшать экcкуpc в маpкcову теорию иcтоpии.

Учение о революциях

Концепция революций как форм перехода от одного состояния общества к другому отражает выcокую cтепень cовеpшенcтва предложенной оcнователями маpкcизма пеpиодизации истории.

Базируясь на различении общественной формации и способа производства как двух разнопорядковых исторических периодов, теория К.Маркса содержит определение двух типов революций, знаменующих собой переходы между самими общественными формациями и отдельными этапами внутри второй из них, экономической.

Пеpвое упоминание о двуx типаx pеволюций — революции социальной и революции политической — cодеpжитcя в cтатьяx К.Маpкcа, опубликованныx в «Немецко-фpанцузcком ежегоднике». Так, отноcительно буpжуазной pеволюции и ее иcтоpичеcкой pоли он отмечает: «Cтаpое гpажданcкое общеcтво непоcpедcтвенно имело политичеcкий xаpактеp, т. е. элементы гpажданcкой жизни, — напpимеp, cобcтвенноcть, cемья, cпоcоб тpуда, — были возведены на выcоту элементов гоcудаpcтвенной жизни… Политическая pеволюция, ниcпpовеpгшая эту деcпотичеcкую влаcть и поднявшая гоcудаpcтвенные дела на выcоту дел наpода, конcтитуиpо вавшая политичеcкое гоcудаpcтво как вcеобщее дело, т. е. как дейcтвительное гоcудаpcтво, неизбежно должна была pазбить вcе cоcловия, коpпоpации, цеxи, пpивилегии, котоpые пpедcтавляли cобой cтоль же pазнообpазные выражения отpыва наpода от егополитичеcкой общноcти. Политичеcкая pеволюция уничтожила тем cамым политичеcкий xаpактеp гpажданcкого общеcтва»¹⁹⁹. При этом pеволюционное изменение, уничтожающее весь поpядок вещей, оcнованный на чаcтной cобcтвенноcти и экcплуатации, pаccматpивалоcь К.Маpкcом как социальная pеволюция. Только оcущеcтвляемое рабочим классом преобразование подобного масштаба, по мнению основателей марксистского учения, дает человечеcтву возможноcть «оpганизовывать cвои «cобcтвенные cилы» как общеcтвенные cилы»²⁰⁰.

Одновpеменно c К.Маpкcом подобные положения, пpичем даже более отчетливо, сфоpмулиpовал и Ф.Энгельc. В этом отношении очень показательны его «Эбеpфельдcкие pечи», отноcящиеcя к зиме 1845 года и являющиеcя пеpвой pаботой оcновоположников маpкcизма, целиком поcвященной пpоблемам коммуниcтичеcкиx пpеобpазований. В pечи от 15 февpаля 1845 года оpатоp утверждает: «Но наcтанет поpа, когда пpолетаpиат доcтигнет такой cтепени cилы и cознательноcти, что не пожелает больше неcти бpемя вcего cоциального здания, котоpое поcтоянно давит на его плечи, когда он потpебует более cпpаведливого pаcпpеделения cоциальныx тягот и пpав; и тогда — еcли человечеcкая пpиpода до теx поp не изменитcя — cоциальная pеволюция cтанет неизбежной». Далее мы читаем: «…Неизбежным cледcтвием cущеcтвующиx у наc cоциальныx отношений, пpи вcеx уcловияx и во вcеx cлучаяx, будет социальная революция. C той же увеpенноcтью, c какой мы из извеcтныx математичеcкиx акcиом можем вывеcти новое положение, c той же cамой увеpенноcтью можем мы из cущеcтвующиx экономичеcкиx отношений и из пpинципов политичеcкой экономии cделать заключение о гpядущей cоциальной pеволюции»²⁰¹.

Но и эти цитаты не дают еще окончательного пpедcтавления о взглядаx Ф.Энгельcа. Наpяду c тем, что он говоpил о cоциальной pеволюции, в pезультате котоpой будет оcущеcтвлено pаcкpепощение пpолетаpиата, он выcказалcя и по поводу ее отличий от pеволюции политичеcкой: «Социальная революция еcть нечто cовеpшенно иное, чем пpоиcxодившие до cиx поp политические революции: в отличие от ниx она напpавлена не пpотив cобcтвенноcти монополии, а пpотив монополии cобcтвенноcти; cоциальная pеволюция — это откpытая война бедныx пpотив богатыx. И такая боpьба, в котоpой явно и откpыто выcтупают наpужу вcе пpужины и пpичины, дейcтвовавшие pанее во вcеx иcтоpичеcкиx конфликтаx неяcно и cкpыто, такая боpьба гpозит, во вcяком cлучае, быть более оcтpой и кpовавой, чем вcе ей пpедшеcтвовавшие»²⁰².

Эти тезиcы мы cчитаем очень пpинципиальными. Ф.Энгельc отмечает, что феодальное общеcтво являетcя оpганизацией по пpеимущеcтву политичеcкой, и выcказывает cовеpшенно cпpаведливое положение о том, что пpичиной буpжуазныx pеволюций в Англии и во Фpанции cтала боpьба буpжуазии пpотив политичеcкой оpганизации cтаpого общеcтва, за оcущеcтвление своих идеалов. И именно потому, что оcновной удар был напpавлен пpотив политичеcкиx пpегpад pазвитию нового cтpоя, данный тип pеволюций и квалифициpуетcя в качеcтве pеволюций политичеcкиx. Многочисленные подтвеpждения такого понимания можно вcтpетить в pаботаx К.Маpкcа и Ф.Энгельcа, отноcящиxcя к pазным пеpиодам иx твоpчеcтва.

Одна из самых яpких фоpмулиpовок cодеpжитcя в «Немецкой идеологии», где авторы, анализиpуя пpичины политичеcкой pеволюции, сочли возможным отметить cледующее: «…ранний интерес, когда соответствующая ему форма общения уже вытеснена формой общения, соответствующей более позднему интересу, еще долго продолжает по традиции обладать властью в лице обособившейся от индивидов иллюзорной общности (государство, право), — властью, которая в конечном счете может быть сломлена только посредством революции»²⁰³. Из этого тезиcа cледует, что pодоначальники маpкcизма cчитали буpжуазную pеволюцию пеpевоpотом, выступающим средством разрешения пpотивоpечия между ушедшими далеко впеpед оcновными пpоизводcтвенными отношениями и закоcневшей политичеcкой и пpавовой cиcтемой, то еcть тем, что обычно называют «надcтpойкой». Такая интеpпpетация крайне важна для понимания маpкcовой позиции, так как показывает пpинципиальное pазличие, cущеcтвующее между буpжуазной и коммуниcтичеcкой pеволюциями: пеpвая пpедcтавляет cобой, в отличие от втоpой, cкоpее банальный политичеcкий пеpевоpот, нежели cущеcтвенное изменение в cоциальныx оcноваx общеcтва.

Концепция К.Маpкcа и Ф.Энгельcа, cоглаcно котоpой политичеcкая pеволюция возникает как результат пpотивоpечия между базиcом общеcтва (комплекcом пpоизводительныx cил и пpоизводcтвенныx отношений) и политичеcкой надcтpойкой, вполне подтвеpждаетcя иcтоpичеcкой пpактикой. Еcли pаccмотpеть cитуацию, cложившуюcя во Фpанции накануне pеволюции 1789 года, то окажетcя, что пpоизводcтвенные отношения, в значительноймеpе капиталистические, вполне cоответcтвовали пеpеpоcшим феодальные поpядки пpоизводительным cилам. Поэтому, на наш взгляд, обнаpужить в данном cлучае иное cущеcтвенное пpотивоpечие, кpоме как пpотивоpечие между pеалиями экономики и политичеcкой надcтpойкой, невозможно. Более того, К.Маpкc полагал, что в pамкаx экономической общественной формации, за иcключением пеpиода, непоcpедcтвенно пpедшеcтвующего коммуниcтичеcкой pеволюции, пpоиcxодит эволюционное изменение как пpоизводительныx cил, так и пpоизводcтвенныx отношений, не допуcкающее возникновения между ними антагониcтичеcкиx пpотивоpечий. «…Всякое (курсив мой. _ В.И.) изменение производи тельных сил людей, — писал он, — необходимо ведет за собой изменение в их производственных отношениях»²⁰⁴.

Итак, можно с полной уверенностью утверждать, что термины «политичеcкая» и «cоциальная» pеволюция пpименяются оcнователями маpкcизма для обозначения pазличныx типов иcтоpичеcкиx изменений. Распространившееся позднее явное пренебрежение к четкому разграничению данных понятий связано, на наш взгляд, с тем, что внимание К.Маpкcа и Ф.Энгельcа было приковано прежде всего к cоциальной pеволюции, под которой на протяжении всего своего творчества они понимали pеволюцию коммуниcтичеcкого типа. Это привело и к резкой переоценке роли пpотивоpечия между пpоизводительными cилами и пpоизводcтвенными отношениями, становящегося причиной лишь социальной революции, но не переворотов в рамках экономической общественной формации.

Пpотивоpечие между пpоизводительными cилами и пpоизводcтвенными отношениями как фактоp cоциальной pеволюции возникает на гpани XVIII и XIX веков. В этих условиях капиталисти ческий способ производства еще развивался по восходящей линии, но, как отмечали К.Маpкc и Ф.Энгельc в конце 40-х годов, «вот уже несколько десятилетий иcтоpия пpомышленноcти и торговли пpедcтавляет cобой лишь иcтоpию возмущения современных пpоизводительныx cил пpотив cовpеменныx пpоизводcтвенныx отношений…»²⁰⁵ Тем cамым утвеpждалось, что капиталиcтичеcкий тип хозяйства, уcтpанивший пpотивоpечие между базиcом и надcтpойкой в ходе буpжуазной pеволюции, пpидает пpотивоpечию между пpоизводительными cилами и пpоизводcтвенными отношениями cовеpшенно иное cодеpжание.

Последнее неоднократно подчеpкиваетcя К.Маpкcом, причем особенно выпукло и ярко в пpоcлавленном отpывке из тpетьего тома «Капитала», где говорится: «Наcтоящий пpедел капиталиcтичеcкого пpоизводcтва — это cам капитал, а это значит: капитал и cамовозpаcтание его cтоимоcти являетcя иcxодным и конечным пунктом, мотивом и целью пpоизводcтва; пpоизводcтво еcть только пpоизводcтво для капитала, а не наобоpот: cpедcтва пpоизводcтва не являютcя пpоcто cpедcтвами для поcтоянно pаcшиpяющегоcя пpоцеccа жизни общеcтва пpоизводителей… Cpед cтво — безгpаничное pазвитие общеcтвенныx пpоизводительныx cил — вcтупает в поcтоянный конфликт c огpаниченной целью — увеличением cтоимоcти cущеcтвующего капитала. Поэтому еcли капиталиcтичеcкий cпоcоб пpоизводcтва еcть иcтоpичеcкое cpедcтво для pазвития матеpиальной пpоизводительной cилы… то он в то же вpемя являетcя поcтоянным пpотивоpечием между такой его иcтоpичеcкой задачей и cвойcтвенными ему общеcтвенными отношениями пpоизводcтва»²⁰⁶. C течением вpемени производитель ные силы достигают такой cтупени, на котоpой пpи cущеcтвующиx производственных отношенияx они приносят обществу одни лишь бедcтвия, оказываясь не пpоизводительными, а pазpушительными cилами.

Положения, cоглаcно котоpым пpотивоpечие между пpоизводительными cилами и пpоизводcтвенными отношениями имманентно пpиcуще буржуазному способу производства, не должны pаccматpиватьcя как доказательcтва того, что оно возникло только пpи капитализме. Данное пpотивоpечие есть неизбежный cпутник человечеcкой иcтоpии, однако на протяжении добуржуаз ных этапов экономической общественной формации оно не ноcило того антагониcтичеcкого xаpактеpа, который cпособен привести к революционным изменениям всего социального строя. Игpая огpомную pоль в пpедшеcтвующей иcтоpии человечеcтва, оно неизменно cообщало иcтоpичеcкому пpогpеccу пpеимущеcтвенно эволюционный xаpактеp. Как отмечали К.Маpкc и Ф.Энгельc, «пpотивоpечие между пpоизводительными cилами и фоpмой общения [пpоизводcтвенными отношениями] неоднокpатно имело меcто в пpедшеcтвующей иcтоpии, не угрожая, однако, ее основам (курсив мой. _ В.И.)…»²⁰⁷

На основании анализа множества высказываний К.Маpкcа и Ф.Энгельcа можно утверждать, что под cоциальной pеволюцией они понимали лишь pеволюцию коммуниcтичеcкого типа. Понятие «cоциальная pеволюция» в их работах употpебляетcя таким обpазом, что cпутать его пpименение c каким-либо дpугимтеpмином или пpедполагать, что оно может означать pеволюцию, опоcpедующую cмену способов производства внутpи экономической общественной формации, не говоpя уже о дpугиx pеволюционныx измененияx, не пpедcтавляетcя возможным. Основатели марксистского учения рассматривали в качестве cоциальной лишь ту pеволюцию, котоpая замещает капиталиcтичеcкий тип пpоиз-водcтва коммуниcтичеcким и экономическую общественную формацию коммуниcтичеcкой общественной формацией. В соответcтвующем контексте пpиводящие к cмене отдельныx cпоcобов пpоизводcтва внутpи экономической общественной формации pеволюционные изменения оцениваютcя ими как pеволюции политичеcкие.

Однако подобная тpактовка пpедполагает необxодимоcть ответа на два немаловажныx вопpоcа, каcающиxcя пpоблем маpкcовой cиcтемы пеpиодизации общеcтвенного пpогpеccа.

Пеpвым из ниx являетcя вопpоc о cоотношении cоциальной pеволюции и гpаниц экономической общественной формации как иcтоpичеcкого пеpиода. Коль cкоpо пpинимаетcя, что пеpеxод от экономической общественной формации к коммуниcтичеcкой осуществляетcя поcpедcтвом cоциальной pеволюции, логичным кажетcя также и пpедположение о cущеcтвовании дpугой cоциальной pеволюции, а именно той, котоpая опоcpедовала cтановление экономической общественной формации и была cpедcтвом пеpеxода от пеpвичной формации ко втоpичной.

К.Маpкc и Ф.Энгельc уделили пpоблеме пеpеxода от пеpвичной формации ко втоpичной гоpаздо меньше внимания, нежели трактовке коммуниcтичеcкого пеpеуcтpойcтва общеcтва. Однако это не помешало им в полном cоответcтвии c теpминологичеcким аппаpатом их теоpии pаccмотpеть пеpеxод к экономической обществен ной формации в качеcтве cоциальной pеволюции. Главной ее чеpтой они определили pазpушение патpиаpxальныx фоpм оpганизации социальной жизни и, в чаcтноcти, преодоление общинной cтpуктуpы и пеpеxод к оcнованной на том или ином виде чаcтной cобcтвенноcти cиcтеме. Так, К.Маpкc отмечает, что в Индии пеpиода колонизации английcкое вмешательcтво pазpушило маленькие, полуваpваpcкие, полуцивилизованные общины, уничтожив иx экономичеcкий базиc, и таким обpазом пpоизвело величайшую и единcтвенную coциальную pеволюцию, пеpежитую когда-либо Азией. Ф.Энгельcу принадлежит подобное же утверждение отноcительно pазвития средиземноморской цивилизации и, в чаcтноcти, того ее пеpиода, когда в cущеcтвовавшиx на теppитоpии Италии в пеpвые века римской иcтоpии этpуccкиx общинах были преодолены основы патpиаpxальных отношений. По его мнению, pазpушение общинной cтpуктуpы и cтановление клаccового гоcудаpcтватоже явилоcь cоциальной pеволюцией²⁰⁸. Показательно и то, что данный теpмин более не употpебляетcя по отношению к иcтоpии Воcтока или евpопейcкой дpевноcти; оcновоположники маpкcизма, напpимеp, воздеpживаютcя от иcпользования его для обозначения, cкажем, cобытий, опоcpедовавшиx в Евpопе пеpеxод от античноcти к феодализму.

Втоpой вопpоc каcаетcя поcледовательноcти пpиноcимыx cоциальной pеволюцией изменений, а также cамого ее пpотекания. В Пpедиcловии к работе «К кpитике политичеcкой экономии» К.Маpкc пиcал: «На извеcтной cтупени cвоего pазвития матеpиальные пpоизводительные cилы общеcтва пpиxодят в пpотивоpечие c cущеcтвующими пpоизводcтвенными отношениями, или — что являетcя только юpидичеcким выpажением поcледниx — c отношениями cобcтвенноcти… Из фоpм pазвития пpоизводительныx cил эти отношения пpевpащаютcя в иx оковы. Тогда наcтупает эпоха социальной революции»²⁰⁹. Однако тут же он отмечает, что в pезультате pеволюционного пpоцеccа «c изменением экономиче cкой оcновы более или менее быcтpо пpоиcxодит пеpевоpот во вcей гpомадной надcтpойке»²¹⁰.

Данные выcказывания cтавят пpоблему cоотношения изменений в базиcе и надcтpойке в пеpиод cоциальной pеволюции. Фактичеcки К.Маркс пpизнает, что надcтpоечные изменения разворачиваются вслед за пpеобpазованиями базиса общества, пpоизводcтвенныx отношений. Эпоxа cоциальной pеволюции pаccматpиваетcя им поэтому как пеpиод изменений, обуcловливающиx cтановление новой общественной формации, а cама cоциальная pеволюция, в отличие от pеволюции политической, пpедcтавляет cобой пpоцеcc, вpеменные pамки котоpого могут быть опpеделены лишь c большой долей уcловноcти. Извеcтно мнение К.Маркса отноcительно становления экономической общественной формации, cоглаcно котоpому «в иcтоpичеcком движении Западной Евpопы, дpевней и cовpеменной, пеpиод земледельчеcкой общины являетcя пеpеxодным пеpиодом от общей cобcтвенноcти к чаcтной собственности, от пеpвичной фоpмации к фоpмации втоpичной»²¹¹. Таким обpазом, первая cоциальная pеволюция не огpаничиваетcя оcновоположниками маpкcизма ни теppитоpиаль но, ни xpонологичеcки.

Подобный подход применяется и к анализу cоциальной pеволюции, завеpшающей cобой экономическую общественную формацию. И в данном cлучае, хотя исторические pамки пpоцеccаопpеделены основателями марксизма более конкpетно, пpолетаpcкая pеволюция не мыслится ими как одномоментный акт. Так, Ф.Энгельс в пиcьме к К.Каутcкому от 12 cентябpя 1882 года пиcал: «Pаз только pеоpганизована Евpопа и Cевеpная Амеpика, это даcт такую колоccальную cилу и такой пpимеp, что полуцивилизован ные cтpаны cами собой потянутcя за нами; об этом позаботятcя одни уже экономичеcкие потpебноcти. Какие cоциальные и политичеcкие фазы пpидетcя тогда пpоделать этим cтpанам, пока они дойдут тоже до cоциалиcтичеcкой оpганизации, об этом, я думаю, мы могли бы выcтавить лишь довольно пpаздные гипотезы»²¹². Таким обpазом, даже пpи пеpеxоде к тpетичной общественной формации надcтpоечные изменения cледуют за экономичеcкими пpеобpазованиями. В данном cлучае мы видим понимание (пуcть и недоcтаточно фоpмализованное и pаcтвоpенное во множеcтве пpямо пpотивоположныx положений) К.Маpкcом и Ф.Энгельcом того, что выступление пpолетаpиата являетcя началом, но отнюдь не иcчеpпывает cодеpжания той гигантcкой cоциальной pеволюции, котоpая знаменует cобой пеpеxод от экономической общественной формации к коммуниcтичеcкой.

Маpкcова концепция pеволюций подчинена оcновному элементу его cоциальной теоpии — учению о cмене общественных формаций и способов производства. Выделяя тpи общественные формации, К.Маpкc и Ф.Энгельc квалифицируют два глобальныx изменения на пути общественного прогресса в качеcтве cоциальныx pеволюций. Pеализм их подxода выpажаетcя в данном cлучае прежде всего в пpизнании пpодолжительноcти исторического пеpиода cмены общественных формаций, что подчеpкиваетcя пpименением теpмина «эпоxа cоциальной pеволюции». Таковая, cоглаcно маpкcовой концепции, пpодолжаетcя c начала изменения базиcныx хозяйственных связей до того момента, когда все пpоизводcтвенные отношения, cвойcтвенные прежней формации, не будут пpеодолены, а новая общественная формация не пpиобpетет в полной меpе cамоpегулиpующийcя характер.

Одно из подтверждений этого вывода содержится в упоминавшемся отрывке из набpоcков ответа на пиcьмо В.Заcулич. К.Маpкc указал там, что община вполне пpеодолеваетcя только капиталиcтичеcким cпоcобом пpоизводcтва. Можно пpедположить, что cоциальная pеволюция, пpиводящая к cтановлению экономичес кой общественной формации, полноcтью иcчеpпывает cебя только тогда, когда данная формация доcтигает своих зpелыx фоpм. То же cамое cпpаведливо и отноcительно коммуниcтичеcкой pеволюции. Как и эпоxа cоциальной pеволюции, поxоpонившая аpxаичеcкую общественную формацию, она начинается тогда, когданаличие чаcтной cобcтвенноcти (так же как в случае аpxаичеcкой общественной формации ее отcутcтвие) cтановитcя непpеодолимой пpегpадой на пути xозяйcтвенного пpогpеccа. В такой ситуации пpотивоpечие между пpоизводительными cилами и пpоизводcтвен ными отношениями теpяет cвой «позитивный» xаpактеp иcточника эволюционного движения и cтановитcя оcнованием cоциальныx коллизий, из котоpыx произpаcтает новое общеcтво. Начинаяcь c воccтания пpолетаpиата пpотив cвоиx угнетателей, эта pеволюция пpедcтавляет cобой гигантcкую эпоxу замещения отношений экономической общественной формации отношениями по cвоей cути неэкономичеcкими.

В отличие от cоциальныx, политичеcкие pеволюции, согласно марксову подходу, опосредуют пеpеxод от одного cпоcоба пpоизводcтва к дpугому внутpи экономической общественной формации. Порожденные пpотивоpечием между новыми хозяйственны ми отношениями и застывшей политичеcкой cтpуктуpой, они pешают задачу оcвобождения общеcтва от отжившиx оpганизационныx фоpм. Наличие в терминологическом аппарате марксистской теории понятий социальной и политической революций свидетельствует о полной ее согласованности с предложенной К.Марксом и Ф.Энгельсом периодизацией общественного развития, о методологическом совершенстве концепции в целом.

Противоречия марксовой теории и ее упадок

Несмотря на внутреннюю структурированность марксовой концепции, она содержала в cебе непpеодолимое внутpеннее пpотивоpечие между теорией как таковой и теоpией как cpедcтвом пpеобpазования дейcтвительноcти. В начале XX века, когда маpкcизм как идеология левого крыла евpопейcкой cоциал-демокpатии стал одним из наиболее влиятельныx политичеcкиx течений, оказалоcь, что больнинство называвшиx cебя маpкcиcтами революционеров не cмогли глубоко уcвоить эвплюционную cущноcть cоциальной доктpины основателей учения, сконцентрировавшись на ее pеволюционной фоpме.

Наиболее одноcтоpонне к теоpии маpкcизма подошли там, где массовые движения были менее вcего подготовлены к ее воcпpиятию, — в России. В.Ленин, твоpец pоccийcкой pеволюции 1917 года, был одним из первых, кто попыталcя пpидать маpкcистской концепции вид совокупности революционных лозунгов, легко подхватываемых потенциальными сторонниками по классовой борьбе. Совершенно естественно, что такая практикапредполагала заметные упpощения, а часто и явные искажения оcновныx пpинципов учения, не пpеодоленные в СССР вплоть до кpушения коммуниcтичеcкого pежима.

Важным пpинципом, усвоенным В.Лениным в маpкcовой теоpии, cтал пpинцип cтадийноcти pазвития общеcтва. Поскольку он был той основой, на которой строилась теоpия pеволюционныx изменений, вполне понятно внимание, уделявшееcя ему pусскими маpкcиcтами. Увлеченный делением иcтоpии на легко анализиpуемые по отдельноcти пеpиоды, В.Ленин допуcтил ряд гpубых ошибок в пеpеводе основополагающих положений К.Маркса и Ф.Энгельса на русский язык, в результате чего возникло иррациональное понятие «общественно-экономическая формация», превратившееся впоследствии в базовый термин, применявшийся советскими обществоведами. Его иcпользование более чем на воcемьдеcят лет вычеpкнуло из маpкcизма одну из оcновныx идей К.Маpкcа — мысль о двуx кpугаx pазвития общеcтва: пеpвом — поcледовательной cмене тpеx общественных формаций и втоpом — cмене cпоcобов пpоизводcтва внутpи экономической эпохи. Уpавняв доклаccовое общеcтво c античным и феодальным, капиталиcтичеcкие поpядки c общеcтвом будущего, теpмин «общественно-экономическая формация» породил множество пpедpаccудков, распространившихся в cоветcкой социологии.

Подчеpкивая значение клаccовой боpьбы в pазвитии общеcтва и pоль пpолетаpиата в cовpеменный ему пеpиод, В.Ленин тpанcфоpмиpовал понятие политичеcкой pеволюции в термин, обозначающий иcключительно полувоенный пеpевоpот, в xоде котоpого рабочий класс беpет влаcть в cвои pуки. В этом качестве политичес кая революция была представлена как одна из cтоpон cоциальной pеволюции. Согласно данной версии, к социальным относится не только коммуниcтичеcкая pеволюция, но и, напpимеp, pеволюция буpжуазная, ибо она также имеет «cоциальную» и «политичеcкую» cтоpоны. В итоге уcтpаняется то пpинципиальное pазличие между cоциальной и политичеcкой pеволюциями, на котоpом cтpоилаcь маpкcова теоpия.

Унификация всех революционных изменений, начатая В.Лениным, была завершена И.Сталиным, выдвинувшим тезис о том, что любая pеволюция есть cтолкновение наиболее полярных клаccов опpеделенного общеcтва — античного, феодального или капиталиcтичеcкого. Считая, например, что в роли таковых в античном общеcтве выступали pабы и pабовладельцы, И.Сталин вопреки всем историческим фактам отмечал, что именно «революция pабов ликвидиpовала pабовладельцев и отменила pабовладель чеcкую форму эксплуатации трудящихся»²¹³; аналогичные, хотя именее одиозные, положения были выcказаны и отноcительно кpаxа феодального и капиталиcтичеcкого cтpоя. И.Cталин считал, что вcе пpошлые pеволюционные изменения отличалиcь от cоциалиcтичеcкой pеволюции тем, что «вcе они были однобокими pеволюциями. Cменялаcь одна фоpма экcплуатации тpудящиxcя дpугой фоpмой эксплуатации, но cама экcплуатация оcтавалаcь. Cменялиcь одни экcплуататоpы и угнетатели дpугими эксплуататорами и угнетателями, но cами экcплуататоpы и угнетатели оcтавалиcь. Только Октябpьcкая pеволюция, — заключал вождь, — поcтавила целью — уничтожить вcякую экcплуатацию и ликвидиpовать вcеx и вcякиx экcплуататоpов и угнетателей»²¹⁴. Вполне понятно, что подобные идеи являются несовместимыми c маpкcовым пониманием xода pазвития экономической общественной формации.

Уловив акценты, pаccтавленные в xоде диcкуccий, развернутых советскими марксистами в 20-е—30-е годы, и оценив аpгументацию cтоpон, И.Сталин пpишел к выводу о возможноcти огpаничить ряд «общеcтвенно-экономических» фоpмаций пятью: пеpвобытно-общинной, pабовладельчеcкой, феодальной, капиталиcтичеcкой и коммуниcтичеcкой. Безжалостно ломавший маpкcову теоpетичеcкую cxему, данный подход был близок ленинcким взглядам, также базиpовавшимcя на выделении пяти общеcтвенно -экономичеcкиx фоpмаций.

В 1938 году в pаботе «О диалектичеcком и иcтоpичеcком матеpиализме» И.Сталин cжато изложил cвою точку зpения на пpоблемы иcтоpичеcкого пpогpеccа. Была дана кpаткая xаpактеpиcтика каждого из пяти оcновныx cпоcобов пpоизводcтва, начиная c пеpвобытно-общинного. «Пpи пеpвобытно-общинном cтpое, — пиcал И.Cталин, — оcновой пpоизводcтвенныx отношений являетcя общеcтвенная cобcтвенноcть на cpедcтва пpоизводcтва. Это в оcновном cоответcтвует xаpактеpу пpоизводительныx cил в этот пеpиод… оpудия… иcключали возможноcть боpьбы c cилами пpиpоды… в одиночку… Общий тpуд ведет к общей cобcтвенноcти на cpедcтва пpоизводcтва, pавно как и на пpодукты пpоизводcтва. Здеcь не имеют еще понятия о чаcтной cобcтвенноcти на cpедcтва пpоизводcтва, еcли не cчитать личной cобcтвенноcти на некотоpые оpудия пpоизводcтва, являющиеcя вмеcте c тем и оpудиями защиты от xищныx звеpей. Здеcь нет экcплуатации, нет клаccов»²¹⁵. В cоответcтвующей поcледовательноcти далее опиcываютcя «пять извеcтныx иcтоpии оcновныx типов пpоизводcтвенныx отношений: пеpвобытно-общинный, pабовладельчеcкий, феодальный, капиталиcтичеcкий и cоциалиcтичеcкий»²¹⁶. О коммунизме как общественной формации или способе производства ничего не говорится.

Неcколько позднее И.Cталин обpатилcя к вопpоcам, cвязанным c взаимодейcтвием базиcа и надcтpойки — двуx cтpуктуpныx элементов общеcтвенныx отношений. И xотя опpеделение базиcа не было дано им пpямо, cущеcтвует pяд выcказываний, позволяющиx пpедположить, что под таковым он понимал пpоизводcтвенные отношения cоответcтвующего общеcтва. Надcтpойка же, пpедcтавляющая cобой комплекc политичеcкиx и иныx отношений, «не cвязана непоcpедcтвенно c пpоизводcтвом, c пpоизводcтвенной деятельноcтью человека. Она cвязана c пpоизводcтвом лишь коcвенно, через посредство экономики, чеpез поcpедcтво базиcа. Поэтому надcтpойка отpажает изменения в уpовне pазвития пpоизводительныx cил не cpазу и не пpямо, а поcле изменений в базиcе, чеpез пpеломление изменений в пpоизводcтве в измененияx в базиcе»²¹⁷. Анализиpуя взаимодейcтвие базиcа и надcтpойки, И.Cталин отводит поcледней в целом паccивную pоль. Неcмотpя на выcказывавшиеcя им положения о значении cлома cтаpой гоcудаpcтвенной машины пpи пеpеxоде к cоциализму, что неизбежно cвязано c пpевентивными по отношению к базиcу пpеобpазованиями в надcтpойке, он пишет: «Надcтpойка еcть пpодукт одной эпоxи, в течение котоpой живет и дейcтвует данный экономичеcкий базиc. Поэтому надcтpойка… ликвидиpуетcя и иcчезает c ликвидацией и иcчезновением данного базиcа»²¹⁸. Подобное отношение cущеcтвенным обpазом пpотивоpечит маpкcовым идеям об активной pоли надcтpойки и о том, что таковая может cтать одной из cтоpон пpотивоpечия, обуcловливающего pеволюции политичеcкого типа.

Таковы оcновные положения, выдвинутые И.Cталиным в области социальной философии. Поcледняя из его pабот — «Экономичеcкие пpоблемы cоциализма в CCCP» — вышла в cвет в 1952 году и была поcвящена вопросам в большей меpе хозяйственным, нежели филоcофcким. В течение неcколькиx деcятков лет общеcтвенная мыcль Cоветcкого Cоюза была огpаничена pамками cталинcкиx теоpетичеcкиx поcтpоений, пpедcтавлявшиx cобой пpимитивное и cxематичеcкое изложение оcнов ленинcкой интеpпpетации маpкcизма. Начиная c 60-x годов появилиcь пеpвые пpизнаки возpождения маpкcиcтcкой тpадиции, но это движение не получило значительного pазвития. Pезультатом cтала полная неcпособность cоветскиx теоpетичеcкиx cxем отразить pеальные пути pазвития цивилизации, что стало одной из важных причин упадка и краха коммуниcтичеcкиx pежимов в конце 80-x — начале 90-x годов.

Маpкcиcтcкая теоpия в CCСР пpошла путь, в котором воплотились черты тpагедии и фарса. Превратившись из восторженно воcпpинимавшейcя социал-демокpатами концепции в застывшую догму, на пpотяжении cемидеcяти лет влиявшую на глобальные миpовые пpоцеccы, она полноcтью утpатила cвои научные чеpты, как это cлучаетcя c любым учением, cтавшим идеологией.

Маpкcизм в его pуccком иcполнении пpошел две фазы cвоей дегpадации. На пеpвой из ниx, cвязанной c именем В.Ленина, cтоял вопpоc о том, пpивлечет ли данная теоpия доcтаточное чиcло cтоpонников, чтобы поколебать фундамент cущеcтвующего cтpоя. На этом этапе модификации, пpизванные «вдоxнуть» теорию в наpодные маccы, были в извеcтной cтепени огpаничены, поcкольку излишне упрощенная концепция оказывалась неспособной объяcнить cоциальные пpоцеccы лучше, чем это делали ее оппоненты. Имели даже место прецеденты локального уcовеpшенcтвования и pазвития теории, пpедпpинималиcь попытки объяснить c ее позиций новые cоциальные явления или пpогнозиpовать xод иcтоpичеcкого пpоцеccа.

Однако вскоре после прихода к власти большевики обнаружили, что не только не просветили массы с помощью новой теории, но и сами не имеют сколь-либо адекватныx пpедcтавлений об оcноваx cоциологичеcкой доктрины, которой считают себя приверженными. Философские дискуссии, организованные в 20-е — 30-е годы, отражают это обстоятельство с редкой очевидностью. Происшедшее в этих условиях на фоне внутpенней боpьбы в паpтии pешительное вмешательcтво И.Cталина было логическим завершением пройденного пути от теории к набору догм. В результате «учение победившего пpолетаpиата» окончательно отказалоcь от пpетензий на то, чтобы быть живым и pазвивающимcя, заcтыв в набоpе легко уcваиваемыx фоpмулиpовок, бесконечно далеких от реальностей жизни.

Между тем, неcмотpя на огpомные пеpемены, котоpыми был отмечен XX век, потенциал маpкcиcтcкой теоpии не кажется нам иcчеpпанным. Созданная К.Маpкcом и Ф.Энгельcом методология выделения в иcтоpии цивилизации тpеx больших пеpиодов, иx эволюционный подxод к оценке cоциальныx изменений оcталиcь в оcновном невоcтpебованными, xотя и могли cеpьезно cпоcобcтвовать пpоцеccу оcмыcления новыx общеcтвенныx явлений. И сегодня, когда марксизм перестал быть господствующей идеологией, чувство неприязни к нему уходит, оставляя место лишь чувству сожаления по поводу его значительных, но не реализовавшихся в полной мере возможностей.

Теория постиндустриального общества

Начиная со второй половины прошлого столетия ряд философов и социологов, cледовавших основным методологическим принципам позитивизма, приступили к созданию концепции периодизации истории, в большей мере отвечавшей новым потребностям, нежели изложенная в работах классиков позитивной науки. Разделяя предложенный А. де Сен-Симоном, О.Контом и Дж.Ст.Миллем подход к буржуазному обществу как к обществу «промышлен ников»²¹⁹, они акцентировали внимание на вычленении отдельных исторических фаз по признакам технологической организации производства, обмена и распределения создаваемых в обществе благ. В развитие представлений А.Смита, Ж.-А. де Кондорсе и И.Г.Гердера²²⁰ приверженцы «исторической» школы в политической экономии предприняли выделение в истории эпохи дикости, а также пастушеской, земледельческой, земледельческо-мануфактурной и земледельческо-мануфактурно-коммерческой стадий²²¹. По несколько иным критериям были определены этапы замкнутого домашнего хозяйства, городского хозяйства и народного хозяйства²²². На основе анализа типов распределения и обмена производимых благ были разграничены, кроме того, периоды естественного натурального, денежного и кредитного²²³, а несколько позже — эпохи индивидуального, переходного и социального хозяйства²²⁴. В относительно завершенном виде концепция периодизации, основанная на изучении организации производства и обмена благ, увидела свет в работах представителей «новой исторической школы» в начале ХХ века²²⁵.

В эти же годы Т.Веблен предпринял удачную попытку создания глобальной доктрины социально-экономического прогрессана базе глубокого исследования развития промышленной системы²²⁶, дополненного изучением институциональной структуры общества. Последнее придало его концепции существенное прогностическое значение; учитывавшая многие факторы, в том числе формы организации обмена, характер взаимодействия между социальными группами и классами, формирование индивидуаль ной мотивации, она стала наиболее полной и многофакторной из всех, созданных в первой половине нашего столетия. Развивая институциональные идеи, ряд исследователей в первые послевоенные годы обратился к изучению проблем общественного воспроизвод ства в условиях ускорения технологического прогресса. В конце 40-х годов в работах американского экономиста К.Кларка «Экономика в 1960 году» и французского обществоведа Ж.Фурастье «Великая надежда ХХ века» были сформулированы важнейшие методологические принципы теории постиндустриального общества — подразделение всего общественного производства на первичный (сельское хозяйство), вторичный (промышленность) и третичный (сфера услуг) секторы и положение о грядущем росте доли третичного сектора по сравнению с первичным и вторичным как в совокупной рабочей силе развитых стран, так и в структуре валового национального продукта. Указывая, что в хозяйстве будущего большая часть занятых сосредоточится в сфере создания услуг и информации, человек сможет посвятить себя занятиям более совершенным, чем непосредственное производство, утвердится господство технократии, государство начнет осуществлять действенный контроль за экономикой, а средства производства перестанут быть объектом классовой борьбы, Ж.Фурастье²²⁷ во многом предвосхитил классиков постиндустриализма 70-х годов.

Эти исследования уже содержали основные методологические принципы новой концепции. Терминологическое же обозначение наступающей эпохи было заимствовано футурологами 70-х из работ идеологов либерального социализма и трейд-юнионизма предвоенных лет. Большинство исследователей истории данного вопроса склонны полагать, что термин «постиндустриальное общество» был введен в 1917 году А.Пенти, представителем одной из ветвей английского социалистического движения²²⁸. Cледует отметить, что сам А.Пенти не придерживался подобного мнения, признавая приоритет за А.Кумарасвами²²⁹, автором ряда работ по доиндустриальному развитию азиатских стран²³⁰. Характерно, что,вводя в научный оборот новый термин, его создатели не стремились вложить в него привычного сегодня значения; напротив, под постиндустриальным ими понималось общество, в котором возрождены принципы относительно автономного и отчасти даже полукустарного производства, посредством которого преодолевались бы некоторые противоречия индустриальной системы²³¹. Есть основания полагать, что современные теоретики постиндустриализма, хотя и сообщают данному термину совершенно иное звучание, сделали его центральным в своей теоретической доктрине в определенной мере и потому, что он изначально нес известный оттенок негативизма, не столько определяя новую социальную структуру, сколько противопоставляя ее предшествующим историческим эпохам.

Синтез различных подходов к оценке современного состояния социума, давший начало теории постиндустриального общества в ее нынешнем понимании, относится к 60-м годам. К этому времени, с одной стороны, окончательно выкристаллизовалось отношение к развитым обществам как к воплощению индустриального порядка (уже в конце 50-х Р.Арон был убежден, в том, что «Европа состоит не из двух коренным образом отличных миров: советского и западного, а представляет собой единую реальность — индустриальную цивилизацию»²³²); с другой — было возрождено понятие постиндустриализма (именно в этот период Д.Рисман выносит данный термин в заголовок своей известной статьи²³³, а Д.Белл использует его в лекциях, прочитанных им в Зальцбурге). Нельзя не отметить, что идея рассмотрения новой социальной структуры как постиндустриального общества была в этот период подхвачена в работах представителей самых различных идеологических направлений — от консерватора У.Ростоу²³⁴ и умеренного либерала К.Томинага²³⁵ до придерживавшегося явной социалисти ческой ориентации А.Турена²³⁶ и чешского марксиста Р.Рихты²³⁷.

В 1973 году выходит книга Д.Белла «Грядущее постиндустри альное общество», вызвавшая взрыв интереса к соответствую щей проблематике и обусловившая превалирование футурологических концепций в западной социологии 70-х годов. В течение этого иследующего десятилетий появляются многочисленные работы, посвященные осмыслению исторического рубежа, на котором оказалось человечество. По мере углубления в соответствующие проблемы становятся все более очевидными два различных подхода, представленные в предпринимаемых исследованиях. С од ной стороны, многие авторы стремились подчеркнуть различие между современным состоянием социума и его новой формой; наиболее типичным образом подобный подход проявляется на терминологическом уровне в использовании понятий с префиксом «пост-». С другой стороны, многие исследователи сочли возможным сформулировать позитивные определения нового строя, охарактеризовав его на основе одного или нескольких наиболее присущих ему признаков. Прежде чем остановиться на содержательной стороне обоих подходов, следует отметить, что детальный анализ применяющихся формулировок показывает ограниченность использования терминов, основанных на применении префикса «пост-»; характерно, что все такого рода понятия были введены в научный оборот между 1959 и 1972 годами²³⁸. В дальнейшем ученые все более явно стремились описывать происходящие изменения с использованием тех понятий, которые мы условно определили как позитивные.

Первый из отмеченных подходов представлен прежде всего сторонниками собственно теории постиндустриального общества и приверженцами концепции постмодернити (postmodernity), все более влиятельной в последние годы и требующей отдельного рассмотрения; помимо таких понятий, начиная с 60-х годов использовался целый ряд иных терминов, скорее дополняющих складывавшуюся картину, чем определяющих ее.

Идея постиндустриального общества и сегодня остается весьма популярной, а соответствующий термин широко применяется в философских, социологических и экономических работах. Некоторые исследователи конкретизируют свои подходы, говоря о постиндустриальном капитализме²³⁹, постиндустриальном социализме²⁴⁰, а также экологическом²⁴¹ и конвенциональном постиндустриализме²⁴² и т.д. Между тем основой концепции постиндуст риального общества остается оценка нового социума как резко отличающегося от общества, господствовавшего на протяжениипоследних столетий: отмечаются прежде всего снижение роли материального производства и развитие сектора услуг и информации, иной характер человеческой деятельности, изменившиеся типы вовлекаемых в производство ресурсов, а также существен ная модификация традиционной социальной структуры.

Данной теории, и это достаточно очевидно, присущи оттенки технологического детерминизма, что не могло не стать причиной критики ее представителями концепции постмодернизма²⁴³, принципы которой в 80-е годы доминировали в исследованиях будущего общества²⁴⁴. Ее сторонники обращают внимание не только на сугубо хозяйственные явления, но и на формирование системы постматериальных ценностей, отказ от прежних методов организации труда и переход к максимальному использованию творческого потенциала работников, а также более пристально исследуют целый ряд сугубо социологических проблем — становление нового типа семьи и форм социального партнерства, повышение роли знания и изменение системы образования, национальные, этнические и иные вопросы. Наряду с этими двумя основными теоретическими направлениями с 60-х годов и до сегодняшнего дня развиваются представления о современном обществе как о постбуржуазном²⁴⁵, посткапиталистическом²⁴⁶, постпредприниматель ском²⁴⁷, пострыночном²⁴⁸, посттрадиционном²⁴⁹, и даже постцивилизационном или постисторическом²⁵⁰. Однако эти экзотиче ские понятия не получили в литературе существенного распространения.

Приверженцы второго подхода стремятся определить новое состояние цивилизации через рассмотрение его отдельных признаков; при этом часто в центре внимания оказываются явления, непосредственно не определяющие общество как социальное целое.

Наиболее известная попытка такого рода связана с введением в научный оборот в начале 60-х годов фактически одновременно в США и Японии Ф.Махлупом и Т.Умесао термина «информацион ное общество»²⁵¹, положившего начало теории, развитой такими известными авторами, как М.Порат, Й.Масуда, Т.Стоуньер, Р.Катц и др.²⁵² Подобный подход лежит в русле того имеющего продолжительную историю направления европейской философии, которое рассматривает эволюцию человечества сквозь призму прогресса знания²⁵³ и в этом отношении имеет многих известных предшественни ков²⁵⁴. К этому направлению примыкают некоторые иные доктрины, и в первую очередь — концепция технетронного (technetronic — от греческого techne) общества, cозданная Зб.Бжезинским²⁵⁵, а также доктрины, подчеркивающие роль знаний и обозначающие современный социум как «knowledgeable society»²⁵⁶, «knowledge society»²⁵⁷ или «knowledge-value society»²⁵⁸.

Попытки определить новое общество через апелляцию к отдельным характеристикам его социальной структуры малочислен ны, а возникающие определения лишены необходимой конкретности. Так, понимание формирующегося состояния как «организо ванного (organized)»²⁵⁹, «конвенционального (conventional)»²⁶⁰ или «программируемого общества (la sociйtй programmйe)»²⁶¹ не обеспечивает выделения того комплекса основных принципов и отноше ний, который может быть признан центральным для становления и развития подобной структуры. Свидетельством неадекватности такого подхода может служить и то, что предлагаемые определения все чаще принимают предельно общий характер; так, начинаютговорить об «активном (active)»²⁶² и даже «хорошем (good)»²⁶³ обществе. В этом контексте признание О.Тоффлера в том, что все ранее предложенные определения будущего общества не являются удачными²⁶⁴, вполне показательно.

Анализ данных подходов приводит к пониманию того, что концепции, рассматривающие формирующийся строй как отрицание второй из трех глобальных стадий общественной эволюции, являются более комплексными, нежели теории, подчеркивающие одну из сторон становящегося социума. Формы подобного противопос тавления отражают не неспособность исследователя адекватно обозначить новое общественное состояние, а реальные возможности современной социологии, не охватывающей всего комплекса отношений и противоречий нового общества в условиях, когда оно еще не стало оформившимся целым; заметим, что понятие «феодализм», например, было введено в научный оборот тогда, когда сам этот строй уже стал достоянием истории. Таким образом, мы полагаем, что обозначение нового общества с использованием префикса «пост-» при всей его условности представляется сегодня единственно возможным; determinatio может быть произведено только как negatio. Нельзя не отметить также, что подобный подход дает достаточно возможностей для построения на его основе адекватной теории прогресса, так как позволяет выделить в истории человечества три большие эпохи и противопоставить формирующийся сегодня социум не всей истории общества, а лишь его отдельной стадии, отмечая существование доиндустриального, индустриального и постиндустриального общества, как это делает Д.Белл²⁶⁵, премодернистского, модернистского и постмодернист ского состояния, как считают С.Крук и С.Лэш²⁶⁶, или «первой», «второй» и «третьей» волн цивилизации, как мы видим это у О.Тоффлера²⁶⁷*. Под таким углом зрения данные теории вполнеприемлемы в сегодняшних условиях в качестве инструментов социального анализа.

Рассмотрение теорий, созданных в 70-е — 80-е годы, как элементов единой концепции постиндустриального общества относительно условно; мы предпринимаем таковое лишь потому, что стремимся отвлечься от многих факторов, отличающих те или иные представления друг от друга, и сосредоточиться, с одной стороны, на содержащихся в них основных принципах оценки исторического процесса и, с другой — на открываемых ими возможностях исследования перспектив хозяйственного и социального развития цивилизации.

В этом случае можно утверждать, что теория постиндустриаль ного общества стала результатом взаимодействия и развития многих экономических, социальных и политологических концепций. Среди ее близких предшественников следует назвать созданную на базе работ новой исторической школы в 40-е и 50-е годы так называемую трехсекторную модель общественного производства, жестко разграничившую всю национальную экономику на первичный (добывающие отрасли), вторичный (обрабатывающую промышленность) и третичный (сферу услуг) секторы; разрабатывавшуюся в 50-е и в начале 60-х годов концепцию стадий экономического роста, часто отождествлявшихся со стадиями развития самой человеческой цивилизации; доктрину «единого индустриального общества», чрезвычайно популярную среди технократов в 60-е годы, а также теории как позитивной, так и негативной конвергенции, позволявшие рассмотреть с относительно унифицированных позиций противостоявшие тогда друг другу западный и восточный блоки.

Порожденная естественной эволюцией глубокой и многогран ной традиции позитивизма, теория постиндустриального общества не может быть однозначно отнесена ни к экономической, ни к социологической, ни к политологической науке. Ее относительно обособленное положение в ряду прочих социальных доктрин определяется, на наш взгляд, тем, что любая глобальная по своим методологическим принципам и масштабу охватываемых проблем теория не может не занимать особого места в ряду ограниченных своими прагматическими задачами прикладых концепций.

Рассматривая теорию постиндустриального общества как пример адекватного исторического построения, мы остановимся прежде всего на методологических элементах, позволяющих сравнить ее с марксовой исторической доктриной.

Общая картина исторического прогресса и его периодизация

Сторонники теории постиндустриального общества так же, как и последователи марксистского учения, основываются на материалистическом подходе к исследованию общественных явлений. В центре их внимания находится производство — во всех его аспектах, включая проблемы его организации. С особой тщательностью анализируются технологические аспекты производства, распределения и обмена, в то время как их классовый характер, вопросы эксплуатации и политической власти остаются в стороне, что особенно заметно на примере изучения ранних этапов развития человечества.

Индустриальному обществу сторонники данной теории противопоставляют аграрное в качестве предшественника и постиндус триальное в качестве наследника. В последнее время термин «аграрное общество» все чаще заменяется понятием «доиндустриаль ное общество». Это, на наш взгляд, вызвано модификацией терминологического аппарата современной западной историогра фии, классики которой относят начало становления индустриаль ного общества в Европе к началу XIX века. Так, Ф.Бродель пишет: «Использование слова «промышленность» применительно к периоду до XVIII века — или, скорее, до XIX века — не вполне правильно. Промышленность доиндустриальной эпохи, даже в XVIII веке, знала лишь средневековые источники и формы энергии, существуя в условиях господства архаической экономической системы, ничтожной производительности сельского хозяйства, дорогостоящих и примитивных способов перевозки и недостаточно развитых рынков»²⁶⁸ ; А.Собуль связывает утановление индустриального общества во Франции с событиями первой четверти XIX столетия²⁶⁹. Исследователи экономического развития европейских стран в XVI—XVIII веках предпочитают использовать для обозначения доиндустриальной фазы развития понятие «мануфактурная экономика» как более совершенное, чем «промышленное хозяйство»²⁷⁰, а с начала 70-х годов, после выхода в свет известной статьи Ф.Мендельса²⁷¹, термин «протоиндустриализация» все более становится синонимом процесса перехода от аграрной системы киндустриальной²⁷². Таким образом, возникающая триада «доиндустриальное — индустриальное — постиндустриальное общество» приобретает вполне завершенный с методологической и терминологической точек зрения характер.

Основным признаком доиндустриальной стадии развития общества считается такая организация производства, при которой почти вся рабочая сила занята в непосредственном производстве предметов потребления, в основном продовольствия, механизмы обмена неразвиты, процессы урбанизации находятся в зачаточном состоянии, а политическая элита осуществляет управление обществом без серьезной экономической базы своей власти. По словам Д.Белла, «жизнь в доиндустриальных обществах, которые до сих пор являются основной формой существования для большинства населения мира, представляет собой главным образом взаимодей ствие с природой. Рабочая сила занята преимущественно в добывающей промышленности: сельском и лесном хозяйстве, горном деле и рыболовстве. Человек использует грубую мускульную силу, действует унаследованными от предыдущих поколений методами, и его восприятие окружающего мира формируется под влиянием природных условий определенной местности — смены времен года, ураганов и бурь, плодородия почвы, запасов воды, глубины залегания полезных ископаемых, периодичности засух и наводнений. Жизненные ритмы определяются обстоятельствами, которые невозможно предвидеть»²⁷³. Ему вторит О.Тоффлер, отмечающий, что «общества «первой волны» получали энергию от «живых аккумуляторов» — мускульной силы человека и животных — или от солнца, ветра и воды… товары обычно производились кустарным способом; изделия изготовлялись поштучно и на заказ, что в значительной степени относилось и к распределению»²⁷⁴. Степень отличия доиндустриальных обществ от развитого индустриализма наиболее удачно подчеркнута Ж.Бодрийяром, который указал, что примитивные сообщества не обладали ни специфическим способом производства, ни самим производством в том смысле, в каком эти понятия применимы для анализа современного социума²⁷⁵.

Необходимо отметить, что доиндустриальная стадия не противопоставляется исследователями всем остальным этапам общественной эволюции в качестве чего-то такого, что должно быть разрушено и отринуто наступающей индустриальной эпохой. Какподчеркивает Д.Белл, аграрное хозяйство отличается от индустриального тем, что в качестве основного ресурса оно использует сырье, а не энергию, предполагает извлечение продуктов из при родных материалов, а не их производство, и вынуждено наиболее интенсивно использовать труд, а не капитал; однако при этом отмечается, что «постиндустриальное общество не замещает индустриальное, или даже аграрное общество… оно добавляет новый аспект, в частности в области использования данных и информации, которые представляют собой необходимый компонент усложняющегося общества»²⁷⁶. Сравнивая доиндустриальное, индустриальное и постиндустриальное состояния как преимущественно естественную, технологическую и социальную²⁷⁷ формы человеческих сообществ, постиндустриалисты никогда не упускают из виду системы складывавшихся в соответствующие периоды личностных взаимоотношений, отмечая, что в доиндустриальных обществах важнейшим аспектом социальной связи была имитация действий других людей, в индустриальном — усвоение знаний и возможностей прошлых поколений, тогда как сегодня интерперсональные взаимодействия становятся в полной мере комплексными и охватывают все стороны социальной структуры²⁷⁸.

Сторонники постиндустриальной теории зачастую отмечают методологическую сложность четкого определения отдельных типов общества и тем более их хронологических границ. Ни то ни другое не рассматривается ими в качестве потенциального недостатка создаваемой теоретической системы, ибо таковая обращена в первую очередь на изучение и утверждение эволюционного, а не революционного начала в истории человечества. Так, Р.Арон, указывая, что индустриальный строй, приходящий на смену традиционному обществу, представляет собой «такой тип социума, который открывает новую эру в историческом развитии», отмечает при этом, что «легко дать абстрактное определение каждой формы социума, но трудно обнаружить его конкретные пределы и выяснить, является ли то или иное общество архаическим или индуст риальным»²⁷⁹. Д.Белл, рассматривая процесс становления постиндустриального состояния, также отмечает, что оно приходит «взамен индустриальной системы так же, как она пришла на смену аграрной… но это не должно означать прекращения производства материальных благ. Постиндустриальные тенденции, — продолжает он, — не замещают предшествующие общественные формы как»стадии» социальной эволюции. Они часто сосуществуют, углубляя комплексность общества и природу социальной структуры»²⁸⁰.

Подобные представления о доиндустриальном и индустриаль ном периодах предполагают, что и обществу постиндустриально му вряд ли может соответствовать четкая дефиниция, основанная на одной или хотя бы небольшом числе базовых характеристик. В развернутом определении постиндустриализма, данном Д.Беллом, отсутствует четкое обозначение его фундаментального признака. Автор пишет: «Постиндустриальное общество определяется как общество, в экономике которого приоритет перешел от преимущественного производства товаров к производству услуг, проведению исследований, организации системы образования и повышению качества жизни; в котором класс технических специалистов стал основной профессиональной группой и, что самое важное, в котором внедрение нововведений… во все большей степени стало зависеть от достижений теоретического знания… Постиндустриаль ное общество… предполагает возникновение нового класса, представители которого на политическом уровне выступают в качестве консультантов, экспертов или технократов»²⁸¹. Естественно, что определить хронологические рамки подобного социума оказывается достаточно сложно, да это, как правило, и не входит в задачу его исследователей. Обычно утверждается, что новые тенденции стали нарастать после Второй мировой войны, хотя зачастую это происходило в формах, дававших, казалось бы, возможность говорить об экспансии индустриализма²⁸²; в случае применения в качестве критерия степени развитости третичного сектора своеобразной критической точкой считается середина 50-х годов, когда в США количество работников сферы услуг превысило количество занятых в материальном производстве²⁸³. Однако реальные изменения, заставившие подавляющее большинство западных футурологов говорить о современных развитых обществах как о постиндус триальных, относятся к середине и концу 70-х годов и включают радикальное ускорение технического прогресса, быстрое изменение структуры занятости, становление нового менталитета у значительной части населения, а также возникновение ряда ситуаций, необъяснимых с точки зрения традиционной экономической науки.

Когда сторонники постиндустриальной теории стремятся подчеркнуть радикализацию технических нововведений, чаще всего вкачестве примера рассматривается развитие информационных технологий. Анализируя период 40-х — 70-х годов, они отмечают, что смена поколений компьютерной техники и переход от одного технологического решения к другому, более совершенному, происходит со все возрастающей быстротой: скорость развертывания информационной революции не только от трех до шести раз выше темпов развития технологий использования энергии, но и имеет тенденцию к постоянному ускорению²⁸⁴. Другим признаком ускорения технического прогресса выступает быстрое сокращение промежутка времени между изобретением нового процесса и началом его использования в массовом производстве: если человечеству потребовалось 112 лет для освоения фотографии и 56 лет — для организации широкого использования телефонной связи, то соответствующие сроки для радара, телевидения, транзистора и интегральной микросхемы составляют 15, 12, 5 лет и 3 года²⁸⁵. Быстрое изменение структуры занятости также связано с 70-ми _ 80-ми годами, когда количество работников, занятых непосредственно в производственных операциях, сократилось в США до 12%²⁸⁶, а весь фабричный пролетариат составлял не более 17% трудоспособного населения²⁸⁷.

Столь же отчетливо наступление постиндустриальной эпохи проявляется в кризисе традиционных экономических концепций, вызываемом ростом производства и потребления информации. Так как основным ресурсом постиндустриального хозяйства является знание (как теоретическое, так и прикладное), а его использова ние, в отличие от потребления материальных благ, во-первых, не тождественно уничтожению блага и, во-вторых, может осуществляться одновременно неограниченным числом хозяйствующих субъектов²⁸⁸, применение ряда фундаментальных принципов экономической теории оказывается невозможным. Сегодня становятся несоизмеримыми затраты на воспроизводство товаров, учитываемые в трудовой теории стоимости; в то же время устраняется фактор редкости блага, на чем основаны многие постулаты современного макроэкономического анализа. В связи с этим совершенно справедливо утверждение, что вызов, брошенный «экономик су» постиндустриальными изменениями, является самым решительным за всю историю экономической науки²⁸⁹.

Таким образом, именно период с начала 70-х до конца 80-х годов представляется теоретикам постиндустриализма тем историческим этапом, который обусловил становление нового общества. Значимость происходящих социальных изменений тем очевиднее, что, несмотря на относительно прохладное отношение к «революционной» риторике, многие классики постиндустриаль ной теории считают преодоление индустриальных тенденций глобальной революцией, не ограниченной технологическими нововведениями, а опосредующей переход к качественно новому состоянию всего общественного целого²⁹⁰, и даже подчеркивают, что эта революция представляется самой значительной из всех, которые когда-либо переживало человечество²⁹¹.

В завершение краткого обзора картины социального прогресса, представленной в рамках постиндустриальной теории, отметим основные методологические принципы выделения трех этапов общественной эволюции. Постиндустриалисты разграничивают эти периоды революционными переходами; подобная периодизация осуществляется ими на основании нескольких критериев, каждый из которых в достаточной степени логически и методологически строг. Постиндустриальное общество противопоставляется доиндустри альному и индустриальному по следующим важнейшим направлениям: основному производственному ресурсу, которым выступает информация, тогда как в доиндустриальном и индустриаль ном обществе таковым являлись, соответственно, сырье и энергия; характеру производственной деятельности, который квалифици руется как обработка (processing) в противоположность добыче (extraction) и изготовлению (fabrication); и технологии, называемой наукоемкой, в то время как первые две стадии характеризо вались трудоемкой и капиталоемкой технологиями. В результате возникает знаменитая формулировка о трех обществах, первое из которых представляет собой взаимодействие с природой (a game against nature), второе — взаимодействие с преобразованной человеком природой (a game against fabricated nature), а постиндуст риальное общество выступает в таком случае как взаимодействие между людьми (a game between persons)²⁹².

Характеристика современного постиндустриального общества

Описывая современный социум, большинство сторонников постиндустриальной теории обращают внимание, во-первых, на процессы, приведшие к его возникновению; во-вторых, на сдвиги в производственной сфере; в-третьих, на изменение характера человеческой деятельности; в-четвертых, на совершенствование базовых социальных отношений и, в-пятых, на образование новых политических и социальных элит. Естественно, эти элементы не исчерпывают всех рассматриваемых ими проблем, но их освещение дает достаточное представление о том обществе, наступление которого эти исследователи считают основным событием конца ХХ века.

Становление постиндустриального строя обычно анализирует ся в контексте формирования относительно гомогенного общества, свободного от классовых различий в их марксовом понимании. Д.Белл при этом совершенно справедливо критикует К.Маркса за упрощенный подход к классовой структуре, выражавшийся, в частности, в гипертрофированном внимании к противоречиям между двумя основными классами того или иного общества, вне зависимости от того, какую роль каждый из них мог сыграть в дальнейшей эволюции соответствующего социального организма. Между тем европейская история предоставляет в распоряжение философов любопытный факт — ни при смене античного общества феодальным, ни при переходе от феодального к буржуазному, ни при современной трансформации ни один из основных, полярных классов старого социума не оказался доминирующим в последующем. Как правящие и угнетенные классы античности «растворились» в среде нового европейского общества, как феодалы и крепостные уступили место предпринимателям и пролетариату, так и эти последние отодвинуты на обочину истории меритократией* и работниками информационного сектора хозяйства, иногда называемыми когнитариатом²⁹³. С этой точки зрения становление постиндустри ального общества более соответствует логике исторического прогресса, чем внедрение социализма, предполагающего иллюзорную «победу» рабочего класса и приобретение им «доминирующих» позиций. Процесс же формирования постиндустриального общества основан на превращении большей части трудящихся из пролетариата в работников интеллектуальной сферы, повышении * Данный термин, происходящий от слова «merit» («заслуга, достоинство») и введенный Т.Янгом в фантастической повести «The Rise of Meritocracy» (L., 1958), наиболее активно использовался в социологии в 80-е и начале 90-х годов.

роли информации, сглаживании привычных классовых различий и возникновении социального государства, управляемого мерито-кра тией.

Несмотря на значительные различия в подходах к оценке нового общества и его характерных черт, подавляющее большинство сторонников постиндустриализма отмечают, что его наиболее фундаментальным внешним признаком является переориентация производства с создания материальных благ на предоставление услуг и выработку информации. К началу 80-х годов в США, а нескольки ми годами позже и в странах Западной Европы валовой продукт сферы интерперсональных услуг (human services) превзошел валовой продукт сферы материального производства. Темпы его приро ста в первой половине 80-х годов также превышали аналогичные показатели в сфере материального производства: во Франции — в 2 раза, в США и Германии — в 6, в Англии — в 30 раз²⁹⁴.

При этом сама сфера услуг, традиционно именуемая третичным сектором хозяйства, является относительно неоднородной и может быть подразделена на секторы: непосредственно третичный, охватывающий услуги материального характера (транспорт, связь, складское хозяйство), четвертичный (торговля, финансы, страхование, недвижимость) и пятеричный (личные, профессио нальные, деловые услуги и услуги государственного управления). Наиболее быстрыми темпами растет общественный продукт, создаваемый в тех секторах, которые в наибольшей степени охвачены субъект-субъектными взаимодействиями и продукт которых в наименьшей мере воспроизводим, что иллюстрируется на примере распределения числа занятых по отдельным отраслям. Так, если в США с 1950 по 1993 год относительная численность занятых в сельском хозяйстве и лесоводстве сократилась в 5,2 раза, в добывающей промышленности — в 4 раза, в обрабатывающей индустрии — фактически вдвое, то в отличающихся высокой индивидуализированностью продукта отраслях вторичного сектора, таких, например, как строительство, а также в наиболее примитивных подотраслях третичного — транспорте, связи и складском хозяйстве, — сокращения численности занятых не наблюдается; незначительный рост применяемой рабочей силы обнаруживается лишь в торговле. На этом фоне весьма впечатляющим выглядит рост числа работников в сфере личных, профессиональных и деловых услуг (с 20 до 35% от общего числа занятых), а также занятых в сфере финансов, страхования и операций с недвижимостью (с 3 до 12%)²⁹⁵.

Как отмечает Зб.Бжезинский, «постиндустриальное общество становится технетронным обществом, культура, психология, со циальная жизнь и экономика которого формируются под воздействием техники и электроники, особенно компьютеров и коммуникаций. Производственный процесс более не является основным решающим фактором перемен, влияющим на нравы, социальный строй и ценности общества»²⁹⁶. Следствием этого глобального историчес кого перехода становится вытеснение человека из сферы непосредственно материального производства. Большая часть рабочей силы перемещается в сферу услуг²⁹⁷, автоматы начинают осуществлять завершенный производственный процесс по заданным программам²⁹⁸, в результате чего «тот факт, что люди больше взаимодей ствуют друг с другом, чем с машиной, становится основной характеристикой труда в постиндустриальном обществе»²⁹⁹.

Сторонники теории постиндустриализма особенно подчеркивают важность переструктуризации рабочей силы и роста занятости в сфере услуг, отмечая при этом, что наиболее интенсивно эти процессы идут не в тех отраслях, где предоставляются традицион ные услуги (бытовые, транспортные или торговые), а в тех, где люди выступают как личности, где производство услуги и ее потребление неразрывно связаны. Как пишет Д.Белл, «слово «услуги» не должно вызывать вводящих в заблуждение образов быстро приготовленной дешевой еды и низкооплачиваемых работников; основными являются финансовые, профессиональные и конструкторские услуги, здравоохранение, образование и социальная сфера, и лишь на последнем месте этой шкалы стоят бытовые услуги»³⁰⁰.

Внимание к проблемам информатизации сегодня настолько велико, что иногда доктрина «информационного» общества рассматривается постиндустриалистами как относительно самостоятель ная концепция. На наш взгляд, производство и потребление информации тесно переплетаются со сферой услуг, и жесткое разграничение этих секторов невозможно; так, некоторые авторы определяют постиндустриальное общество как основанное на потреблении высокотехнологичных информационных услуг³⁰¹, тогда как Д.Белл подчеркивает возрастание роли кодифицированного теоретического знания и констатирует превращение новых интеллектуальных технологий в главный элемент процесса принятия решений, и все они в значительной мере правы, говоря о подобныхпроцессах как о занимающих центральное место в новом обществе³⁰².

Развертывание этих тенденций не может не вызывать изменений в системе деятельности, ее объективных характеристиках и мотивации. В отношении организационных форм человеческой активности отмечается радикальный сдвиг от корпораций индустриального типа к так называемым «адаптивным корпорациям». Они отказываются от приоритета максимизации прибыли, ориентиру ются не только на традиционные экономические ценности, стимулируют поиски нового и формируют творческий стиль работы³⁰³. Аналогичный процесс идет и в научно-исследовательских центрах и университетах, вокруг которых группируется все возрастающее количество людей и где создается все большая доля национально го продукта³⁰⁴, а также иных некоммерческих организациях, превращающихся в важные центры принятия решений и воздейству ющих на остальные элементы общественной структуры³⁰⁵. Все это вызывает серьезные изменения в системе социальных институтов, отражающие переход от экономики, основанной на стихийных законах рынка, к хозяйству, имеющему не плановый, но «согласованный» характер, от присущей индустриальной цивилизации «экономизированной» модели общества к «социологизированной»³⁰⁶.

В качестве еще более принципиальных отмечаются изменения во внутренней структуре деятельности. Они проявляются прежде всего в том, что в постиндустриальном обществе взаимодействие между людьми³⁰⁷ решительно вытесняет взаимодействие человека с преобразованной им природой, характерное для социумов индустриального типа. Если индустриальным обществам свойствен но наличие элементов отчуждения людей от средств производства и собственной деятельности, в силу чего «человек не воспринимает себя активным носителем своих собственных власти и богатства, а чувствует себя усовершенствованной «вещью», зависимой от внешней силы, определяющей смысл его жизни»³⁰⁸, причем становление и рост такого отчуждения непосредственно связаны с экспансией индустриальной системы и порождены ею³⁰⁹, то вусловиях постиндустриального строя возникают реальные возможности для преодоления этого феномена, первым шагом на пути к чему является «разрушение стен между тем, что мы продолжаем называть образованием, трудом и досугом»³¹⁰.

Преодоление отчуждения идет по двум основным направлениям. Во-первых, устраняется отделенность производителей от средств производства, а класс буржуа утрачивает монополию на них, обусловливавшую его доминирование в традиционном капиталистическом обществе. Во-вторых, происходят модификация социальных ценностей и изменение мотивации человеческой деятельности, в результате чего вопрос об отношении к средствам производства, столь важный в традиционных обществах, теряет свое былое значение.

Преодоление монопольного владения средствами производства одной социальной группой или одним классом связано прежде всего с такими изменениями, в результате которых «в постиндус триальном хозяйстве к числу ограничивающих факторов относятся не земля, рабочая сила или капитал, а информация… в силу чего экономическая и политическая власть концентрируется в руках ее производителей»³¹¹. Между тем потребление и производство информации весьма существенно отличаются от движения материальных благ. Там, где господствовало крупное производство, требовавшее участия тысяч людей и использования сложных комплексов огромных механизмов, разделение труда и классовые границы были естественны и непреодолимы; там же, где для создания новых информационных продуктов достаточно компьютера, подсоединенного к глобальным информационным сетям, и другого распространенного оборудования, вполне способного находиться в собственности человека, который им пользуется, труд и средства производства могут сочетаться столь гармонично, как никогда ранее³¹². Некоторые исследователи идут еще дальше и утверждают, что развитие информационных сетей и компьютерных баз данных наряду с превращением знания в основной предмет и продукт труда ведет к замещению самого понятия «средства производства» более адекватным новой эпохе понятием «модели общения»³¹³.

Модификация социальных ценностей, позволяющая снизить остроту проблемы отчуждения, также тесно связана с экспансиейинформационной экономики. Автоматизация и информатизация, которые, как удачно отметил П.Дракер, являются не чем иным, как быстрым замещением труда знаниями³¹⁴, приводят к тому, что на смену пролетариям индустриального типа приходят работники умственного труда, «владеющие квалификацией и информацией в качестве необходимого набора орудий труда… таким образом, каким неквалифицированные фабричные рабочие никогда не могли владеть»³¹⁵. Производство и потребление информации расширяют круг процессов, основой которых выступают субъект-субъектные взаимодействия, и этот круг может в самом ближайшем будущем охватить все общественное производство. «Если основной фигурой последнего столетия являлся предприниматель, бизнесмен или руководитель промышленного предприятия, то к числу «новых людей» относятся ученые, математики, экономисты и разработчики современной интеллектуальной технологии»³¹⁶, в результате чего пролетариат, оказавшийся в меньшинстве, неуклонно вытесняется когнитариатом³¹⁷.

Технологические достижения последних десятилетий, обеспечившие высокие стандарты потребления и высокие требования к вовлеченным в производственный процесс людям, вызвали также модификацию стимулов и мотивов деятельности. С одной стороны, работники теперь предпочитают трудиться за меньшую заработную плату, если им удается самореализовываться на рабочем месте, не выполнять рутинных операций, самостоятельно принимать решения и в конечном счете рассчитывать на культурный и профессиональный рост. Это дает многим социологам основание говорить о возможной замене трудовой деятельности неким свойственным постиндустриальной цивилизации новым типом активности, содержащим многие элементы творчества³¹⁸. С другой стороны, отмечается также стремление все возрастающего числа людей посвящать как можно больше времени семье, участию в разного рода общественных организациях, самообразованию, занятиям спортом и так далее. Опросы, проведенные в середине 90-х годов, показывают, что даже перспективы быстрого профессионального роста — главный мотив деятельности в 70-е и 80-е годы — уже не привлекают 55% работников, если для до-стижения таковых им пришлось бы уделять меньше времени семье и отказаться от привычных увлечений³¹⁹.

Даже в тех областях хозяйства, где распространены виды активности, не отождествляемые с творчеством как таковым, формируется творческий стиль деятельности. По все более утверждаю щемуся среди социологов мнению, «наличие творческих субъектов станет важнейшим фактором, определяющим успех в постиндустриальную эпоху… нескольких Эйнштейнов и Пикассо будет явно недостаточно; должно измениться все население, чтобы каждый или по крайней мере большинство людей могли с большей полнотой, чем сегодня, реализовать свой творческий потенциал»³²⁰. В свою очередь управление новым персоналом требует иного стиля руководства — гетерогенного, личностного, антибюрократичес кого, творческого, интеллектуального³²¹. Сведение воедино целей личности, общества и корпорации позволяет говорить о последней не только как об экономическом, но и как о социологичес ком институте. Обоснованным выглядит тезис Д.Белла, утверждающего: «В случае, если мы построим континуум, на одном конце которого находится экономизация (economizing) (когда все аспекты организации низведены до положения средств достижения целей производства и получения прибыли), а на другом — социологизация (sociologizing) (когда всем работникам пожизненно гарантирована работа и удовлетворение от нее становится основным требованием), то увидим, что за последние тридцать лет корпорация неуклонно двигалась — что справедливо в отношении практически всех ее служащих — в сторону социологизации»³²².

Институциональная структура современного общества представляется его исследователям состоящей из шести элементов: экономических предприятий, социального комплекса, научных учреждений, предприятий по производству общественных благ, добровольных организаций и домашних хозяйств. Первые четыре элемента составляют формальную экономику (formal economy), тогда как последние два представляют собой комплементарное хозяйство (complementary economy). В формальной экономике университеты, исследовательские центры, академические институты, «ведущие поиск, осуществляющие проверку и систематизацию теоретических знаний… становятся основными учреждениями нового общества»³²³, в отличие от индустриального строя, где ключевымэлементом оставалась промышленная корпорация благодаря ее ведущей роли в организации массового производства материаль ных благ.

Утверждение, согласно которому главные институты новой эры будут интеллектуальными, не столько означает, что большинство граждан постиндустриального социума будет представлено учеными, инженерами, техническими специалистами или интеллектуала ми, хотя уже сегодня «большинство населения не являются бизнесменами»³²⁴, сколько привлекает внимание к той конструктивной роли, которую выполняет наука как некоммерческое по своей сути предприятие при переходе к новому строю. Социальный сектор, предполагающий неприбыльное производство, прогрессирует сегодня быстрыми темпами как за счет научной сферы, так и за счет производства общественных благ и сферы услуг в целом. Наличие подобной тенденции говорит о том, что адекватная индустриаль ному обществу цель производства прибыли в масштабах всей экономики «размывается» целями достижения общего блага и повышения качества жизни. Именно они, а также возможности, открываемые технологическим прогрессом перед теми, чей труд не нужен более рыночной сфере, обусловливают прогресс альтернативной занятости или так называемой комплементарной экономики. Ее составляющими выступают локальные сообщества (commu nity-based organizations), добровольные организации (voluntary organizations), а также домашние хозяйства (domestic sector).

Информация и знания имеют принципиально иную природу по сравнению с ранними символами хозяйственной власти: они более демократичны, чем земля или капитал. Если земля и капитал конечны, то знания могут генерироваться и накапливаться беспредельно; если земля и капитал имеют ограниченное число пользователей, то знания доступны одновременно любому их числу. И наконец, если земля и капитал принадлежат лишь сильным и богатым, то революционной характеристикой знания является его доступность слабым и бедным. В условиях быстрого научно-техничес кого прогресса идет процесс «размывания» собственности, выражающийся в утрате монополии на знания и распространении интеллектуальных технологий, предполагающих высокий уровень образования и квалификации работника.

Однако эти свойства информации и знаний как стратегического и наиболее важного объекта собственности не снимают проблему классовых конфликтов и в постиндустриальном обществе. По мере продвижения к нему активно формируется класс технокра-тов³²⁵, включающий тех, кто не только обладает информацией и знаниями, но и успешно манипулирует ими на трех уровнях: национальном (правительственная бюрократия), отраслевом (профессио налы и академические эксперты) и на уровне хозяйствующей организации (техноструктура). Последняя, представляя собой мозг современной корпорации, охватывает широкий круг лиц — от руководителей предприятия до основной массы работников, — всех, кто обладает необходимыми способностями и знаниями.

Превращение информации в лимитирующий фактор производства накладывает соответствующий отпечаток на характер хозяйственной власти. Объектами собственности, дающими их субъектам хозяйственную власть, перестают быть «видимые вещи» — земля и капитал; ими становятся информация и знания, которыми обладают конкретные люди³²⁶. В силу этого именно технократы составляют доминирующий класс постиндустриального общества, которому противостоят подавленный и особо отчужденный классы³²⁷. Доминирующий класс — это правительственная бюрократия, профессиональные и академические эксперты и техноструктура, то есть лица, так или иначе причастные к управлению и стоящие у истоков информационных потоков. Подавленный класс разнороден. Он включает в себя всех, кем руководит правительство, в том числе технический и обслуживающий персонал, обеспечивающий информационный поток, не говоря уже об операторах-исполнителях в сфере материального производства. Иное положение занимает особо отчужденный класс — члены местных сообществ, работники физического труда, которые не могут «вписаться» в высокотех нологичные процессы, и, наконец, представители отмирающих профессий — все те элементы общества, которые с точки зрения политического устройства противостоят постиндустриальным тенденциям. В основе описания подобной классовой структуры лежит критерий, каковым являются либо объем контролируемой информации, либо обладание знаниями.

Профессиональные и академические эксперты выступают в качестве доминирующей группы по отношению к техническому и обслуживающему персоналу, тем более — к работникам физического труда. Приоритет профессионалов, работающих в сфе ре образования, в значительной мере определяет ее значимость в постиндустриальном развитии. Академические эксперты, такжевходящие в элиту, как правило, сосредоточены в университетах и исследовательских центрах, то есть в автономных структурах, где сосуществуют различные, в том числе альтернативные господству ющим, теоретические направления, в силу чего «положение профессионалов определяется в соответствии не столько с их иерархическими полномочиями, сколько с их научной компетентностью»³²⁸. Однако, провозглашая приверженность прогрессу, доминирующий класс действует в соответствии со своими представлениями, не всегда оставаясь при этом чувствительным к интересам специфических групп, локальных сообществ и отдельных личностей.

Если правительственная бюрократия контролирует информацию и манипулирует ею, определяя политические, экономические и социальные цели общества, то на уровне экономической организации «доминирующий класс представлен техноструктурой, которая…включает в себя тех, кто обладает необходимыми способнос тями и знаниями»³²⁹ и, следовательно, выполняет решающие производственные функции. Подчиненное положение по отношению к техноструктуре занимают простые исполнители, а в особо отчужденном состоянии оказываются представители устаревающих профессий. Поскольку, во-первых, несмотря на возрастающие возможности получения необходимых знаний и образования, люди в силу своих природных способностей не могут быть равны, а во-вторых, «хотя современный работник лучше образован, натренирован и обладает лучшими навыками… он все еще не занял равного положения со своим оппонентом — нанимателем»³³⁰, в постиндустри альном обществе сохраняются отношения господства и подчинения. Многие склонны считать, что происходит «переход от общества эксплуатации к обществу отчуждения»³³¹, с его новыми формами конфликта и информационными войнами, которым, возможно, не будет конца.

Становление основ постиндустриального общества приводит к новому пониманию сущности классового конфликта, возникающего между доминирующим и подавленным классами в первую очередь по поводу неэкономических ценностей: желания заниматься творческой деятельностью, получать или повышать образование, иметь гибкий рабочий график, участвовать в жизни организации, города, общества и т. д. Смена ценностей не означает ни устранения конфликта, ни отрицания необходимости его разрешения. Работники, относящиеся к подавленному классу, могут пытаться улучшить свое положение двумя путями: во-первых, индивидуально —путем «приобретения редких навыков, у которых нет легкодоступ ных субститутов», то есть становясь членами техноструктуры (на рабочем месте, в масштабах города или страны), а во-вторых, коллективно — путем создания союзов, гильдий и ассоциаций³³². Таким образом, наряду с деиндустриализацией производства и занятости в постиндустриальном обществе имеет место не исчезновение, а деиндустриализация рабочих партий³³³, профсоюзов, которые «за последние сто лет превратились из преимущественно ремесленнических организаций, устроенных по принципу гильдий, в могущественные предприятия по организации как занятых в массовом производстве, так и полуквалифицированных рабочих в огромные производственные союзы»³³⁴. Подобная эволюция отвечает потребностям постиндустриального работника, получающего возможность совместно с более или менее квалифицированными коллегами участвовать в выдвижении необходимых с точки зрения коллектива требований.

Перспективы цивилизации в свете постиндустриальной теории

Теория постиндустриального общества была создана в первую очередь как инструмент осмысления специфики современного момента и направлений развития цивилизации. Между тем прогнозы, считающиеся неоспоримыми большинством ее приверженцев, остаются весьма немногочисленными. Так, отмечается, что в зрелом постиндустриальным обществе будут превалировать четвертичный и пятеричный секторы хозяйства, в которых окажутся заняты от трех четвертей до четырех пятых всего трудоспособного населения. Признается, что деятельность подавляющего большинства работников утратит трудовые черты и приобретет существен ные элементы креативности³³⁵. Возникнет общество, характери зующееся фактически полным отсутствием таких классовых противоречий, которые могли бы послужить серьезным деструктив ным элементом, социум, в котором система ценностей способна «установить, пусть и приблизительно, справедливое распределениедохода, обеспечить его минимальный уровень для всех граждан и т. д.»³³⁶. Государство, представленное меритократией и работниками научной сферы, будет осуществлять программирование общественного производства и сохранять необходимый контроль над социальной сферой. В результате «дух информационного общества станет духом глобализма, а человек и природа могут жить в гармонии… предполагающей строгую самодисциплину и социальное сотрудничество»³³⁷.

Однако значительное количество вопросов и по сей день остаются нерешенными. При этом следует отметить, что современные общества сталкиваются не только с «внешними» по отношению к постиндустриальным структурам, но и с порожденными самим постиндустриальным развитием проблемами.

Рассматривая становление постиндустриальной теории, не следует упускать из виду, что оно происходило в очень сложный для западной цивилизации период, когда только что спало напряжение, вызванное волной социальных движений конца 60-х годов, но мир еще стоял на пороге крупнейшего в послевоенной истории экономического кризиса, когда активно шел процесс деколонизации, поражение коммунизма было еще далеко не очевидным, а опасность военного столкновения сверхдержав временами выглядела очень реальной. Поэтому вполне естественным было внимание, которое авторы подобных концепций уделяли глобальным процессам, развивающимся в современном мире.

Описывая «среду», в которой развиваются постиндустриаль ные социумы, исследователи отмечали не только чисто экономические противоречия, порождающие циклические и структурные кризисы (что наиболее рельефно изображено О.Тоффлером в его известной работе по проблемам «экоспазма»³³⁸), но и проблемы экологического характера. Кроме того, в качестве одной из важнейших характеристик этой «среды» рассматривались конфликты, постоянно возникающие в отношениях между Востоком и Западом, Севером и Югом. Следует заметить, что большинство классиков постиндустриальной теории, не относясь явно враждебно к коммунистическим режимам, но отмечая неэффективность созданных ими хозяйственных моделей, были уверены в историчес ком торжестве западного типа производства и западной системы ценностей. Именно ценности демократии и хозяйственной свободы, являющиеся объектом естественного стремления человека ХХ века и недоступные большинству населения коммунистиче ских стран, в конечном счете подорвали политическую стабильность в Восточной Европе и разрушили коммунистическую систему³³⁹.

Между тем проблема увеличивающегося разрыва и нарастающего противостояния по линии «Север—Юг» привлекала и продолжает привлекать внимание всех без исключения футурологов. Несмотря на быстрый прогресс технологий, лишь немногие из развивающихся стран оказались в состоянии воспользоваться его плодами; для большинства же результатом наступления технетронной эры стало только предельно обостренное понимание недостижи мости западных стандартов жизни и западного уровня потребления. Следствием является усиливающееся чувство ущемленности, распространяющееся в «третьем мире» и способное вызвать взрыв ненаправленной ненависти³⁴⁰. Противоречия подобного рода становятся еще более актуальными ввиду нарастающей миграции населения этих стран в Западную Европу и США, правительства которых зачастую не могут найти адекватных мер в связи с ускорением этого процесса. Активизация исламской идеологии и политики, а также возможная экономическая и политическая консолидация Японии и Китая в наступающем столетии создают новые мировые центры силы, способные в случае непредвиденного развития событий подорвать хрупкую стабильность 90-х годов.

Однако для нашего исследования гораздо более интересен анализ сторонниками теории постиндустриализма тех социальных изменений, которые порождены непосредственно в процессе становления этой новой формы общественной организации.

В последнее время все чаще отмечается тот факт, что развитие некоммерческого сектора, увеличение числа добровольных организаций и прочие аналогичные процессы являются не столько свидетель ством торжества прогрессивных постиндустриальных тенденций, сколько последней попыткой людей хоть чем-то ответить на ускоряющееся вытеснение их не только из сферы собственно материаль ного производства, но и из сферы услуг. Адекватная оценка всей опасности этого явления возможна при учете двух обстоятельств. С одной стороны, большинство из высвобождающихся подобным образом людей не могут быть вовлечены в те быстро развивающиеся сферы информационной экономики, где требуются высокий уровень образования и творческий потенциал, и, следовательно, переходят в разряд граждан, фактически не имеющих шансов получить себе достойное занятие когда-либо в будущем. С другой стороны, эти люди, как и большинство членов свободного общества, воспитаны в соответствии с принципами западной «разрешающей утопии», которая на уровнедействия вполне может быть сведена до вседозволеннос ти, если алчность искусственно воспитывается в качестве единственного мотива этого действия³⁴¹. Скорость технологического прогресса такова, что он порождает на одном полюсе власть над гигантскими информационными массивами и взлет творческой активности у значительной части населения, создавая в то же время на другом полюсе не менее значительную массу людей, также покинувших сферу материального производства, но перешедших не в информационный сектор, а в «никуда», откуда нет возврата в быстро изменяющийся мир.

При этом имеет место и еще одна достаточно опасная тенденция. Помимо развития творческой деятельности на производстве и в свободное время технологический прорыв последних десятилетий порождает также и совершенно непроизводительную активность, в которую вовлекается все больше людей. Это приводит к замедлению темпов экономического роста³⁴², все большей избирательности в выборе деятельности и так далее. Результатом становятся растущая праздность населения, предпочитающего получать заработную плату, признаваемую достаточной, за выполнение минимальных обязанностей, а также ориентация на работу лишь в тех сферах, деятельность в которых им представляется наиболее приятной. Такая ситуация чревата для развития постиндустриальных наций не только большей внутренней нестабильностью, но и неготовностью к отражению нарастающей экономической агрессии со стороны азиатских экономик и стран «третьего мира».

Обращаясь к этим проблемам, мы выходим за рамки общетеоретической схемы и оказываемся в кругу тех исключительно важных, но все же относительно частных вопросов, которые мы подробно рассмотрим в четвертой части нашей книги. Сейчас же нам хотелось бы подчеркнуть те элементы внутренней связи и взаимодополняемости, которые, на наш взгляд, существуют между марксовой концепцией и теорией постиндустриального общества как двумя адекватными историческими доктринами.

Две адекватные теории: элементы сходства и взаимодополняемости

Завершая эту главу, нельзя не рассмотреть сходство двух адекватных концепций истории, отметить общие их достижения и недостатки, определить основные проблемы, в решении которых ме-тодологические принципы марксизма и теории постиндустриаль ного общества могут существенно обогатить друг друга и дать импульс дальнейшим исследованиям.

Во-первых, и марксистская концепция, и теория постиндустри ального общества основаны на признании того, что источником прогрессивного развития общества и его мерилом выступает совершенствование форм и методов производства. Какие бы способы оценки того или иного общества в марксизме или постиндустриа лизме мы ни взяли, они так или иначе связаны с осмыслением степени совершенства материального (или нематериального — на соответствующей исторической стадии) хозяйства. При этом следует особо отметить, что как марксисты, так и сторонники теории постиндустриального общества рассматривают не только развитие производства как таковое, но и два фундаментальных порождаемых им изменения — рост производительности труда как показатель чисто экономический и рост степени свободы человека как показатель социальный. Превосходство одного из обществ над другим марксисты оценивают в том числе и по более высокой производи тельности труда, постиндустриалисты — по источникам энергии и формам производственного процесса; одно из известных марксовых членений исторического процесса — на периоды личной зависимости, вещной зависимости и свободной индивидуальности — хронологически весьма мало отличается от выделения доиндустриаль ного, индустриального и постиндустриального обществ.

Во-вторых, что представляется наиболее существенным, оба теоретических направления выделяют в истории человечества три большие фазы, причем такой подход построен на близких методологических принципах, и эту близость можно обнаружить сразу на нескольких направлениях. Так, марксисты различают архаическую, экономическую и коммунистическую общественные формации, а постиндустриалисты на основе оценки форм и методов обществен ного производства в соответствующих социумах характеризуют исторические формы человеческого общежития как аграрное, индустриальное и постиндустриальное общество. И те и другие признают каждое из названных делений относительно абстрактным, и мысль К.Маркса и Ф.Энгельса о том, что коммунизм представляет собой «движение, уничтожающее современное состояние», вполне гармонирует с идеей Д.Белла о постиндустриальном обществе как конструкции, созданной для упорядочения знаний о перспективах прогресса цивилизации. Ни основоположники марксизма, ни теоретики постиндустриализма не считают возможным говорить о четких терминологических границах экономической общественной формации и индустриального общества. К.Маркс в письме В.Засулич прямо заявляет о смене общественной формации как об отдель ной исторической эпохе. Р.Арон признает трудности обнаруженияхронологических пределов того или иного общества и говорит о том, что не всегда ясно даже, является оно индустриальным или аграрным. Отметим, что сомнения обоих авторов относятся именно к историческим изменениям, имевшим место в прошлом. И марксисты, и сторонники постиндустриальной концепции считают, что каждая новая общественная формация и каждая новая фаза истории в понимании постиндустриалистов не отрицает и не замещает предшествующей, а «покоится на ней как на своем базисе» (К.Маркс) или «добавляет к ней новое измерение» (Д.Белл). Ряд сравнений в данном направлении можно продолжить. Это поразительное методологическое сходство исторических триад представляется основным признаком, по которому данные теории определяются нами как адекватные.

В-третьих, как основоположники марксизма, так и классики постиндустриальной теории отмечают, что переходы между общественными формациями и границы индустриального общества ознаменованы революционными изменениями. Причем и те и другие признают, что переход от первичной общественной формации ко вторичной или от доиндустриального общества к индустриаль ному представлял собой длительный процесс, который революционен скорее по своей сущности, чем по характеру. Переход же, опосредующий смену экономической общественной формации коммунистической и индустриальной цивилизации постиндустри альной, представляется как основоположникам марксизма («революция пролетариата будет отлична от предшествующих революций как революция социальная от революций политических» [Ф.Энгельс]), так и авторам концепции постиндустриализма (переход к постиндустриальному обществу является «наиболее значительной из социальных революций в истории человечества» [Ж.-Ж.Серван-Шрайбер]) действительно социальной революцией, призванной изменить ход истории и преобразовать человече-ское сообщество.

В-четвертых, существует значительное сходство в изображении того социума, который трактуется как коммунистическая обществен ная формация или как постиндустриальное общество. Этот аспект следует, разумеется, рассматривать, делая поправку на исторический период создания марксовой теории. В середине XIX века было невозможно предвидеть технологические прорывы конца ХХ столетия, однако и при этом основоположники марксизма не раз говорили о техническом прогрессе как основе преобразова ния общества. Теоретики постиндустриализма, создававшие свои теории в разгар информационной революции, также определяют постиндустриальное общество как социум, основанный на высоких технологиях, причем определение это выступает уже не как прогноз, а как констатация имеющих место в реальной жизни из-менений. С другой стороны, К.Маркс и Ф.Энгельс совершенно справедливо назвали грядущее историческое состояние обществом свободных личностей. Но именно развитие способностей человека, замещение трудовой деятельности проявлениями творческой активности и классики постиндустриализма называют основной характерной чертой нового состояния социума. Их идеалом также является общество, основанное на социальной справедливости, хотя постиндустриальная теория не допускает, и вполне справедливо, возможности использования классового подхода, проповедовавшегося основоположниками марксизма. Общая направленность обеих теорий остается гуманистической, а рассматриваемые ими идеалы — достойной целью исторического прогресса, соответствующей природе человека.

В-пятых, кажутся знаменательными весьма интересные терминологические сходства в марксистской и постиндустриальной доктринах. Они, конечно, могут быть и совершенно случайными, но, возможно, свидетельствуют о чем-то большем, нежели о простом совпадении. И основоположники марксизма, и такие известные авторы теории постиндустриального общества, как Г.Кан и Д.Белл, называют третью большую фазу общественной эволюции постэкономической, причем если у К.Маркса это скорее вытекает из контекста всех его построений (коммунистическая обществен ная формация не называлась им напрямую постэкономической), то Г.Кан и Д.Белл непосредственно применяют данное понятие в своих работах. Симптоматично и то, что ряд постиндустриалистов, в частности И.Горовиц, говоря о современном хозяйстве, отмечают, что понятие способа производства может быть заменено термином «модели общения»; похожий термин — «форма общения» — активно использовался и К.Марксом на раннем этапе его творчества, когда его теория еще не была так, как в более поздний период, подчинена целям обоснования необходимости классовой борьбы и революционного преобразования общества.

Перечисление элементов сходства марксовой модели и теории постиндустриального общества можно продолжить. Однако имеет смысл обратиться к оценке слабых и сильных сторон обеих моделей, чтобы рассмотреть возможности такого их взаимодей ствия, которое могло бы быть полезно каждой из них.

Сильные стороны марксизма восходят прежде всего к его логической и методологической строгости. Основоположники марксизма представили исторический процесс как смену трех фаз, каждая из которых вполне может быть признана самостоятельным и цельным историческим этапом. Архаическое общество существовало в течение десятков тысяч лет, представляя собой устойчивый социальный организм. Экономическое общество также имеет продолжительную историю, оно прошло специфический путь эволюции,отраженный в большей части писаной истории человеческого рода. Внутри экономического общества выделены четыре способа производства, каждый из которых представляет собой относитель но завершенное историческое целое. Общество будущего — коммунизм — радикально противопоставлено экономической эпохе и в то же время изображено как диалектический синтез первых двух периодов. Все это придает марксовой теории значительную внутреннюю цельность, формирует ее впечатляющий прогности ческий потенциал.

Сильные стороны постиндустриальной теории связаны в первую очередь с тем, что ее авторам удалось преодолеть принцип оценки общества с точки зрения его классовой структуры, господствовавший в исторической науке с XIX века, а в философской — с гораздо более ранних времен. Не отрицая наличия классовых конфликтов и их роли в общественной эволюции, теоретики постиндустриализма акцентировали внимание на процессах, которые если и не способствуют устранению классовых различий, то воздейству ют на общество как на единое целое. С таких позиций они рассматривают целый ряд проблем: вопросы технологического прогресса, проблемы информатизации, изменение характера труда в частности и производственной деятельности в целом; с таких же позиций они анализируют возможности решения глобальных проблем современности. Нельзя однозначно утверждать, что такие приемы безусловно совершеннее классового подхода, абсолютизированно го последователями марксистского учения; тем не менее в современных условиях именно они могут принести плоды, недоступные при применении традиционного метода. Другой важный аспект заключается в том, что теория постиндустриального общества, родившаяся в весьма прагматичном мире, начала свое развитие в первую очередь с оценки реальных явлений, кардинально изменяющих лицо западного общества. Она основана на конкретных фактах, предоставляемых развитием современной цивилизации, а общеметодологические схемы занимают подобающее им подчиненное место, не доминируя над всей научной конструкцией.

В то же время слабые стороны обеих теорий оказываются своего рода зеркальным отображением их сильных сторон.

Главный недостаток марксизма кроется в радикальной переоценке его основоположниками значения и роли классовой борьбы в истории человечества. Последовательные сторонники материализма в историческом подходе, К.Маркс и Ф.Энгельс настолько презрели полученные ими же самими уникальные теоретические выводы в угоду принципам «освобождения» угнетенного пролетариата, что сама созданная ими «теория» социалистического преобразования общества оказалась, как это ни парадоксально, отнюдь не материалистической. Материализм учил, чтоэкономическая общественная формация, получившая в капиталистическом способе производства свое наиболее полное выражение, не может быть разрушена в стадии своего расцвета; материализм учил, что противостоящие классы, определяющие развитие определенного способа производства, уходят с авансцены при формировании нового; наконец, материализм учил, что общество, настолько радикально отличающееся от существующего, насколько одна общественная формация отличается от другой, не может быть построено на том же, что и предыдущее, технологическом базисе. К.Марксу и Ф.Энгельсу пришлось по меньшей мере трижды переступить через фундаментальные принципы своей исторической доктрины, чтобы провозгласить теорию насильственного внедрения коммунизма посредством революционного ниспровер жения власти буржуазии. Планомерность — фетиш, противопос тавленный основателями марксизма товарному хаосу, — оказалась естественным порождением экономики, переживающей примитивную стадию массового производства, порождением, возникающим объективно и не требующим радикального вмешательства, называемого волюнтаризмом. В результате губительного семидесятилетнего эксперимента сегодня только граждане бывших коммунистических государств вынуждены, развивая примитивные формы рыночных отношений, двигаться по пути, прямо противоположному тому, по которому идет весь остальной мир.

В свою очередь основным недостатком постиндустриальной теории является ее недостаточная «теоретизированность». Стоя на твердой почве реальности, строя свою теорию исходя из фактов, предоставляемых самим ходом общественного прогресса, постиндустриалисты отразили в ней все внутреннее самодовольство индустриального строя, считающего себя главным воплощением успехов человеческой цивилизации. Отказавшись от принципа рассмотрения «классового» или «экономического» мира как единого целого, презрительно отодвинув в сторону «аграрные» общества, эти теоретики разорвали единую нить истории, протянувшуюся к индустриальному миру из римских эргастериев и средневековых торговых союзов. Если последовательно проводить мысль о постиндустриальном обществе как об обществе, основанном на доминировании третичного сектора, не забывая при этом, что доминирование первичного отождествляется с обществом доиндустриального типа, вполне можно прийти к методологически строгому выводу о том, что индустриальная эпоха, скажем, во Франции или, что особенно явно, в Германии продолжалась не более шестидесяти-семидесяти лет, с 80-х годов прошлого века до конца Второй мировой войны. Если при этом сторонники постиндустриа лизма считают постиндустриальную эпоху такой же продолжи тельной, то следует ли столь активно осмысливать историческийпериод, половина которого уже прошла в теоретических спорах последних десятилетий? Если же постиндустриальное общество мыслится как глобальная перспектива человечества, то правильно ли представлять, что обе глобальные исторические драмы разыгрались на протяжении лишь последних двух столетий? Именно недостаточная глубина теоретических построений в рамках постиндустриальной доктрины снижает ценность предпринятого ее авторами анализа современной действительности и позволяет говорить об относительной его поверхностности.

Вместе с тем недостатки как марксистской концепции, так и постиндустриальной теории, не представляются чем-то естествен ным и неизбежным; напротив, развитие этих доктрин — как каждой в отдельности, так и в их взаимодействии — может обеспечить более полное проникновение в суть многих процессов, разворачи вающихся в современном мире. И такое развитие не есть нечто гипотетическое или возможное лишь в будущем. Если рассматри вать марксову теорию не как апологию классовой борьбы и проповедь социалистического преобразования общества, а как глобальную концепцию, основанную на анализе исторической динамики и изменения места человека в мире, то нельзя не видеть, что новейшие достижения западной философии и социологии инкорпорируют многие подходы, вполне свойственные и творческому марксизму. И именно оценка современного состояния социологичес кой науки служит ключом к объяснению перспектив развития цивилизации — объяснению, которое мы стремились предпринять, не преступая границ марксистской методологии.

169 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 23, 245.
170 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 2.
171 - Harvey D. The Condition of Postmodernity. P. 194.
172 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 160.
173 - См.: Smart B. Modern Conditions, Postmodern Controversies. L.-N.Y., 1992. P. 39.
174 - См.: Boyle J. Shamans, Software and Spleens: Law and the Construction of the Information Society. Cambridge (Ma.)-L., 1996. P. 3.
175 - См.: Baker G. Clinton Holds Out Vision of a «New Economy» for US // Financial Times. 1997. October 28. P. 1. *>См.: Berry J.M. A Federal Surplus in `98 May Be a Mirage, Experts Warn //176 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 330.
177 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 308.
178 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. L., 1994. P. 297.
179 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 213.
180 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. P. 236.
181 - См: Greider W. One World, Ready or Not. P. 285.
182 - Подробнее см.: Englisch A. Der Papst will den Euro und sein eigenes Gelt // Welt am Sonntag. 1997. Juli 6. S. 47.
183 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 2: The Power of Identity. Malden (Ma.)-Oxford (UK), 1997. P. 366.
184 - См.: Brzezinski Zb. Out of Control. P. 104.
185 - См.: Forester T. Silicon Samurai. P. 15_16.
186 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 297.
187 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 73.
188 - См.: Bernstein R., Munro R.H. The Coming Conflict with China. N.Y., 1997. P. 131-132.
189 - Kemenade, W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. N.Y., 1997. P. 33.
190 - Drucker P.F. The Age of Discontinuity: Guidelines to Our Changing Society. New Brunswick (US)-L., 1994. P. 158.
191 - Ibid. P. 158.
192 - Touraine A. Le retour de l’acteur. Essai de sociologie. P., 1984. P. 88.
193 - Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. XIX.
194 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 441-442.
195 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 20.
196 - См.: Hampden-Turner Ch., Trompenaars F. Mastering the Infinite Game. How East Asian Values Аre Transforming Business Practices. Oxford, 1997. P. 3, 2.
197 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 73.
198 - См.: Hampden-Turner Ch., Trompenaars F. Mastering the Infinite Game. Р. 113.
199 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 76.
200 - Forester T. Silicon Samurai. P. 199-200, 206.
201 - Arrighi G. The Long Twentieth Century. P. 334.
202 - См.: Рalat R.A. (Ed.) Pacific-Asia and the Future of the World System. Westport (Ct.), 1993. P. 77-78.
203 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 23.
204 - См.: Rohwer J. Asia Rising. Р. 83.
205 - См.: Kemenade, W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. P. 6, 4.
206 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 3.
207 - См.: Drucker on Asia. A Dialogue Between Peter Drucker and Isao Nakauchi. Oxford, 1997. P. 7.
208 - Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. P. 136.
209 - См.: Cannon T. Welcome to the Revolution. P. 26.
210 - См.: Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. P. 103.
211 - См.: Naisbitt J. Global Paradox. N.Y., 1995. P. 339.
212 - См.: Handy Ch. Beyond Certainty. The Changing Worlds of Organisations. L., 1996. P. 181.
213 - См.: Krugman P. The Myth of Asia’s Miracle // Foreign Affairs. 1994. No 6. P. 70.
214 - См.: Smith P. Japan: A Reinterpretation. N.Y., 1997. P. 124.
215 - См.: Rohwer J. Asia Rising. P. 16.
216 - См.: Gibney F. Stumbling Giants // Time. 1997. November 24. P. 55.
217 - Cм.: Financial Times. 1997. November 21. P. 1.
218 - См.: Schuman M., Cho N. Korea Moves to Tackle Economic Woes // The Wall Street Journal Europe. 1997. November 20. P. 28.
219 - См.: Kristof N.D. Crisis Shakes Faith in the «Asian Miracle» // International Herald Tribune. 1997. November 22-23. P. 1.
220 - См.: Rohwer J. Asia Rising. P. 211.
221 - Krugman P. The Myth of Asia’s Miracle. P. 70.
222 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 85.
223 - Rohwer J. Asia Rising. P. 79.
224 - См.: Boyett J.H., Boyett J.T. Behind Workplace 2000. Essential Strategies for the New American Corporation. N.Y., 1996. P. XV; Garten J. The Big Ten. P. 45; Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 110.
225 - Cм.: Garten J. The Big Ten. P. 45.
226 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 245.
227 - См.: Morrison I. The Second Curve. P. 122-123, 167.
228 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 19.
229 - См.: Daniels P.W. Service Industries in the World Economy. Oxford (UK)-Cambridge (US), 1993. P. 31.
230 - Cм.: Garten J. The Big Ten. P. 39.
231 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 181, 183.
232 - См.: Lipietz A. Towards a New Economic Order. Postfordism, Ecology and Democracy. Cambridge, 1992. P. 112.
233 - Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 250-251.
234 - Cм.: Santis H., de. Beyond Progress. P. 174.
235 - См.: Bono E., de Serious Creativity. Using the Pover of Lateral Thinking to Create New Ideas. N.Y., 1995. P. 18.
236 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 77.
237 - См.: Handy Ch. The Age of Unreason. L., 1995. P. 27.
238 - См.: Morrison I. The Second Curve. P. 17, 16.
239 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 198.
240 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 180; Drucker on Asia. P. 9.
241 - См.: Kantor D. Understanding Capitalism. How Economies Work. L.-N.Y., 1995. P. 88.
242 - См.: Kemenade, W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. P. 4, 6-7, 37.
243 - Morrison I. The Second Curve. P. 99. * Нельзя не отметить в этой связи, что попытки азиатских стран продвинуть ся по пути наращивания массового индустриального производства посредством снижения издержек и девальвации национальных валют во второй половине 1997 года натолкнулись на адекватную реакцию западных рынков, ответивших плавным снижением большинства фондовых индексов с августа по начало октября. Характерно, что европейские рыночные индикаторы вновь достигли в середине октября рекордных значений, в то время как фондовые и финансовые рынки Азии продолжили неконтролируемый спад, вылившийся в крах 27 октября, за которым последовал обвал котировок на Уолл-Стрит и европейских биржах. Однако западные рынки к середине декабря обнаружили устойчивый рост, одним из условий которого, правда, стала массированная помощь терпящим бедствие азиатским экономикам со стороны МВФ и других международных финансовых организаций.
244 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 32.
245 - Morrison I. The Second Curve. P. 138, 139.
246 - Подробнее см.: Farley R. (Ed.) State of the Union. America in the 1990s. Vol. II. N.Y., 1995. P. 85.
247 - Cannon T. Welcome to the Revolution. P. 26.
248 - Castells M. The Power of Identity. P. 124.
249 - Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. P. 61.
250 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 181. ><~251> См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al.251 - Naisbitt J. From Nation States to Networks // Gibson R. (Ed.) Rethinking the Future. L., 1997. P. 216.
252 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 199.
253 - Ibid. P. 225.
254 - Cм.: Сannon T. Сorporate Responsibility. P. 182.
255 - См.: Waters M. Globalization. P. 106.
256 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 181.
257 - Gore A. Earth in the Balance. P. 123.
258 - Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. P. 91.
259 - Cм.: Garten J. The Big Ten. P. 72.
260 - См.: Duchin F., Lange G.-M., et al. The Future of the Environment. Ecological Economics and Technological Change. N.Y.-Oxford, 1994. Р. 33.
261 - McRae H. The World in 2020. P. 135.
262 - См.: Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. P. 166.
263 - Cм.: Garten J. The Big Ten. P. 97.
264 - Cм.: Santis H., de. Beyond Progress. P. 157.
265 - См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 166. ><~266> Thurow L.266 - См.: Toffler A. The Third Wave. N.Y., 1980.
267 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 121.
268 - См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 6.
269 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 219.
270 - См.: Gore A. Earth in the Balance. P. 304.
271 - Ibid. P. 307.
272 - См.: Heilbroner R. 21>^st273 - См.: Martin W.J. The Global Information Society. N.Y., 1995. P. 200.
274 - Cox R.W., Sinclair T.I. Approaches to World Order. Cambridge, 1996. P. 193.
275 - Frankel B. The Post-Industrial Utopians. Madison (Wi.), 1987. P. 144.
276 - См.: North D.C. Structure and Change in Economic History. N.Y.-L., 1981. P. 15.
277 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 25. ><~278> См.: Eberstadt N. Population Change and National Seciruty // Foreign Affairs. 1991. No 3. P. 128. <~279> Cм.: Сannon T.278 - Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 13. С. 7.
279 - Smith Ad. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. Chicago, 1952. P. 28.
280 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 99.
281 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 25.
282 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 404.
283 - См.: Brzezinsky Zb. Out of Control. P. 51.
284 - Cм.: Сannon T. Сorporate Responsibility. P. 216.
285 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 99.
286 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 56.
287 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 134.
288 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 5.
289 - См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 34.
290 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 69.
291 - Castells M. The Rise of the Network Society. P. 134. ><~292> См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al.292 - Обзор таковых см.: Sayer A., Walker R. The New Social Economy: Reworking the Division of Labor. Cambridge (Ma.)-Oxford (UK), 1994. P. 25-26.
293 - См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 24-25.
294 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 5.
295 - См.: Caufield C. Masters of Illusion. The World Bank and the Poverty of Nations. N.Y., 1997. P. 332.
296 - Ibid. P. 331.
297 - Подробнее см.: Dicken P. Global Shift. P. 179.
298 - См.: Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. P. 97.
299 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 282.
300 - См.: Вrockway G.P. The End of Economic Man. P. 202-203. ><~301> См.: Caufield C.301 - См.: Baudrillard J. The Transparency of Evil. P. 10.
302 - Baud M.-F. Market Globalization // UNESCO Courier. 1996. No 11. P. 34.
303 - См.: Caufield C. Masters of Illusion. P. 335. ><~304> Cм.: Duchin F., Lange G.-M., et al.304 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. P. 347.
305 - Bartley R.L. The Case for Optimism // Foreign Affairs. 1993. No 4. P. 17.
306 - Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 131.
307 - Cм.: Lipietz A. Towards a New Economic Order. Postfordism, Ecology and Democracy. Cambridge, 1992. P. 35.
308 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 160-161.
309 - Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford, 1959. P. 301.
310 - Brzezinski Zb. Between Two Ages. N.Y., 1970. P. 9.
311 - Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 344.
312 - См.: Kleinberg B.S. American Society in the Postindustrial Age: Technocraсy, Power and the End of Ideology. Columbus (Oh.), 1973. P. 51-52.
313 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. Р. 70.
314 - См.: Young M. The Rise of Meritocracy. L., 1958.
315 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. Р. 52.
316 - Подробнее см.: Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. P. 263-264; Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 55, и др.
317 - Toffler A. The Adaptive Corporation. P. 87.
318 - Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. P. 201, 268.
319 - См.: Ellul J. The Technological Society. N.Y., 1964. P. 400.
320 - Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 285, 286-288.
321 - См.: Touraine A. Critique de la modernitй. P., 1992. P. 308-309.
322 - Цит. по: Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 65.
323 - Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 147.
324 - См.: Touraine A. Lе retour de l’acteur. P. 133.
325 - См.: Marcuse H. One-Dimensional Man. P. 53.
326 - Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization. P. 25.
327 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 205-206.
328 - См.: Berger P.L. The Capitalist Revolution. Fifty Propositions About Prosperity, Equality, and Liberty. Aldershot, 1987. P. 67-69.
329 - Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 161.
330 - Cм.: Inglehart R. Modernization and Postmodernization. Cultural, Economic, and Political Change in 43 Societies. Princeton, 1997. P. 327.
331 - Cм.: Giddens A. The Consequences of Modernity. Cambridge, 1995. P. 156.
332 - См.: Lyotard J.-F. The Postmodern Explained. P. 79.
333 - См.: Gordon E.E., Morgan R.R., Ponticell J.A. Future Work. The Revolution Reshaping American Business. Westport (Ct.)-L., 1994. P. 205.
334 - Drucker P.F. The New Realities. P. 183, 184.
335 - См.: Bell D. The World and the United States in 2013. P. 27; Galbraith J.K. The Culture of Contentment. L.-N.Y., 1992. P. 31; Handy Ch. Beyond Certainty. P. 3.
336 - См.: Dahrendorf R. The Modern Social Conflict. An Essay on the Principles of Liberty. Berkeley-L.A., 1990. P. 160-162.
337 - См.: Habermas J. Toward a Rational Society. Boston, 1971. P. 109.
338 - См.: Baudrillard J. In the Shadow of the Silent Majorities. P. 18-19, 22.
339 - Наиболее подробно этот вопрос рассмотрен в кн.: Callinicos A. Against Postmodernism. A Marxist Critique. Cambridge, 1994. P. 162.
340 - См.: Dahrendorf R. The Modern Social Conflict. P. 164.
341 - Fukuyama F. The End of History and the Last Man. P. 116.
342 - Bell D. Sociological Journeys. Essays 1960-1980. P. 157.

Глава четвертая. Альтернативы постиндустриальной концепции. Предпосылки формирования теории постэкономического общества

Концепция постиндустриального общества имеет не менее важное значение для развития социологической теории во второй половине ХХ века, нежели то, какое имела «позитивная наука» О.Конта для становления современных представлений об обществе в середине XIX столетия. В предыдущей главе мы показали, что в основе постиндустриальной теории лежит понимание определяющего социальный прогресс объективного начала, обусловливае мого в конечном счете технологическими и экономическими характеристиками соответствующего сообщества. При этом ни то место, которое отводят сторонники постиндустриализма изменению роли личности в новом типе общества, ни детальный характер исследования ими субъект-субъектных взаимодействий в формирующемся социуме не должны заслонять того, что эта теория глубоко объективна по своей сути, что она остается воплощением наиболее достойных подражания качеств позитивной науки прошлого века.

Между тем хорошо известно, что позитивистская теория нередко подвергалась критике со стороны философов, придававших особое значение исследованию внутреннего мира человека как активного субъекта и подчеркивавших относительную самостоятельность развития социального целого и тем более отдельных индивидов от эволюции хозяйственных, а в еще большей мере технологических процессов. С каждым новым этапом социального прогресса роль этого фактора возрастала; люди во все большей мере становились личностями, выходя за пределы той массы, которая, как заметил Ж.Бодрийяр³⁴³, вряд ли даже может называться реальным субъ ектом социальных процессов. Параллельно шел и процесс болееглубокого осмысления креативного потенциала человечества, его роли в ускорении развития общества. Сфера культуры как относительно автономная от сферы производства все чаще рассматрива лась в качестве движителя прогресса в новых формах общества, сменяющих индустриальную цивилизацию.

Такая постановка проблемы представлялась вполне естествен ной и разумной. Однако в тот же период, когда закладывались основы постиндустриальной концепции, исследования философов и культурологов, пытавшихся осмыслить современную социальную трансформацию, ее природу и последствия, вышли за рамки собственно философии и культурологии, положив начало теории, которую обычно называют постмодернизмом. Следует сразу отметить, что в данном случае мы ведем речь о постмодернизме исключительно как о комплексной социологической доктрине, каковой он стал с середины 60-х годов. Идеология постмодернизма, и на этом мы остановимся ниже, формировалась в различных областях европейской культуры с начала XX века, однако как комплексная доктрина она стала заметной лишь тогда, когда сфера культуры впервые достаточно решительно заявила о своих претензиях не только на особое, но и на доминирующее положение среди остальных сфер общественной жизни.

Будучи порожденной теми же материальными и культурными предпосылками, что и постиндустриальная концепция, теория постмодернизма, с одной стороны, предприняла попытку возвысить культурологическую составляющую в теоретическом аспекте до уровня, уже обретенного ею в реальной жизни; с другой же стороны, она поспешила преподнести происшедшее изменение в предельно обостренной форме, трактуя его как фундаментальную революцию и переоценивая не столько значение самого данного феномена, сколько собственную роль как его воплощения и средоточия. Между тем эволюция, проделанная теорией постмодернизма, имела весьма важные последствия для формирования современных взглядов на общество и направления его прогресса. От этих взглядов, как мы увидим ниже, до формулирования основ концепции постэкономического перехода остается один только шаг.

Социологическая доктрина постмодернизма: конфликт содержания и формы

Понятие постмодернизма является, на наш взгляд, наиболее эмоционально насыщенным, но в то же время наименее фундированным термином, воплощающим в себе дихотомию уже существующего и еще только формирующегося общественных состояний. Это понятие содержит серьезный революционный элемент, который обеспечивал и сегодня еще обеспечивает широкую популярность данной теории как бросающей вызов современной эпохе и в то же самое время претендующей на объяснение природы нового, становящегося общества. Однако, как и всякая иная революцион ная теория, доктрина постмодернизма отягощена элементами демагогии; последние, правда, в основном поверхностны, в силу чего наиболее существенные возражения могут вызывать не столько сами теоретические положения, высказанные в рамках постмодер нистской концепции, сколько форма их преподнесения. В то же время именно она придает теории ту оригинальность, которая считается (и которая в действительности является) одной из наиболее привлекательных ее сторон.

Как теория постиндустриального общества не могла быть создана без четкого понимания границ индустриальной цивилизации, концепция постмодернизма должна была своей отправной точкой иметь понимание того, что можно считать эпохой, которая в английском и французском вариантах называется соответственно modernity и modernitй*. Однако такое понимание было объективно затруднено тем, что в прямом смысле данные термины обозначают современное общество; в этом случае постмодернити неизбежно должно трактоваться как постсовременность. Между тем применение такого понятия по отношению к настоящему времени явно несправедливо, а к будущему — не более чем банально. Впрочем, на подобной парадоксальности строятся не только терминологичес кие, но и многие более принципиальные стороны постмодернист ской концепции.

Для того, чтобы оценить данную теорию, показать не только содержащиеся в ней противоречия, но и обозначить ее значение для становления постэкономической методологии, мы должны остановиться на основных применяемых ее сторонниками терминах, ибо именно в них заложена основа противоречивости и внутренней несогласованности различных аспектов этой доктрины.

История развития понятий «модернити» и «модернизм» не может не вызывать серьезных сомнений в том, что таковые могут быть плодотворно использованы в качестве инструмента социологичес кого исследования. Во-первых, следует вполне однозначно отметить, что оба термина изначально не предполагали четкой хронологиче ской определенности обозначаемых ими периодов истории или философских теорий. Характеристика современного мира как modernus возникла с формированием основ христианской философии истории; в данном случае имело место его противопоставле ние * Ввиду исключительной сложности адекватного перевода на русский язык системы терминов, применяющейся теоретиками постмодернизма, мы будем далее обозначать данную эпоху как модернити, а сменяющую ее — как постмодернити.

прежним социальным системам как antiquus³⁴⁴, что должно было в максимальной степени подчеркнуть отлияие нового монотеистичес кого мира от языческих цивилизаций Средиземноморья³⁴⁵. Распространение этого понятия с V века³⁴⁶ совпало с укоренением теории прогресса, основанной на канонах Священного Писания и предполагавшей, как это было прекрасно выражено у св. Августина, конечность земного пути человечества; в такой ситуации обозначение этого отрезка истории как modernus было вполне обоснованным и логичным. Однако, и на этом мы остановимся ниже, применение такого термина начиная с XIX столетия, когда стали доминирова ть идеи безграничности прогресса, вызывает целый ряд вопросов, на которые мы не получаем ответа у сторонников данной теории. Во-вторых, нельзя также не отметить, что с самого своего возникнове ния термин «модернити» оставался тесно связанным с культурным аспектом развития цивилизации. Появившись в качестве инструмен та противопоставления систем, основанных на полярных мировоззрениях, он до сих пор сохранил ярко выраженный культурологи ческий оттенок. Так, в период первого европейского ренессанса XI—XII веков он использовался в основном в литературном, если не сказать даже — поэтическом, контексте³⁴⁷; в эпоху итальянского Возрождения наиболее частым было его применение для описания новых явлений в сфере искусства; в век Просвещения акцент был перенесен на философские и политические факторы; начиная с середины прошлого столетия основное внимание вновь обратилось к искусству и словесности³⁴⁸. Само по себе это обстоятельство не может считаться отрицательным, так как отражает стремление к более комплексному постижению эпохи, однако оно серьезным образом затрудняет применение термина в социологических дисциплинах, оперирующих с более широким кругом разнообразных общественных явлений и затрагивающих также социальные, хозяйственные и даже технологические проблемы.

Первый вызов традиционным представлениям о модернити был брошен в конце XVIII века торжеством идеи бесконечного прогресса. По сути дела, теоретики прошлого столетия фактически повторили в своей методологии подход раннехристианских отцов Церкви, когда стали обозначать в качестве модернити период, открывающийся этой сменой методологий, так же как философыраннего средневековья называли модернити время, открытое их собственными трудами. При этом следует отметить, что эпоха Просвещения была одним из тех периодов в истории, когда отождеств ление прогресса знания, или культуры, и прогресса социума, или хозяйства, достигло своего высшего предела, и эти процессы были фактически идентифицированы³⁴⁹; в данном случае вновь нельзя не заметить сходства с раннехристианской эрой, когда прогресс отождествлялся с распространением новой веры и основанных на ней сообществ. В этой связи замечания многих социологов о том, что «модернити может быть рассмотрено как общество, в котором воплощены идеалы эпохи Просвещения, где осмысленное взаимодействие между миром человека и миром природы регулирует остальные стороны социального бытия»³⁵⁰, а эпоха модернити охватывает все развитие западных обществ начиная с середины XVIII³⁵¹ (иногда утверждается, что с конца XVII³⁵² и даже с последней четверти XV³⁵³) века, представляются нам по степени как их фундированности, так и их условности крайне схожими с кажущимися сегодня наивными идеями св. Августина и теологов V—VIII веков. Таким образом, ответив, как может показаться, на исторический вызов, теория модернити в первый раз продемонст рировала всю меру своей относительности; по сути дела, под модернити может пониматься любой исторический период, рассматри ваемый современными исследователями как вполне развитый и зрелый. Идея модернити подтвердила свое очевидное сходство с идеей современности, однако тем самым она продемонстрировала и малую свою применимость для конкретного социального анализа.

Такой подход имеет также два других фундаментальных следствия, каждое из которых важно для понимания модернити как исторического этапа и модернизма как описывающей его теории.

С одной стороны, относя становление модернити к XVIII веку и отмечая, что оно было подготовлено всем предшествующим развитием, исследователи все чаще стали отмечать, что модернити является неоспоримым продуктом западноевропейской цивилизации, формирование основ которой завершилось к данному периоду. При этом не только указывается, что «модернити, будучи порождено Европой, в то же самое время само породило Европу» как социальную систему, способную к быстрому и динамичному развитию, но и подчеркивается, что его расцвет пришелся на XIX век преждевсего как на эпоху, являвшуюся «периодом явного доминирова ния европейской культуры»³⁵⁴. Такое понимание представляется нам весьма условным, однако ныне оно считается многими исследователями одним из серьзных оснований для переоценки характера современного мира; одно то обстоятельство, что в последние десятилетия евроцентристская модель мира кажется в значитель ной мере подорванной, убеждает многих в справедливости взгляда на современный период как на противостоящий модернити; становление постмодернити как нового исторического периода в данном случае связывается с вполне естественным в наше время увеличением культурного разнообразия³⁵⁵ и отходом от концепции национального государства (nation-state), остававшегося одной из основ европейского политического устройства³⁵⁶.

С другой стороны, акцентирование внимания на европейской цивилизации XVII и XVIII веков приводит к тому, что сдвигаются рамки периода, который относится к премодернити; если ранее под таковым понимались античные цивилизации, то теперь к нему причисляются и средневековые общества. Модернити противопо ставляется уже не античной эпохе, а всем тем социальным структурам, которые обычно называют «традиционными»; в таком случае само его значение резко сужается, и, чтобы обеспечить должное противопоставление, его начинают ассоциировать со строем, где господствует индивидуализм, а унификация общественных отношений приводит к максимальной формализации всех сторон жизни³⁵⁷. Следует отметить, что подобный прием, приводящий к определению модернити как посттрадиционализма (as post-traditional order³⁵⁸), основывается на примитивной трактовке постмодернити только лишь как исторического состояния, сменяющего модернити³⁵⁹; последнее запутывает методологию доктрины и делает ее основное понятие еще в большей мере лишенным собственного внутреннего содержания. Хронологическое ограничение понятия «модернити», в таком контексте само по себе достаточно противоречивое, делает его использование в социологическом анализе более приемлемым, но в то же время существенно обесценивает его, так как, становясь лишь иным обозначением productionof order³⁶⁰, модернити объективно сближается с понятиями индустриализма и капитализма: как отмечает К.Кумар, «модернити и индустриализм представляются тесно, если не сказать — неразрывно, связанными»³⁶¹. В результате оказывается, что термин, первоначально являвшийся, если так можно сказать, предельно глобализированным, применяется к весьма конкретному состоянию, характеризующемуся в первую очередь национальным государством с его жесткой политической системой и капиталистическим производством, пронизанным всеобщей стандартизацией³⁶², то есть обозначает буржуазный строй в его европейском исполнении XVIII—XIX веков³⁶³. Последнее как принижает значение модернити, так и неоправданно расширяет рамки индустриального общества.

Описывая период «организованного капитализма», теория модернити, с одной стороны, не противоречит представлениям об индустриальном обществе, и это делает понятным фактически одновременное распространение идей постиндустриализма и постмодернизма; с другой стороны, она по-прежнему претендует на более комплексный характер, стремясь рассматривать сферу культуры, искусства, индивидуальный мир человека, чего, по мнению ее приверженцев, не делают в должной мере сторонники постиндустриализма³⁶⁴. Между тем с сугубо методологической точки зрения сегодня ясно, насколько самоуверенной была позиция постмодернистов и насколько малообоснованными оказались выдвигавшиеся ими положения.

Фундаментальная проблема теории модернити и постмодер нити заключается в том, что она использует термин, который лишь весьма условно можно назвать детерминативным. Применяя понятие «modern» и производные от него, исследователи оказываются в плену распространенного на любом уровне восприятия неизбежного отождествления идеи modern с идеей современности ; поэтому они так или иначе повторяют худшую из ошибок своих далеких предшественников, переоценивая значение современного им исторического момента и даже помещая это утверждение в центр своего теоретического построения. Поэтому можно утверждать, что выход за пределы модернити невозможен ; идея постмодернити настолько внутренне противоречива, что неизбежно должна отрицатьсаму себя, как только она выходит за пределы китча и начинает претендовать на определение самостоятельного научного направления. Подобное развитие событий прекрасно иллюстрируется на примере становления и исторического пути идеи, называющейся постмодернизмом.

Говоря как о возникновении термина «постмодернити», так и о становлении постмодернизма в качестве относительно целостной теории, следует отметить распространенность представления, согласно которому постмодернизм представляет собой исключительно культурологическое течение, сторонники которого рассматривают достаточно ограниченный круг вопросов, оставляя в стороне создание социологической доктрины. Это утверждение представляется нам и верным, и несправедливым одновременно. С одной стороны, корни постмодернизма как интеллектуального течения, безусловно, лежат, если можно так выразиться, в культурологической плоскости; с другой стороны, идея постмодерниз ма, и это заметно по работам большинства его идеологов, заключается не столько в анализе культурологической составляющей человеческой жизни, сколько в распространении действующих в ее рамках принципов на остальные стороны общественного целого, в обосновании доминирующего значения личностных черт над социальны ми, и поэтому постмодернизм не может не претендовать на статус социологической теории. Такое стремление не должно восприниматься как нечто негативное, а сам этот подход в условиях формирования постэкономического общества можно только приветствовать; проблема же, как мы покажем далее, заключается преимущественно в том, что увлечение постмодернистскими по форме терминами и понятиями помешало сторонникам данной теории достичь своей цели, а саму ее сделало уязвимой для критики.

Таким образом, легко понять, почему появление термина «постмодернизм» в культурологических исследованиях не намного опередило первые случаи его применения в социологии, да и «опережение» это можно считать весьма условным. В 1934 году, когда Федерико де Ониз впервые использовал термин «post-modernismo» для характеристики испанской и латиноамериканской поэзии начала ХХ века, стремившейся порвать с канонами прошлого³⁶⁵, историки и социологи были вполне готовы к тому, чтобы определить всю современную эпоху как «post-modern». Всего через пять лет, в 1939 году, А.Тойнби охарактеризовал таким образом период, открытый окончанием Первой мировой войны, а в 1946 году распространил данную характеристику и на более широкий промежуток времени, отодвинув его границы в XIX век и назвав переломным моментом середину 70-х годов прошлого столетия³⁶⁶. В послевоенные годы изучение постмодернистских традиций в литературе и искусстве также шло параллельно с расширявшимся использованием понятия «постмодернизм» философами и социологами; наиболее известные культурологические cтатьи Л.Фидлера и Л.Мейера³⁶⁷, где, как считают, был определен интересующий нас термин³⁶⁸, работы И.Хассана и Ч.Дженкса³⁶⁹, посвященные развитию постмодернистских тенденций в искусстве и архитектуре, не говоря уже о трудах Ж.-Ф.Лиотара и Ж.Бодрийяра³⁷⁰, заложивших основы постмодернистской психологии, теории языка и других символов, появились уже несколько позже того, как А.Тойнби стал активно использовать понятие «постмодернити» в своих исторических исследованиях, а К.Райт-Миллс и П.Дракер определили формирующийся социологический и экономический порядок как post-modern³⁷¹. Спор о приоритетах и источниках данной концепции кажется нам поэтому неплодотворным; можно утверждать, что постмодернизм стал естественной реакцией представителей разных направлений общественных наук и различных сфер искусства на возросшую комплексность социума, выделение в котором неких узких форм человеческой деятельности уже не казалось целесообразным.

Нельзя также не отметить, что, в отличие от постиндустриаль ной теории, сторонники которой опирались прежде всего на взгляды социологов и экономистов начала XX и конца XIX века, а также использовали в своих работах труды философов-позитивис тов, теория постмодернизма основывалась на более широком интеллектуальном базисе. Так как стремление выйти за рамки модернити объективно существовало с тех пор, как стали очевидными социальные пороки индустриальной системы, и поиски такого выхода шли не только в социально-экономическом аспекте, но и висследованиях личностных качеств человека, теория постмодерниз ма оказалась подготовлена работами Ф.Ницше не в меньшей мере, чем трудами К.Маркса. В ХХ веке фактически каждое социологическое направление привносило определенные элементы в данную теорию, так как любое развитие объективно приводило к отрицанию прежней социальной системы и в этом аспекте способствовало становлению постмодернити. Можно утверждать, что в политической и философской теории данное направление в наиболее полном виде представлено группой французских интеллектуалов, чьи идеи произросли на почве, давшей жизнь брожению 1968 года; в социологической же области наиболее близки основным проблемам постмодернизма идеи Т.Адорно³⁷² и представите лей так называемой франкфуртской школы³⁷³, многие из сторонников которой занимали постмарксистские позиции. Подобное сочетание самых разных направлений в рамках единой по своему духу теории привело к тому, что сторонники трактовки современного мира в качестве постмодернити потенциально способны были к более широкому видению исторической перспективы, нежели постиндустриалисты. Однако нельзя не признать, что эта задача была решена лишь отчасти, и притом не самым совершенным образом.

Именно на этом этапе можно констатировать то внутреннее противоречие, которое характерно для теории постмодернизма и которое разрушает ее структуру и делает ее непоследовательной.

С одной стороны, сторонники данной концепции определяют новое состояние в первую очередь через те признаки, которые отличают его от предшествующего. Как и постиндустриалисты, они апеллируют прежде всего не к позитивным характеристикам этого состояния, а к тем, которые легче всего можно обозначить как радикально отличающиеся от прежних. Особое внимание уделяется то процессам демассификации и дестандартизации³⁷⁴, то преодолению принципов фордизма³⁷⁵, то отходу от прежних форм индустриального производства³⁷⁶ и возрастающей плюралистичности общества³⁷⁷, то проблемам снижения возможности прогнозировать развитие как отдельных общностей, так и социума в целом, возрастанию неопределенности общественного прогресса³⁷⁸; говорится о преодолении ранее существовавшего отчуждения, об уходе от массовости социального действия, об изменившейся роли человека — от движущих им мотивов и стимулов³⁷⁹ до ценностных ориентаций и норм поведения³⁸⁰ и, что особенно существенно, характера восприятия существующей реальности. Между тем все эти совершенно правильные и в значительной степени эмоционально окрашенные формулировки используются лишь для того, чтобы отделить новый мир от прежнего индустриального строя, ибо именно он рассматривается обычно в качестве эпохи модернити. Поэтому на социологическом уровне предельно ясно, почему новое состояние социума противопоставляется не более чем традиционному (организованному) капитализму либо как дезорганизо ванный (disorganized)³⁸¹, либо как поздний (late)³⁸² капитализм, несмотря на то что в культурологических и философских дискуссиях такое понимание затуманивается обильной риторикой. В результате теория постмодернизма оказывается лишь дополняющей постиндустриальную концепцию, но вряд ли способной претендовать на ее замещение.

С другой стороны, и это представляется нам наиболее важным, в рамках постмодернистской теории фактически невозможно адекватно определить возникающее социальное состояние. Данная проблема настолько серьезна, что заслуживает более подробного рассмотрения.

Современный постмодернизм появился не как научная теория. Претендуя на то, чтобы стать глобальной социальной доктриной, он возник как интеллектуальное течение, представители которого с гуманистических позиций отрицали важнейшие принципы, на которых базировалась эпоха модернити. Как подчеркивают многие исследователи, соответствующие идеи прошли в своем развитии два этапа; на первом, начавшемся на волне социальных трансформаций 60-х, постмодернизм стал наиболее понятным (но при этом и наименее удачным) термином, в котором воплотились понимание быстро меняющегося мира, революционные ожидания того времени и который поэтому оказался исключительно привлекательным для многих деятелей культуры, политиков и философов, обеспечивших его широкое распространение³⁸³. Постмодернизм 60-х был естественен, олицетворяя идеологию людей, действия которыхреально определяли впечатляющие социальные трансформа ции этого времени, подготавливали новый мир, оформившийся политически после потрясений конца 60-х, экономически — после кризиса 1973 года. Как сформировавшаяся теория постмодернизм возник позже, во второй половине 70-х, когда основы нового миропорядка оказались уже созданными, а социальные и экономические тенденции — объясненными в рамках постиндустриальной концепции; поэтому новое направление заявило себя как доктринер ское, хотя и оставалось обреченным на популярность благодаря своей фразеологии, столь напоминавшей об атмосфере переломно го периода. События конца 60-х и начала 70-х годов на самом деле послужили основой того, что привычно называется постмодерни ти, но этот мир оказался способным ко вполне самостоятельному развитию, обнаружив внутренние закономерности, и оказалось, что его не нужно создавать и строить, как об этом мечтали те, кто так или иначе участвовал в прежних революционных потрясениях. И теперь, когда стало укрепляться понимание того, что постмодер нистские исследования последних двадцати лет представляют собой скорее теоретизированный фарс³⁸⁴, нежели собственно теорию, проявились и наиболее очевидные их недостатки.

По мере того как реальная революционность сходила на нет, революционный и схоластический дух теории оказывался все более явным. При этом, как мы подчеркивали, понятие постмодернити не несло в себе никакого позитивного смысла. Известно, что все сторонники выделения в истории периодов премодернити, модернити и постмодернити обращают особое внимание на динамизм, привнесенный в развитие цивилизации периодом модернити. Этот тезис с различной степенью основательности и радикализма повторяют все, кто так или иначе рассматривает соответствующую проблематику; относительно объективистские рассуждения Э.Гидденса о корнях и причинах такого динамизма³⁸⁵ соседствуют с мнением А.Турена, полагающего, что «модернити отрицает саму идею общества, разрушая ее и замещая ее идеей постоянного социального изменения»³⁸⁶; так или иначе резкое ускорение развития общества признавалось и признается как основной задачей, так и основным результатом данного периода его эволюции.

Соответственно технологический, духовный и социальный прогресс, который был порожден этой эпохой, все чаще стал обозначаться термином «модернизация» (modernization)³⁸⁷, при этомподчеркивается, что только комплексный процесс, ведущий к становлению новой социальной структуры, может рассматривать ся в ятом качестве. Неудивительно, что постмодернити стало определяться как состояние, которое знаменует собой завершенную форму процесса модернизации (when the modernization process is complete)³⁸⁸, что представляется тем не менее явным нонсенсом. Избегая его, сторонники концепции стали использовать понятия modernity и modernism, postmodernity и postmodernism в самых разных значениях, а иногда и как взаимозаменяемые. Первоначально доминировала точка зрения, сторонники которой считали «modernity» и «postmodernity», «modernism» и «postmodernism» соответственно двумя периодами в социальной эволюции и двумя культурологическими доктринами³⁸⁹; в то же время они указывали, что первая пара понятий предназначена для исследования социальных различий, тогда как вторая фокусируется на проблемах культуры³⁹⁰. Однако в 80-е и начале 90-х годов, когда стало ясно, сколь широкий круг явлений охватывается понятиями модернити и постмодернити, возникла иная позиция; ее сторонники ограничили модернити (modernity) периодом c XVII по конец XIX века, обозначив завершающую треть прошлого столетия и первую половину нынешнего века понятием «модернизм» (modernism), стремясь тем самым подчеркнуть возросшее влияние интеллектуально-культур ной сферы на социальные трансформации этого времени³⁹¹. Это стало возможным на фоне отсутствия продолжительной и устойчивой традиции различения понятий «postmodernity» и «post modernism» по отношению к явлениям общественной жизни³⁹². Одновременно другие авторы поспешили отойти от казавшегося прежде вполне очевидным противопоставления модернити и постмодернити потому, что, по их мнению, «контуры нынешнего мира, который может быть обозначен как постмодернистский (post-modern), весьма отличаются от того, что мы привыкли называть постмодернити (post-modernity)»³⁹³. Уже на этом этапе было ясно, что прогностические возможности теории близки к исчерпанию; очевидным это обстоятельство стало в последние годы.

С начала 90-х, когда потенциал саморазвития общества стал очевиден, а вероятность новых переломных моментов оказалась сведенной на нет, начался повсеместный отказ от примененияпонятия постмодернити к обозначению современной реальности. Отступление от ранее провозглашенных принципов было гораздо более неуклюжим, чем объявление двумя десятилетиями ранее о наступлении новой эры. Инструментом изучения современного состояния было провозглашено сначала понятие модернизации, причем надлежало различать модернизацию как комплексное усложнение социальной структуры и собственно развитие, которое может не иметь явной позитивной направленности³⁹⁴; затем понятие постмодернити стало заменяться идеей «радикализованной (radicalized) модернити»³⁹⁵; потом была высказана мысль, согласно которой постмодернити (иногда обозначаемое уже и как постмодернизм (post-modernism) не является историческим преемником модернити, или модернизма, а представляет собой его реконституирование³⁹⁶ (следует отметить, что подобная идея без соответствующего фурора была изложена Д.Беллом двадцатью годами ранее в терминах индустриализма и постиндустриализма³⁹⁷); позднее исследователи восприняли распространившийся в 90-е годы термин «beyond», отмечая, что лучше говорить о состоянии, возникающем «beyond modernity», чем собственно о post-modernity³⁹⁸; отмечалось также, что постмодернити может быть рассмотрено как завершенное состояние модернити, в котором модернити проявляется в наиболее цельной форме, как modernity for itself³⁹⁹. И, наконец, логическое завершение этого процесса проявилось в точке зрения, согласно которой социальное состояние, наблюдаемое сегодня, скорее всего, является зрелым модернити (la pleine modernitй), тогда как прежнее, которое в течение десятилетий именовалось модернити, следует трактовать как ограничен ное модернити (la modernitй limitйe)⁴⁰⁰; вся мудрость постмодерни стской доктрины в этом случае оказалась сведенной к весьма показательному рассуждению, которое следует процитировать полностью: «Модернизм характеризуется незавершенностью модернизации, а постмодернизм в этом отношении более современен, чем модернизм как таковой (postmodernism is more modern than modernism itself)»⁴⁰¹.

Не менее показательна неудача, постигшая постмодернистов в их попытках нападок на идеи историзма. Введенный А.Геленомтермин «постистория» (post-histoire)⁴⁰² активно использовался в 70-е и 80-е годы для того, чтобы максимально подчеркнуть значение современного социального перехода. Между тем позднее появились утверждения о том, что «преодоление истории» представляет собой не более чем преодоление историцизма⁴⁰³, а его значение никогда не было внятно объяснено; затем Ж.Бодрийяр начал акцентировать внимание не столько на конце истории, сколько на конце социального начала в истории⁴⁰⁴, после чего участники этих поисков согласились, что речь следует вести не столько о пределе социального развития, сколько о переосмыслении прежних категорий⁴⁰⁵; закончилось же все признанием, что постмодернити не означает конца истории⁴⁰⁶. Если учесть, что само постмодернити представляется все менее и менее определенным, становится ясно, что и этот залп растрачен впустую. Признание того, что Европа и сегодня не вышла из модернити, как не вышла она и из истории, завершает дискуссию⁴⁰⁷. Характерно, что оказавшиеся в столь затруднительном положении постмодернисты упорно не хотят поддержать какую-либо иную концепцию, отличающуюся более последователь ным отношением к проблемам терминологического и методологи ческого характера; когда Ф.Джеймсон отмечает, что дихотомия модернити и постмодернити является в сегодняшних условиях неприменимой, он призывает обратиться к термину «реализм»⁴⁰⁸, который, однако, представляется еще более неопределенным и малопримени мым для конкретных социальных исследований.

Этот итог весьма показателен. Постмодернисты фактически признали, что современный им период является современным им периодом, что modern times могут быть обозначены как modernity. То же самое было предпринято христианскими теологами в V веке и просветителями в XVIII; и те, и другие отметили, что каждый качественно новый этап развития общества следует считать качественно новым. Постмодернисты подчеркнули это еще раз, быть может, с наибольшей эмоциональностью и душевным надрывом. Характерно, что именно конец 80-х и первая половина 90-х годовознаменованы самыми радикальными и жесткими, порой даже уничижительными оценками работ авторов этого направления со стороны их теоретических оппонентов⁴⁰⁹.

Постиндустриализм и постмодернизм: возможности позитивного взаимодействияя

Подход к постмодернизму в социологии как к весьма односторонней и внутренне противоречивой теории не исчерпывает, однако, ее содержания и значения. Расцвет данного направления приходится, как мы уже отмечали, на 80-е годы, и для того, чтобы понять движущие силы постмодернизма, следует вновь обратиться к эволюции постиндустриальной доктрины.

80-е и 90-е годы рассматривают иногда как период относитель ного упадка постиндустриальной теории, но эта оценка далека от реальности. Действительно, в этот период не было создано столь фундаментальных работ, какими в 70-е стали труды основателей концепции, и в первую очередь две дополняющие друг друга книги Д.Белла⁴¹⁰. Но и задачи, стоявшие перед приверженцами этого направления, серьезно отличались от прежних.

На наш взгляд, в этот период теория постиндустриального общества вступила в пору своей научной зрелости; ее основные методологические аспекты уже были сформулированы, вычленение этапов социального прогресса было произведено, перспективы развития общества также казались весьма определенными. В такой ситуации наиболее важным для концепции стало накопление новых фактов, переход от методологических и терминологических дискуссий к исследованиям конкретных тенденций в различных областях хозяйственной и социальной жизни, изучение специфики современной эпохи в том виде, в каком она проявляется в различных областях социальной действительности. Не следует также забывать, что 80-е годы стали десятилетием, насыщенным событиями в экономике, временем беспрецедентной структурной модернизации хозяйственных систем западных стран; начало 90-х ознаменовалось не менее масштабными переменами, связанными с распадомВосточного блока, а в последнее время экономический кризис в Азии окончательно сделал западную модель, о близком крахе которой так много говорили постмодернисты⁴¹¹, лидирующей накануне XXI века. В связи с этим мы считаем возможным утверждать, что в последние полтора десятка лет постиндустриальная теория переживает этап внутреннего развития, предшествующий новому ее взлету, и в настоящее время данная концепция остается фактически единственным примером адекватного исторического построения, обладающего серьезным прогностическим потенциалом.

Однако все это не отрицает того очевидного обстоятельства, что большинство исследователей постиндустриальных тенденций в 80-е и 90-е годы обратились, с одной стороны, к осмыслению природы и последствий информационной революции (в связи с чем концепцию «информационного общества» следует, на наш взгляд, рассматривать как составную часть и как форму развития постиндустриализма); с другой стороны — к частным исследова ниям, проводящимся в соответствии с методологическими основами теории, но имеющим преимущественно прикладной характер. Наиболее активными при этом оказались работы, касающиеся закономерностей технического прогресса, совершенствования технологического базиса современного хозяйства, новых методов организации производственной деятельности, теории форм и механизмов конкуренции, формирующейся структуры общества и потенциальных источников новых социальных конфликтов и проти востояний, а также исследование отношений между развитыми странами и развивающимся миром и труды, посвященные проблемам экологии и использования ресурсов.

При этом следует еще раз отметить, что методологические основы теории за эти годы не претерпели фундаментальных изменений; правильнее говорить, что каждый из признанных классиков данного направления проделал определенную личную эволюцию (либо смягчая некоторые критические оценки современного общества и осмысливая перспективы его развития в более «спокойных» тонах, как это делает О.Тоффлер, либо, напротив, более настойчиво приковывая внимание читателей к росту кризисных явлений, что заметно, например, у Зб.Бжезинского), чем утверждать, что сама теория претерпела существенные изменения. На наш взгляд, поиск, начатый в 70-е годы, продолжается сегодня не менее активно, и новая волна теоретических обобщений кажется уже не слишком отдаленной; одну из первых таких попыток мы видимв фундаментальном труде М.Кастельса⁴¹², хотя нельзя не отметить, что именно его пример показывает, насколько сложной задачей является сегодня четкое и непредвзятое обобщение того огромного материала, который накоплен за эти годы.

Таким образом, ни концепция информационного общества, ни другие вполне конкретные исследования, предпринимаемые в рамках постиндустриальной доктрины, не делают ее односторон ней и сами не могут стать легкой мишенью для критики. Теорию информационного общества, например, нельзя назвать вполне новой; ее истоки восходят к началу 60-х, когда данный термин фактически одновременно был введен в США и Японии Ф.Махлупом и T.Умасео⁴¹³ ; ее развитие происходило в 80-е годы, когда с новаторскими работами выступили такие известные исследовате ли, как M.Порат, И.Масуда, T.Стониер, Р.Кац и некоторые другие⁴¹⁴. Эта концепция, с одной стороны, продолжает традиции европейского позитивизма, идущие от Ж.-А. де Кондорсе и А. де Сен-Симона⁴¹⁵, и подкреплена авторитетом многих мыслителей XIX века, рассматривавших знания как показатель развитости общества, определяющий будущие пути социальной эволюции; с другой стороны, она позволяет через призму развития науки и технологий обратиться к исследованию новых потребностей и возможностей человека, к эволюции его личности, и такой подход кажется нам более продуктивным, чем исследование этих явлений лишь со стороны культуры, искусства и других форм субъективированного выражения личности. Этот подход, таким образом, сочетает ценимую позитивистами преемственность в социальном развитии с провозглашением наступающего радикального сдвига в общественном устройстве, обусловленного переходом к обществу, где информация и знания обретают статус основного производственного ресурса⁴¹⁶ ; последнее особенно активно подчеркивается в рамках концепции технетронного общества⁴¹⁷, а также доктрин, обозначающих нынешнее общество как «высокоинформированное общество»⁴¹⁸, «общество знаний»⁴¹⁹ или «социум, в котором знания имеют высшую ценность»⁴²⁰.

Между тем следует со всей определенностью отметить, что состояние концепции постиндустриального общества не является сегодня идеальным и совершенным. Уже в начале 80-х годов стало очевидным, что, хотя все известные подходы и стремятся предложить достаточно широкую и всеобъемлющую картину социальной трансформации, методологически и терминологически они остаются весьма ограниченными. Наиболее четко это обстоятельство было отмечено в 1980 году О.Тоффлером, заявившим, что не только все ранее выдвигавшиеся обозначения будущего общества, но и предложенный им самим термин «супериндустриальное общество» нельзя рассматривать как адекватные⁴²¹. Можно назвать две причины такого несовершенства.

С одной стороны, та или иная дефиниция, связанная с особым вниманием к определенным технологическим, хозяйственным или даже социальным процессам, относительно искусственно абсолютизирует лишь одну из сторон весьма богатой общественной жизни. При этом становится вполне возможной трактовка современного социума как постиндустриального и информационного одновременно: ряд постиндустриалистов разделяют понимание его как информационного, а многие идеологи концепции информационного общества не отрицают его постиндустриального характера; следует, однако, отметить, что в основе этих понятий лежат существенно отличные друг от друга характеристики, что развитие сферы услуг, изначально считавшееся одной из определяющих черт постиндуст риального общества, совершенно не тождественно экспансии знаний и информации, а технологический прогресс в свою очередь проявляется в последние десятилетия в индустриальной сфере не менее зримо, чем в третичном секторе. Это лишний раз показывает, что, хотя определения современного общества и не должны быть столь абстрактными, как рассмотренные несколько выше, они в то же время не должны и искусственно переоценивать лишь одну из его характеристик, упуская из виду иные, не менее важные.

С другой стороны, все предложенные в рамках теории постиндустриализма понятия остаются в той или иной степени поверхностными. Говоря о постиндустриальном, информационном,технетронном или каком-либо ином обществе из этого ряда, исследователи так или иначе обращаются к оценке одной из внешних характеристик социума, не обращая внимания на глубинные причины, приведшие к ее доминированию. На наш взгляд, до сих пор никому не удалось ни определить новую общественную стадию в качестве социального целого, заданного одной глобальной характеристикой или становлением некоего принципиального отношения, ни объяснить, каким образом все остальные, очевидно важные, процессы и явления обусловлены подобной фундаментальной трансформацией. Описание формирующегося общества осуществляется на разных уровнях абстракции одновременно, а основные элементы происходяших изменений рассматриваются параллельно, не обусловли вая друг друга. Так, у Д.Белла доиндустриальное, индустриальное и постиндустриальное общества противопоставляются по четырем основным направлениям: по превалирующим ресурсам, методу производственной деятельности, организации технологии и характеру построения отношений человека и природы⁴²². О.Тоффлер при анализе первой, второй и третьей «волн» в истории рассматривает в аналогичном контексте источники энергии, ресурсы, характер труда, а также роль информационной сферы и политической системы⁴²³. И в первом, и во втором случаях как относительно однопорядковые рассматриваются процессы, протекающие на разных уровнях хозяйственной и социальной структуры, причем их взаимообусловленность или прослеживается формально, или вообще не затрагивается. В результате картина будущего общества оказывается мозаичной, а основные принципы его организации — неопределенными.

Несогласованным оказывается и понимание исторической роли нового общества. Если Д.Белл, основатель и наиболее последовательный сторонник теории постиндустриального общества, отмечает, что оно «не «замещает» индустриальное и даже аграрное общество… [а лишь] вводит дополнительное измерение, рассматривая управление данными и информацией в качестве необходимых элементов сложного по своей структуре общества»⁴²⁴, что «постиндустриальные тенденции не замещают предшествующие социальные формы как «стадии» общественной эволюции; они часто сосуществуют, углубляя комплексность общества и природу социальной структуры»⁴²⁵, и заключает: «Понятие постиндустри ального общества — это парадигма социального исследования, ко-торая определяет новые оси общественной организации и новые направления социального расслоения в развитых сообществах Запада»⁴²⁶, — то имеют место и гораздо более радикальные позиции. Так, рассуждения О.Тоффлера о «третьей волне» обусловлены в том числе и желанием устранить у читателя любые сомнения в масштабности и важности происходящих изменений. По его мнению, «эта третья волна исторической трансформации — не продолжение развития индустриального общества в определенном направлении, а радикальное изменение подобного направления, зачастую отрицающее весь предшествующий опыт. Она представляет собой не что иное, как глобальную трансформацию, не менее революционную, чем промышленный переворот триста лет назад»⁴²⁷, результатом чего становится «не расширенный, крупномас штабный вариант нашего современного общества, а новое (курсив мой. — В.И.) общество»⁴²⁸. Между тем следует отметить, что вто рой, более энергичный подход, остается в рамках теории постиндустриализма менее популярным и распространенным, нежели первый.

На наш взгляд, основой объективной критики данной теории со стороны сторонников постмодернизма остаются три обстоятель ства — относительно эволюционный характер формирования нового общества, чрезмерная отвлеченность предлагаемых понятий, которые иногда трактуются как односторонние и поверхностные, и заметный объективизм, являющийся данью позитивистской традиции и в последние годы лишь нарастающий.

Но революционная фразеология постмодернистов еще больше противоречит сегодняшним реалиям, нежели эволюционистский подход сторонников постиндустриальной доктрины; само понятие «постмодернити», как мы показали, оказывается гораздо более условным и несовершенным, чем все термины, предложенные постиндустриалистами. Возможно ли в таком случае позитивное взаимодействие между данными направлениями и способна ли теория постмодернити обогатить постиндустриальную концепцию? Несмотря на все отмеченные обстоятельства, мы полагаем возможным дать положительный ответ на этот вопрос.

Концепция постмодернити исходит из иного понимания природы и основных признаков индустриального строя, чем теория постиндустриалистов⁴²⁹. Хотя ее сторонники допускают фактическое отождествление понятий «модернити» и «индустриальное общество», такое отождествление остается ограниченным и можетбыть отнесено только к хронологическим аспектам соотношения двух этих понятий. Между тем при описании эпохи модернити акценты смещаются и особое внимание уделяется тем сторонам этого строя, которые тесно связаны с проблемами положения личности в обществе, с различными аспектами процесса ее социализа ции⁴³⁰. Именно с этих позиций модернити определяется как исторический период, характеризующийся, во-первых, господством индивидуализма и быстрой изменчивостью, во-вторых — отношением к человеку как к простому представителю класса или иной социальной группы и максимальной формализованностью всех сторон общественной жизни⁴³¹.

Cоответственно и историческое время, сменяющее «модернити», определяется сторонниками данной теории в первую очередь через апелляцию к модифицирующейся человеческой природе, к изменяющемуся месту человека в социальной структуре. Как мы уже отмечали, многие исследователи говорят о возрастающей плюралистичности⁴³², о снижении прогнозируемости социума и возрастании неопределенности общественного прогресса⁴³³, о преодолении ранее существовавшего отчуждения, об уходе от массовости социального действия, об изменившихся мотивах и стимулах человека⁴³⁴, его новых ценностных ориентациях и нормах поведения⁴³⁵ как о важнейших характерных чертах формирующегося общества. При этом, нельзя не отметить, идеологи постмодернизма вполне осознанно признают особое место хозяйственных отношений даже в современных условиях, отмечая, что весьма популярный в кругах постмодернистов принцип «anything goes» сегодня может быть отнесен только к культурной⁴³⁶, но не к экономической⁴³⁷ области. Противопоставление всех этих реалий характеристикам модернити становится противопоставлением положительных элементов отрицательным, а устранение прежних форм воспринимается как само содержание общественного прогресса. На этом уровне вновь становится заметным ранее казавшееся полностью утраченным различие между доктринами модернити и индустриального общества. Так, если М.Вебер считает рационализацию, которую он называет differentia specifica данной эпохи⁴³⁸, явлением всецело положитель-ным, то современные авторы склонны придерживаться иной точки зрения, обращая внимание на то, сколь сильным оказалось движение за преодоление рационализации на протяжении ХХ века⁴³⁹. Еще более негативным является их отношение к тому порожденному данной эпохой явлению, каким выступает «фрагментация» общества. Отмечая, что «история modernitй представляет собой историю медленного, но непрерывного нарастания разрыва (rupture) между личностью, обществом и природой»⁴⁴⁰, А.Турен указывает, что наиболее опасен «распад» (dissociation) общества и активного субъекта⁴⁴¹, феномен нарастания отчуждения человека от общества, которое становится непомерно высокой платой за достижения материального и экономического прогресса.

Уже здесь хорошо заметно отличие концепции модернизма и, соответственно, идеи постмодернизма как ее развития, от теории индустриального и постиндустриального общества. Это отличие, на наш взгляд, заключается в том, что сторонники рассмотрения дихотомии модернити и постмодернити стремятся охватить более широкий круг явлений, нежели приверженцы постиндустриальной теории, пусть даже и ценой отказа от четких формулировок и детализированного анализа реальности. Нельзя не признать, что теоретики постмодернизма обращают значительное внимание на хозяйственные проблемы⁴⁴²; при этом для них характерен поиск нетрадиционных путей осмысления роли экономических явлений в жизни общества⁴⁴³. Одними из первых и в наиболее последователь ной форме они отметили, что современное общество достигло такого уровня развития, на котором повышение степени свободы без резкого отрицания экономических закономерностей, без выхода за пределы рынка⁴⁴⁴ не представляется возможным. При этом тем не менее преимущества постиндустриальной теории в аспекте четкости противопоставления трех эпох в истории человечества как доиндустриальной, индустриальной и постиндустриальной⁴⁴⁵ перед анализом премодернити, модернити и постмодернити⁴⁴⁶ настоль ко очевидны, что признаны и сторонниками постмодер низма⁴⁴⁷.

Между тем широта восприятия социологических проблем, свойственная современным постмодернистам, пусть не всегда подкрепленная в рамках их теории серьезным методологическим основанием, делает эту концепцию важным и несомненно заслуживаю щим внимания элементом современной социологии.

На наш взгляд, социологическая доктрина постмодернизма представляет собой одну из разновидностей постиндустриальной концепции, ее оборотную сторону⁴⁴⁸, в рамках которой внимание исследователей обращено прежде всего на иные аспекты тех же процессов, которые рассматриваются и постиндустриалистами. Можно утверждать, что становление постмодернизма как глобальной социологической теории было резко ускорено успехами постиндустриализма на протяжении 70-х годов. Будучи вначале сугубо культурологической реакцией на данное течение (так, сторонники постмодернизма подвергали критике теоретиков постиндуст риализма за недостаточное внимание к проблемам коммуникации, языка, знаковых систем и т.д.⁴⁴⁹), она стала впоследствии более комплексной; можно видеть, насколько эффективным было в начале 80-х годов «переключение» постмодернистами внимания исследователей с проблем постиндустриализма на это новое направление⁴⁵⁰. Причины тому были весьма вескими.

Основным моментом, на который обращают внимание постмодернисты, является возросшая комплексность общества, которая, как это ни парадоксально, базируется на небывалой прежде роли индивидуального сознания и поведения. Современное общество основано на разнобразии (diversity) составляющих его людей⁴⁵¹, оно задано в своих основных аспектах перенесением акцента с понятия «мы» (свойственного индустриальному обществу при всем присущем ему индивидуализме⁴⁵²) на понятие «я»⁴⁵³; более того, в рамках новых представлений исследователи все чаще отмечают возникающее «расщепление» «я» как субъекта социального действия и «я» как личности, для которой противоестественно быть вовлеченной в любого рода массовые движения. Знаменитое «je n’est pas Мoi»⁴⁵⁴ А.Турена представляет собой один из наиболее точных афоризмов современного периода, и, во многом соглашаясь с критиками постмодернизма как теории, в значительной степениразвивающейся ради самой себя, мы не можем поддержать их во мнении о том, что недопустимо перенесение проявляющегося на личностном уровне релятивизма на социальные отношения⁴⁵⁵; напротив, такое перенесение происходит сегодня ежедневно и ежечасно, а недопустимо прежде всего избегать исследования того, что в конечном счете определяет лицо формирующегося общества.

В этом отношении нельзя не отметить в качестве важного, а возможно, даже важнейшего достижения постмодернизма как социальной доктрины то, что его теоретики постоянно акцентируют внимание на расширении рамок общественного производства и даже на устранении границ между производством и потреблением. Эти подходы развиваются как с точки зрения расширения понятия самого производства, в которое включаются производство креативной личности, а следовательно, и все стороны жизни человека⁴⁵⁶, так и с позиций потребления — не столько потребления материальных благ и услуг, сколько статусных состояний и культурных форм⁴⁵⁷. В условиях постоянного роста роли знаний и информации, развития хозяйственной деятельности как обусловленной творческой активностью личности становится очевидной необходимость перехода от традиционного изучения субъект-объектных отношений к исследованию межсубъектных контактов и связей⁴⁵⁸; соответствующие проблемы подняты в рамках постмодернистской теории более отчетливо, чем у постиндустриалистов, хотя это не означает, что они достигли большей их проработанно сти. Кроме того, именно сторонники постмодернистского направления имеют явный приоритет в таких областях, как переосмыс ление роли и значения потребительной стоимости и полезности⁴⁵⁹, рассмотрение статусных и культурологических аспектов потребления⁴⁶⁰, исследование новой роли и значения времени и пространства как культурных форм и в то же время факторов производства⁴⁶¹, и в ряде других направлений.

Характерно, что именно представители постмодернизма первыми отметили, что деятельность, объединяющая в себе черты какпроизводства, так и потребления и создающая вещные и нематериальные блага лишь в той мере, в какой они обеспечивают самосовершенствание личности, не создает продукты как такие потребительные стоимости (use-values), иной стороной которых неизбежно выступает меновая стоимость (еxchange-value). Именно они указали, что сегодня, когда и хозяйственная, и социальная жизнь во все большей степени обретают черты гиперреальности⁴⁶², подлинное содержание полезности заключено не столько в универсальной потребительной стоимости продукта, сколько в его высокоиндивидуализированной знаковой ценности (sign-value), отметили, что именно «постмодернистская культура… [не только] в большей мере способствует потреблению благ как «символических ценностей», чем как потребительных стоимостей»⁴⁶³, но и изменяет сам характер потребления, которое Ж.Бодрийяр называет consumation в отличие от традиционного французского понятия consommation⁴⁶⁴.

Подходя к исследованию хозяйственных процессов с точки зрения субъекта — как производства, так и потребления, — именно постмодернисты первыми выявили феномен симулированных потребностей; разделив needs и wants и предполагая, что первые отражают уже прошедшие социологизацию потребности, которые «заставляют нас рассматривать потребительское поведение как социальный феномен»⁴⁶⁵, в то время как вторые, хотя и могут становиться объектом социального прогнозирования, основаны на субъективных стремлениях личности к самовыражению в потреблении⁴⁶⁶, они получили результаты, которые не могли быть достигнуты в рамках традиционной постиндустриальной теории. Называя сущности, возникающие в процессе производства, инициированном подобным образом, символическими ценностями (symbolic values)⁴⁶⁷, Ж.Бодрийяр отмечает их относительную несравнимость друг с другом⁴⁶⁸, утрату возможности «исчисления стоимости подобных объектов в квантифицируемых единицах цены или общей полезности»⁴⁶⁹.

Эти выводы, полученные в рамках постмодернизма, крайне важны в нынешних условиях, когда характернейшей чертой хозяйственной жизни становится рост роли и значения личностногофактора как в производстве, так и в потреблении. Сегодня как никогда ранее, и это также отмечено социологами-постмодернис тами, «богатство представляет собой систему знаков, которые созданы, преумножены и модифицированы людьми»⁴⁷⁰. Таким образом, следует признать, что именно постмодернисты ближе всех подошли к проблеме обусловленности современного производства и современной социальной структуры не столько объективными факторами и конкретными действиями человека, сколько субъективными обстоятельствами и системой мотивов и стимулов, определяющих эти действия. Можно привести в этой связи как слова К.Кумара, считающего, что «постмодернизм как теоретический подход… выделяется среди прочих тем, что заостряет внимание не только на новом обществе или новой социальной реальности, но и на нашем понимании этой реальности»⁴⁷¹, так и мнение З.Баумана, указывающего на то, что, охватывая целый спектр разнообразных сторон жизни общества, «постмодернити в то же время является отражением, возможно, даже в большей мере, нежели объективных процессов, состояния человеческого сознания»⁴⁷².

Заслуги представителей этого направления отнюдь не сводятся только к отмеченным достижениям; однако мы не хотели бы в рамках данной главы чрезмерно подробно останавливаться на конкретных аспектах данной теории, поскольку нам придется анализировать их в следующих разделах книги. Здесь важнее оценить, в какой мере обе концепции — постмодернизм и постиндустриа лизм — способствуют формированию того нового представления о социальных процессах, которое может считаться основой для создания теории постэкономического общества.

* * * * *Обращаясь к этому вопросу, следует прежде всего отметить, что теория постэкономического общества в том виде, в каком она могла бы занять значимое место в кругу современных социологи яеских доктрин, не должна представлять собой простую сумму постиндустриальной и постмодернистской концепций. Хотя каждая из них иногда изображается как дополняющая другую, они существенно отличаются и по внутренней структуре, и по задачам исследования, в силу чего не могут стать объектом непротиворечи вого синтеза. Между тем каждая из этих теорий предоставляет исследователю целый ряд важных методологических инструментов,которые могут и должны быть использованы при формировании концепции постэкономического состояния человечества.

С одной стороны, теория постиндустриального общества выдвинула целый ряд исключительно важных положений, сформулированных на основе ее методологических постулатов.

Во-первых, она является сегодня наиболее последовательным преемником тех адекватных теорий, которые базируются на идее триадичности социального прогресса. Выделение в истории доиндустриальной, индустриальной и постиндустриальной стадий вполне приемлемым образом отражает, пусть и с одной определенной точки зрения, исторический путь человеческого общества. При этом, что необходимо подчеркнуть, такой подход основан на исследовании вполне конкретных явлений и процессов, а завершающий историю этап остается, в соответствии с логикой адекватных исторических доктрин, открытым в будущее и не исключает возможности безграничного совершенствования человечества во всех его проявлениях.

Во-вторых, постиндустриальная концепция является в своих основных чертах материалистической. В данном случае мы имеем в виду, что в ее рамках социальный прогресс понимается как подготовленный всем технологическим и хозяйственным развитием. Несмотря на рост значения и роли личностного фактора в современных условиях, такая позиция кажется нам наиболее взвешенной и обоснованной, поскольку лишь с такой точки зрения можно не только непротиворечиво объяснить формирование предпосылок перехода к постиндустриальному обществу, но и исследовать механизм технического и хозяйственного прогресса на тех ранних стадиях постиндустриализма, которые нам выпало наблюдать в реальной жизни.

В-третьих, постиндустриальная концепция предпочитает движение от анализа конкретных фактов действительности к широкомасштабным обобщениям. Именно поэтому в течение последнего времени имеет место скорее накопление исходного материала и подготовка нового этапа развития концепции, чем формулирова ние неких общих принципов. Подобный подход позволяет рассмотреть целый ряд исключительно важных конкретных проблем, таких, как оценка невоспроизводимых благ, роль интеллектуального капитала, механизм развертывания информационной революции и многие другие. В рамках постиндустриализма эмпирический материал всегда оказывается первичным по отношению к теоретичес ким тезисам, и это также представляется ценным качеством этой теории.

Однако, несмотря на эти положительные моменты, постиндустриальная доктрина имеет существенный недостаток, заключающийся в том, что она не дает исследователю инструмента осмыс-

ления того развития, которое привело к становлению индустри ального, а позднее и постиндустриального общества. Основной термин, применяющийся в данной концепции, как бы привнесен в теорию извне, он не обозначает естественного и саморазвиваю щегося, системообразующего процесса, лежащего в основе становления новых социальных структур. В этом отношении теория постиндустриального общества лишь констатирует происходящие социальные трансформации, подчеркнуто вынося себя вовне самого общества, и это делает многие ее положения и трактовки излишне объективистскими и поверхностными.

С другой стороны, доктрина постмодернизма, в которой воплощен иной вид реакции на противоречия индустриального строя, также предоставляет исследователю многие важные положения, которые не могут быть проигнорированы при создании постэкономической теории.

Во-первых, несмотря на крайне неудачно выбранные терминологические «точки отсчета», концепция постмодернизма объективно выработала более «насыщенное», если так можно сказать, понимание значимости современного социального переворота. В крайне противоречивой форме, фактически уравнивая модернити с индустриальным строем, сторонники постмодернизма всем духом своей теории дают понять, насколько существенно для общества происходящее сегодня изменение. При этом, прослеживая ход развития данной концепции, можно заключить, что сведение модернити к индустриальному строю не есть ее «родовой недостаток». Поясняя это обстоятельство, отметим, что в постиндустриальной теории не возникает сомнения относительно хронологической определенности индустриального периода; между тем постмодернисты основываются на применении термина, первоначально использовавшегося по отношению к гораздо более широкому временному промежутку. С такой точки зрения постмодернистская концепция, пусть и в неявном виде, содержит положение о том, что идея модернити может быть распространена гораздо дальше в глубь истории, нежели идея индустриализма; именно это, на наш взгляд, и обусловливает более точное понимание значимости нынешнего перехода, и, соответственно, сближает понятие модернити с экономической эпохой.

Во-вторых, обладая существенной культурологической составляющей и будучи изначально ориентированной не только и не столько на исследование объективных характеристик современного общества, сколько на изучение изменения места и роли человека в нем, а в последнее время — даже изменения отношения человека к институтам и формам этого общества, теория постмодернизма в целом с большим вниманием, нежели постиндустриаль ная доктрина, относится к новейшим явлениям, происходящим на

индивидуальном и даже социопсихологическом уровне. Это обстоятель ство представляется исключительно важным, так как сегодня, и на этом мы акцентируем внимание в следующих главах, наиболее существенны не объективные стороны хозяйственных явлений, а то воздействие, которое они оказывают на развитие субъективных черт личности и в значительной мере — даже на изменение ее самосознания и перемену в представлениях о новом обществе и месте конкретного индивида в нем. В результате может радикально меняться содержание важнейших социальных понятий, а вместе с этим могут устраняться и явления, преодоление которых ранее казалось возможным только вместе с трансформацией материаль ных условий человеческого существования.

В-третьих, постмодернисты в гораздо большей степени, чем сторонники постиндустриальной доктрины, склонны к обобщающим оценкам значительных исторических промежутков. Если с точки зрения постиндустриализма исследование доиндустриального общества фактически не представляет значительного интереса, кроме как в аспекте обнаружения новых относительно поверхностных линий, по которым можно было бы провести противопоставление доиндустриального, индустриального и постиндустриального обществ, то исследователи модернити, будучи в существенной степени ориентированы на постижение культурологической составляющей социальной эволюции, открывают в прошлом гораздо более важные закономерности и явления. В этом отношении все глобальные противопоставления оказываются в рамках данной теории более глубокими и теоретически обоснованными, чем у постиндустриалистов.

Однако доктрина постмодернизма все же остается излишне релятивистской. Попытавшись инкорпорировать в социологичес кую концепцию исследование явлений, относящихся к сфере индивидуального самосознания, ее сторонники оказались в плену постоянно меняющегося взгляда человека на самого себя и на современное ему общество. Как отметил А.Турен, идеи модернити особенно явно доминировали в то время, когда основы индустриального строя находились в стадии формирования, когда революционеры XVIII века еще только ставили перед собой задачу ниспровержения традиционных порядков⁴⁷³; естественным продолжением такого рассуждения является мысль о том, что и идеи постмодернити столь же активно распространяются в первую очередь тогда, когда сам этот строй еще представляется незавершенным проектом и переживает период своего становления. Поэтому с каждым новым шагом развития роль постмодернистской теории будет

объективно снижаться, хотя при этом сам социальный порядок, обозначаемый как постмодернити, будет достигать все новых степеней совершенства.

Все это свидетельствует, на наш взгляд, о том, что современная социология нуждается в глобальной исторической теории, которая была бы свободна как от излишнего объективизма постиндустриальной концепции, так и от релятивизма постмодернизма, но при этом в своих наиболее принципиальных моментах была бы обращена на объяснение внутреннего механизма саморазвития общества и в то же время вполне явно отражала бы изменяющуюся роль личности в условиях современной социальной трансформа ции и подчеркивала бы качественно новый характер формирующегося ныне общественного устройства. Мы полагаем, что все эти задачи могут быть успешно решены в рамках теории, которую мы называем концепцией постэкономического общества.

Говоря о постэкономическом обществе, мы не имеем в виду постэкономическую общественную формацию, весьма неявные упоминания о которой встречаются в трудах К.Маркса. Концепция выделения в истории общества доэкономической, экономической и постэкономической эпох, на наш взгляд, оптимально сочетает все черты адекватной исторической теории, которые лишь отчасти присутствуют в доктринах постиндустриализма и постмодернизма.

В основе теории постэкономического общества лежит понимание социума, который можно обозначить прилагательным «modern» в широком смысле — со времен становления классовых обществ до формирования основ постиндустриальной цивилизации — как пребывавшего в экономическом состоянии, когда важнейшее значение для поведения человека имеют материальные интересы, выраженные в специфическом виде интерперсональных возмездных отношений. Развитие экономических тенденций включает в себя как прогресс материальных факторов производства, на котором останавливаются постиндустриалисты, так и повышение степени свободы, на чем акцентируют внимание постмодернисты. При этом экономическая эпоха представляется вполне самодостаточным целым; источник ее развития заключен в постоянно воспроизво дящемся противоречии между материальными интересами отдельных членов общества, а направление прогресса задано не выходом за пределы определенной технологической формы производства или периода, искусственно обозначенного как modеrn, а преодолением существующего механизма соподчинения индивидуальных интересов через формирование нематериальных мотивов, определяющих человеческие действия.

Говоря о постэкономическом обществе, мы акцентируем внимание на всех важнейших элементах современной трансформа ции, к которым ныне апеллируют представители самых разных

футурологических школ. Концепция постэкономического общества не переоценивает значение постиндустриального сдвига, имеющего технологический характер; она не возвышает и проблем самоосознания человека вне его продуктивной деятельности, так как учитывает, что выход за пределы таковой не станет реальностью в ближайшие десятилетия. Оценивая значимость постэкономической трансформации, мы обращаем внимание прежде всего на изменение окружающего мира, порождаемое изменением самого человека, а именно этот новый тип социального взаимодействия и представляется нам наиболее важной чертой современной эпохи. Преодоление противоречий, основных для эпохи индустриализма или эры модернити, возможно на путях изменения представлений о таковых, неизбежно сопровождающего современный материальный прогресс. Основной для постэкономического общества является переориентация интересов человека на задачи развития собственной личности; не мотивированная утилитарными потребностями деятельность способна изменить социальную структуру в гораздо большей мере, чем десятилетия революционных потрясений.

Формирование общества, основанного на надутилитарно мотивированной деятельности, которую мы называем творчеством в противоположность труду, вызывает радикальные изменения как в механизмах хозяйственного взаимодействия, так и в оценке самими творческими личностями целого ряда социальных отношений, приводит к фактичекому преодолению тех феноменов отчуждения и эксплуатации, которые казались неустранимыми на путях эволюционного развития общества. Постэкономический строй не требует и не может требовать ни выхода человека за пределы материаль ного производства, на чем акцентируют внимание постиндустриа листы, ни перенесения основных его интересов в сферу культуры, к чему подталкивает теория постмодернизма; напротив, подобное общество основывается на переосмыслении и переоценке мотивов и стимулов той деятельности, которая по своей внешней форме и по своим вещественным результатам может казаться даже оставшейся неизменной. Постэкономическая трансформация не требует внешних форм своего проявления, не нуждается в революцион ном характере проведения в жизнь; развиваясь по мере развития самих людей, она представляет собой не менее масштабное изменение, нежели то, что привело на заре цивилизации к становлению атомизированной структуры общества и устранению неспособно го к динамичному развитию общинного строя.

Наше исследование обращено к самой сути этой разворачива ющейся трансформации. Особое внимание мы будем уделять важнейшим методологическим и терминологическим проблемам, нерешенность которых в значительной мере обесценила как идеи постиндустриализма, так и постмодернистскую доктрину. Цент-

ральным моментом нашей работы станет изучение содержания и форм проявления того нового типа деятельности, который приходит на смену труду, обусловливая все важнейшие черты постэкономической эпохи. И только затем мы обратимся к конкретным социальным процессам, вызванным постэкономическим переходом, обращая внимание на то, сколь велико отличие их трактовки с точки зрения постэкономической трансформации от наиболее распространенных в социологической науке. Вместе с тем мы будем постоянно подчеркивать, что все исторические концепции, рассмотренные в этой части работы, представляют собой то уникальное воплощение человеческого опыта, без усвоения которого и без корректного и уважительного отношения к которому никакое позитивное движение невозможно.

* * * * *

Переходя к оценке закономерностей становления и развития постэкономической эпохи, следует сказать несколько слов о том, чему, на наш взгляд, учит история развития представлений о прогрессе общества.

Мы не стремились в этой части рассмотреть как можно больше исторических построений, а остановились в первую очередь на тех, которые либо оставили наиболее заметный след в политической философии, либо выделялись из общего ряда строгостью методологии или значимостью полученных результатов. Однако даже анализ этих теорий позволяет сделать ряд важных выводов, заслужива ющих внимания исследователей, работающих над современными концепциями исторического прогресса.

Во-первых, теории исторического прогресса могут быть подразделены на адекватные и неадекватные. В условиях, когда ни одна концепция не может охватить всей совокупности социальных явлений, важнейшее значение имеет принцип четкого выделения изучаемых процессов и глубокого проникновения во внутреннюю динамику их развертывания. К адекватным мы относим теории, сочетающие внятное определение тех процессов, которые в их рамках рассматриваются как основные, с диалектическим подходом к их изучению и оценкой перспектив человеческой цивилизации как синтетического периода, в равной степени порожденного всеми предшествующими этапами социальной эволюции. Внешними признаками таких концепций служат обнаружение в ходе исторического процесса трех глобальных этапов и акцентирование внимания на ряде фундаментальных процессов, обусловливающих эволюцию всего социального целого. Подобные концепции, и это следует подчеркнуть особо, оценивают общественное развитие как поступательное движение, определяемое эволюционными по своей природе процессами. Важнейшей чертой адекватных теорий истории является то, что они не исключают друг друга; обладая внутренней структурированностью и рассматривая один из «срезов» исторической динамики, они дополняют и обогащают друг друга, хотя и могут казаться качественно различными и исповедующими противоположные исходные принципы.

Во-вторых, в теориях общественного развития даже более, чем в других сферах науки, необходима строгая методологическая и терминологическая последовательность. С одной стороны, любая адекватная историческая концепция не может не основываться на выделении доминирующего направления или доминирующей харак

теристики социального прогресса; вне зависимости от того, рассматривается ли в качестве таковых стремление к воссоединению с Богом или совершенствование технологических аспектов общественного производства, все социальные изменения должны объясняться именно исходя из избранного основополагающего принципа. Это не только позволяет соответствующей концепции позитивно сосуществовать с другими направлениями историчес кой мысли; в таком подходе заложен мощный инструмент верификации теории, естественно отсекающий те направления, которые выступают чуждыми по отношению к формам проявления глобальной тенденции. С другой стороны, огромное значение имеет и избранная терминология, не в последнюю очередь определяющая ход и результаты предпринимаемого исследования. В данном аспекте важнейшим принципом, на наш взгляд, является четкое соотнесение терминологического обозначения отдельных историчес ких периодов и состояний с фазами развертывания отношения, рассматриваемого в рамках той или иной теории как основное; при этом система терминов не должна допускать релятивизма, позволяющего в различных ситуациях или по мере появления новых целей толковать основные понятия неоднозначным образом.

В-третьих, история прогресса социальных теорий показывает, что наиболее противоречивы и наименее приспособлены для объяснения общественного развития те концепции, что основаны на аналогиях, особенно на аналогиях, почерпнутых из естествен нонаучных дисциплин. Любая доктрина, претендующая на адекватное отражение общественного прогресса, не должна допускать предположений о том, что процессы, разворачивающиеся внутри социального организма, можно отождествлять с развитием природы или другими формами проявления движения материального мира. Использование подобных приемов, которое было очень распространено сначала в античности, затем, в еще более примитивной форме, в Новое время, а также в конце XIX и начале ХХ века, показывает, что построенные на них теории оказывались наиболее противоречивыми, а их широкое распространение, в том числе и благодаря некоторой внешней парадоксальности, предшествовало быстрому и радикальному упадку.

В-четвертых, при построении социальных доктрин не следует переоценивать изменичивость и изменяемость общественных структур. Одним из наиболее опасных соблазнов, встававших перед историками и философами всех времен, представляется иллюзия, что созданные ими концепции способны не только объяснить, но и преобразовать окружающий мир. На наш взгляд, значение исторической теории заключается лишь в том, чтобы предложить одну из многих возможных трактовок хода и причин социального прогресса; усваивая таковую, люди корректируют имевшиеся у них предпочтения и ценностные установки, переосмысливают свои

стремления и цели. Уже этим новые социальные доктрины объективно воздействуют на общественное развитие; однако подобным типом воздействия их вмешательство в ход исторического прогресса и должно быть ограничено. Идеи радикального изменения существующей реальности наиболее порочны с точки зрения логики адекватной исторической теории и не могут быть естественной составной ее частью. Инкорпорирование в теорию таких идей радикально воздействует на внутреннюю ее структуру по меньшей мере в двух направлениях, каждое из которых оказывается весьма опасным. С одной стороны, уже одно только утверждение, выделяющее концепцию из ряда других, объективно предполагает, что ее создатели считают свое творение не одной из исторических теорий, а единственно верной. С другой стороны, пытаясь применить свою доктрину для обоснования радикальных социальных изменений, исследователи в подавляющем большинстве случаев приносят внутреннюю стройность теории в жертву конституирования ее в качестве инструмента оценки текущей ситуации, пренебрегают методологическими и философскими основами концепции ради широкого усвоения ее людьми, способными стать проводниками тех изменений, к обоснованию которых она стремится. Наиболее показательным примером того, насколько губительно для научной теории обретение ею характера политической идеологии, представляется история развития марксизма, возникшего как одна из наиболее совершенных адекватных теорий прошлого столетия и завершившего свой путь в качестве набора примитивных догм, служивших обоснованием всевластия кремлевской бюрократии.

В-пятых, история показывает, что в условиях непрерывных социальных перемен любая концепция остается достаточно ограниченной в своих прогностических возможностях; из этого вытекают два важных следствия, которые редко признаются историками и философами. С одной стороны, нельзя не учитывать, что прогнозы будущего социального состояния не могут быть детализированы с позиций сегодняшнего дня; поэтому важным инструментом верификации исторической теории служит то, насколько подробно считают возможным ее авторы изображать будущее человечества. Совершенно очевидно, что максимальная детализированность присуща в первую очередь примитивным концепциям, основанным на поверхностных аналогиях и стремящимся привлечь сторонников через обращение к парадоксальным формулировкам и утверждениям. С другой стороны, следует понимать, что никакая адекватная историческая теория не может быть в равной мере истинной в течение продолжительного периода времени, ибо концепция прогресса не может не изменяться вместе с самим обществом. Поэтому для социальной теории одинаково важно как появиться в определенный, соответствующий ей исторический момент, так и вовремя уйти, уступив место иным, более совершенным для нового

времени представлениям. В противном случае мы наблюдаем возвращение теории к своим истокам (как это можно видеть на примере христианской доктрины V — XVI веков), либо выхолащивание ее сущностных черт (примером чего служит история марксистской теории), либо ее глубокий методологический кризис (постигший, например, концепцию постмодернизма). Следует заметить при этом, что если в первом случае для возвращения христианства к неоавгустинианской трактовке понадобилось почти тысячелетие, то марксизм проделал этот скорбный путь за полтора века, а теория постмодернистов — за три десятилетия; скорость развития и быстрота смены социальных доктрин будет, на наш взгляд, возрастать и в дальнейшем.

В-шестых, и это вытекает из только что изложенного, фактически неустранимым недостатком многих исторических концепций оказывается переоценка их сторонниками значимости современного им периода развития общества. Это существенно снижает значение подобных теоретических построений и делает получаемые в их рамках результаты весьма условными.

В заключение следует отметить, что сравнительный анализ исторических доктрин доказывает преимущества тех, которые основаны на подходе к общественному развитию как к эволюционно му процессу, над теми, что подчеркивают и обосновывают революционные характеристики движения социума. Как мы отмечали выше, социальный прогресс главным образом обусловлен поступательными изменениями в производительных силах и социальных отношениях, медленным накоплением знания и совершенствова нием еще более инертной системы мотивов и ценностей человека как производителя и как потребителя. Революционные перемены затрагивают в первую очередь поверхностные формы социальной жизни, и, хотя в них оказывается вовлеченным порой все общество, излишнее внимание к ним как «локомотивам истории» означает прежде всего недостаточно глубокое проникновение в процессы, лежащие в основе общественного прогресса.

Все эти моменты мы отметили в качестве уроков, которые следует усвоить из рассмотрения эволюции наиболее известных теорий истории, созданных мыслителями прошлых и нынешнего столетий. Переходя к исследованию формирующегося постэкономического строя, следует иметь в виду, что понимание недостатков предшеству ющих концепций не всегда, к сожалению, может служить залогом безошибочности новых теоретических построений. На протяжении последующих глав мы, вполне вероятно, будем допускать просчеты, в той или иной мере характерные и для наших предшественников; однако мы попытаемся избежать их воздействия во всяком случае на основополагающие элементы предлагаемой доктрины.

343 - См.: Beck U. Risk Society. P. 53
344 - Galbraith J.K. The Affluent Society. L.-N.Y., 1991. P. 263.
345 - См.: Drucker P.F. Managing the Non-Profit Organization. Practices and Principles. Oxford, 1994. P. 131.
346 - Galbraith J. K. The Good Society. P. 59, 60.
347 - См.: Davidson J. D., Lord William Rees-Mogg. The Sovereign Individual. P. 208.
348 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 110.
349 - См.: Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 78.
350 - Heilbroner R. Visions of the Future. The Distant Past, Yesterday, Today, Tomorrow. N.Y.-Oxford, 1995. P. 88.
351 - См.: Linstone H.A., Mitroff I.I. The Challenge of the 21>^st352 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 169.
353 - См.: Linstone H.A., Mitroff I.I. The Challenge of the 21>^st354 - См.: Berger P.L. The Capitalist Revolution. P. 46-47.
355 - См.: Nelson J.I. Post-Industrial Capitalism. P. 8-9.
356 - См.: Linstone H.A., Mitroff I.I. The Challenge of the 21>^st Century. P. 8; Gal- braith J.K.357 - См.: Dahrendorf R. The Modern Social Conflict. P. 149.
358 - См.: Galbraith J.K. The Culture of Contentment. P. 105.
359 - См.: Саnnon T. Corporate Responsibility. P. 138.
360 - См.: Mandel M.J. The High-Risk Society. Peril and Promise in the New Economy. N.Y., 1996. P. 43.
361 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. P. 39-41.
362 - См.: Santis H., de. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chicago- L., 1996. P. 192-193.
363 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 269.
364 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 174.
365 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 88-89.
366 - Ibid. P. 163.
367 - См.: Galbraith J.K. The Culture of Contentment. P. 92.
368 - См.: Linstone H.A., Mitroff I.I. The Challеnge of the 21>^st369 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 169.
370 - См.: Lyotard J.-F. Dйrivй а partir de Marx а Freud. P., 1973; Lyotard J.-F. La condition postmoderne. P., 1979; Baudrillard J. La sociйtй de consommation. P., 1970; Baudrillard J. L’echange symbolique et la mort. P., 1976.
371 - См.: Nelson J.I. Post-Industrial Capitalism. P. 9.
372 - Kuttner R. Everything for Sale. The Virtues and Limits of Markets. N.Y., 1997. P. 86.
373 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 205-206.
374 - Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. P. 127-128, 128.
375 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 206.
376 - Winslow Ch.D., Bramer W.L. Future Work. Putting Knowledge to Work in the Knowledge Economy. P. 230.
377 - См.: Stewart T.A. Intellectual Capital. P. 46.
378 - Mandel M.J. The High-Risk Society. P. 119
379 - См.: Bell D. Sociological Journeys. Essays 1960-1980. P. 153.
380 - См.: Mandel M.J. The High-Risk Society. P. 43
381 - См.: Weizsдcker E., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 279.
382 - См.: Jameson F. Postmodernism, or, The Cultural Logic of Late Capitalism. P. XXI.
383 - См.: Calinescu M. Five Faces of Modernity. P. 268.
384 - Подробнее см.: Berman M. Why Modernism Still Matters // Lash S., Friedman J. (Eds.). Modernity and Identity. Oxford (UK)-Cambridge (USA), 1993. P. 43-45.
385 - См.: Giddens A. The Consequences of Modernity. P. 16-17.
386 - Touraine A. Critique de la modernitй. P. 281.
387 - Ibid. P. 23.
388 - Jameson F. Postmodernism, or, The Cultural Logic of Late Capitalism. P. IX.
389 - См.: Kumar K. From Post-Industrial to Post-Modern Society. P. 67.
390 - См.: Lyon D. Postmodernity. Buckingham, 1994. P. 6.
391 - Cм.: Smart B. Modern Conditions, Postmodern Controversies. P. 150; Lash S. Sociology of Postmodernism. P. 123.
392 - См.: Kumar K. From Post-Industrial to Post-Modern Society. P. 101-102.
393 - Giddens A. The Consequences of Modernity. P. 3.
394 - Cм.: Touraine A. Pourrons-nous vivre ensemble? Egaux et diffйrents. P., 1997. P. 157.
395 - Cм.: Giddens A. The Consequences of Modernity. P. 150.
396 - См.: Smart B. Postmodernity. P. 116.
397 - См.: Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 198.
398 - Cм.: Giddens A. The Consequences of Modernity. P. 49.
399 - См.: Bauman Z. Intimations of Postmodermity. L.-N.Y., 1994. P. 187-188.
400 - См.: Touraine A. Critique de la modernitй. P. 466.
401 - Jameson F. Postmodernism, or, The Cultural Logic of Late Capitalism. P. 310.
402 - См.: Vattimo G. The End of Modernity. Oxford, 1991. P. 103-104.
403 - Ibid. P. 5-6.
404 - Cм.: Baudrillard J. In the Shadow of the Silent Majorities or, The End of the Social and Other Essays. N.Y., 1983; оценку его взглядов см.: Turner B.S. Periodization and Politics in the Postmodern. Р. 10 и сл.
405 - См.: Smart B. Postmodernity. P. 58.
406 - См.: Bauman Z. Intimations of Postmodermity. P. 276-277; Giddens A. The Consequences of Modernity. P. 50.
407 - См.: Heller A., Feher F. The Postmodern Political Condition. P. 156-157.
408 - См.: Jameson F. Postmodernism, or, The Cultural Logic of Late Capitalism. P. 65-66.
409 - См., например: Calinescu M. Five Faces of Modernity. P. 278; Connor S. Postmodernist Culture. An Introduction to Theories of the Contemporary. Oxford (UK)-Cambridge (USA), 1995. P. 8; Gellner E. Postmodernism, Reason and Religion. P. 23; Smart B. Postmodernity. P. 62, и др.
410 - См.: Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. A Venture in Social Forecasting; Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism.
411 - См.: Heller A., Feher F. The Postmodern Political Condition. P. 13; Smart B. Modernity, Postmodernity and Present // Turner B.S. (Ed.). Theories of Modernity and Postmodernity. P. 27-28.
412 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture: Vol. 1. The Rise of the Network Society. Malden (Ma.)-Oxford, 1996; Vol. 2. The Power of Identity. Malden (Ma.)-Oxford, 1997; Vol. 3. End of Millennium. Malden (Ma.)-Oxford, 1998.
413 - См.: Machlup F. The Production and Distribution of Knowledge in the United States; Dordick H.S., Wang G. The Information Society. P. 1.
414 - См.: Porat M., Rubin M. The Information Economy: Development and Measure- ment; Masuda Y. The Information Society as Post-Industrial Society. Wash., 1981; Stonier T. The Wealth of Information. L., 1983; Katz R.L. The Information Society: An International Perspective. N.Y., 1988, и др.
415 - См.: Condorcet J.-A., de. Esquisse d’un tableau historique des progrиs de l’esprit humain. P., 1794; Saint-Simon Cl. H., de. Catйchisme des industriels. P., 1832.
416 - См.: Kumar K. From Post-Industrial to Post-Modern Society. P. 3.
417 - См.: Brzezinski Zb. Between Two Ages. P. 9.
418 - См.: Lane R.E. The Decline of Politics and Ideology in the Knowledgeable Society. P. 649-662.
419 - См.: Dickson D. The New Politics of Science. P. 163-216; Stehr N. Knowledge Societies. P. 5-18.
420 - См.: Sakaiya T. The Knowledge-Value Revolution. P. 57-58, 267-287.
421 - См.: Toffler A. The Third Wave. P. 9.
422 - См.: Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. P. 198, note.
423 - См.: Toffler A. The Third Wave. P. 50-78, 85-88, 96-97, 132-138, 155-178, 180,; 437-438.
424 - Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. P. 198, note.
425 - Bell D. The Third Technological Revolution. P. 167.
426 - Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 119, 483.
427 - Toffler A. The Third Wave. P. 349.
428 - Toffler A. Future Shock. N.Y., 1971. P. 185.
429 - См.: Webster F. Theories of the Informational Society. L.-N.Y., 1995. P. 190-191.
430 - См.: Smart B. Modernity, Postmodernity and Present. P. 15-16.
431 - См.: Touraine A. Critique de la modernitй. P. 86-87.
432 - Cм.: Heller A., Feher F. The Postmodern Political Condition. P. 1.
433 - Cм.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 257.
434 - Cм.: Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 92-103.
435 - См.: Featherstone M. Consumer Culture and Post-Modernism. P. 126.
436 - Cм.: Heller A., Feher F. The Postmodern Political Condition. P. 139.
437 - См.: Smart B. Postmodernity. P. 103.
438 - Cм.: Weber M. The Theory of Social and Economic Organization. N.Y., 1964. P. 184-185.
439 - См.: Smart B. Postmodernity. P. 91.
440 - Touraine A. Critique de la modernitй. P. 199.
441 - Cм.: Touraine A. Pourrons-nous vivre ensemble? P. 36.
442 - См.: Bocock R. Consumption. L.-N.Y., 1993. P. 77.
443 - См.: Jameson F. Postmodernism, or, The Cultural Logic of Late Capitalism. P. XIV.
444 - См.: Bauman Z. Intimations of Postmodermity. P. 261-262.
445 - См., напр.: Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 115-119; Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. P. 198, note.
446 - См.: Giddens A. The Consequences of Modernity. P. 102.
447 - См.: Bauman Z. Intimations of Postmodernity. P. 93.
448 - См.: Kumar K. From Post-Industrial to Post-Modern Society. P. 113.
449 - Cм.: Poster M. The Mode of Information. Poststructuralism and Social Context. P. 25-26.
450 - См.: Frankel B. The Post-Industrial Utopians. P. 76.
451 - Cм.: Lyotard J.-F., Thebaud J.-L. Just Gaming. Minneapolis (Mi.), 1985. P. 94.
452 - См.: Touraine A. Critique de la moderniteй. P. 116.
453 - См.: Lyotard J.-F. The Postmodern Explained. Correspondence 1982-1985. Minneapolis (Mi.).-L., 1993. P. 26.
454 - Cм.: Touraine A. Critique de la modernitй. P. 327.
455 - См.: Gellner E. Postmodernism, Reason and Religion. P. 70-71.
456 - См.: Baudrillard J. The Mirror of Production // Selected Writings. Cambridge, 1996. P. 98-118.
457 - Подробнее см.: Connor S. Postmodernist Culture. P. 46.
458 - Cм.: Poster M. The Mode of Information. Poststructuralism and Social Context. P. 136.
459 - См.: Baudrillard J. For a Critique of the Political Economy of the Sign // Selected Writings. Cambridge, 1996. P. 66.
460 - Cм.: Lash S., Urry J. The End of Organized Capitalism. Cambridge, 1996. P. 288-289.
461 - Cм.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. L.-Thousand Oaks, 1994; Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. Cambridge, 1987. P. 150-151.
462 - См.: Lyon D. Postmodernity. P. 16.
463 - Lash S. Sociology of Postmodernism. P. 40.
464 - См.: Baudrillard J. For a Critique of the Political Economy of the Sign. P. 58.
465 - Baudrillard J. Consumer Society // Selected Writings. P. 36-37.
466 - Подробнее см.: Best S., Kellner D. Postmodern Theory. P. 114-115.
467 - См.: Baudrillard J. Symbolic Exchange and Death. L.-Thousand Oaks, 1995. P. 3.
468 - См.: Baudrillard J. For a Critique of the Political Economy of the Sign. P. 65, 69.
469 - Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 14.
470 - Foucault M. The Order of Things. An Archaeology of Human Sciences. N.Y., 1994. P. 205.
471 - Kumar K. From Post-Industrial to Post-Modern Society. P. 123.
472 - Bauman Z. Intimations of Postmodermity. P. VII.
473 - Cм.: Touraine A. Critique de la modernitй. P. 229.

Часть вторая. Понятие постэкономического общества

Современность радикально отличается от прежних столетий не только типом господствующей сегодня производственной С структуры, не только успехами человека в преобразовании и покорении природы, не только обретением цивилизацией невиданного доселе уровня материального прогресса. Она отличается также неким особым ощущением судьбоносности грядущих перемен, чувством смутной тревоги, сопровождающим вступление человечества в эпоху, которую с гораздо большим основанием можно обозначить как Новое время, нежели давно минувший наивный период, обычно называемый таковым. И вряд ли состоятельны попытки объяснить это тем, что переход от века к веку кажется менее существенным, чем наступающая смена тысячелетий¹; на наш взгляд, в сегодняшнем мире, уже, казалось бы, достигшем вершин процветания и прогресса, происходят процессы, не вполне осознаваемые большинством социологов. В свое время великий англичанин, отчасти сказочник и писатель, но в гораздо большей степени тонкий философ и глубокий знаток человеческой природы, Дж.Р.Р.Толкиен в своей трилогии об истории Среднеземья очень проницательно обозначил источник опасности, угрожавшей его жителям, как Неназываемое². Знакомясь сегодня с философ-скими и социологическими трудами известнейших ученых, невольно восхищаешься глубиной мысли этого человека, рассказами которого многие из нас зачитывались в детские годы.

Столетия научных исканий доказали логическую корректность и прогностические возможности применения в исследованиях исторического прогресса принципа диалектической триады. В самых разных версиях таких исследований неизменно присутствует понимание нынешнего состояния как одного из наиболее значимых, революционных переходов, переживаемых человечеством. Но именно в течение последних нескольких десятилетий, и мы стремились показать это в предыдущей главе, не только возникли наиболее существенные разногласия относительно обозначения наступающей эпохи, но и возобладало убеждение о невозможности ее положительного определения. Теория постмодернизма представляет собой одно из высших достижений современной социологии; в ее рамках поднимаются и ищут разрешения важнейшие проблемы человеческого бытия, рассматриваются многие вечные вопросы, отнюдь не ставшие сегодня менее актуальными, однако эти впечатляющие успехи достигнуты ценой отказа от попытки позитивного определения формирующегося социального состояния.

Переживаемый период существенно отличается от того давнего времени, когда великие географические открытия расширили горизонты европейской цивилизации; не менее серьезно отличается он и от той эпохи, когда повсеместно распространивше еся стремление к познанию структуры природных явлений, к тому, что наиболее адекватно может быть названо естествоиспытанием, заставило многих поверить, что успехи наук откроют человечеству некую безоблачную перспективу, которой оно достойно. Географические открытия обозначили новые пределы мира, продемонстрировали человечеству возможности его территориальной экспансии; естествоиспытание показало, какие безграничные возможности кроются в самих элементах природы, окружающих человека. Но и в том, и в другом случае человек обретал новый потенциал взаимодействия со средой, именно из нее черпал он очередные возможности для прогресса всего социального организма. Сегодня ситуация совершенно иная. Основным источником прогресса является уже не взаимодействие человека и природы, а внутреннее развитие личности, ее возможность самосовершенство ваться, генерировать знания, способные изменить не только окружающий мир, но, что гораздо более важно, окружающих людей. Это в значительной мере обусловливает и тpудноcти постижения пpинципов прогресса, определяемого пpоблемами не cтолько cоциальными, cколько личноcтными, не cтолько экономичеcкими, cколько пcиxологичеcкими. Более двухсот лет назад И.Кант говорил, что еcть две вещи, котоpым не пеpеcтанет удивлятьcя и которые не познает до конца человечеcкий pод, — звездное небо над нами и нpавcтвенный закон в наc cамиx. И сегодня следует признать, что человечество в гораздо большей степени продвинулось в изучении первого феномена, нежели второго, хотя давно пора оставить надежду на то, что именно звезды, а не внутренние движения человечес кой сущности управляют прогрессом земного мира.

Между тем такое положение выглядит весьма опасным. Не имея достаточно определенного представления об источниках происходящих изменений, исследователи рискуют столкнуться с непрогнозируемым ходом развития событий. На пpотяжении тыcячелетий выдающиеcя мыcлители мечтали пpиблизить вpемя, котоpое xаpактеpизовалоcь бы влаcтью pазума над пpиpодой, моpали над cтpаcтями, пpава над гpубой cилой. От cв. Авгуcтина до теоpетиков века Пpоcвещения филоcофы cтpемилиcь доказать не только дpугим, но и cамим cебе, что pод людcкой cвязан узамиcоглаcия, что пpиpода человека есть отражение божественного совершенства. Нельзя не признать, что европейская философия всегда строилась на признании первичности заложенного в человеке позитивного начала, основывалась на постулате, гласящем, что «cущноcть зла cоcтоит в том, чтобы вещь отcтупала от блага»³.

Однако сегодня это очевидное правило не воспринимается столь универсальным, как прежде. Пpеодолевая огpаничения, cущеcтвовавшие в пеpиод экономичеcкой эпохи, человечеcтво вcтупает в качеcтвенно новый период pазвития. Cубъектом его cтановитcя уже не cоциум как таковой, не общноcть людей, cпаянныx однопорядковыми интеpеcами, а cовокупноcть индивидов, каждый из котоpыx неповтоpим не только в cвоиx дейcтвияx и поcтупкаx, но и в иx мотиваx. Cоглаcие c cамим cобой, оcознание внутpенней cвободы уже cейчаc cтановятcя оcновными движущими cилами пpогpеccа. Новая эпоxа в pазвитии цивилизации, эпоxа, лежащая фактичеcки за гpанью человечеcкого общеcтва в cобcтвенном cмыcле этого cлова, начинаетcя там и тогда, где и когда оpиентация на доcтижение cоглаcия в pамкаx cоциума cменяетcя оpиентацией на доcтижение внутpенней гаpмонии личноcти. Экономичеcкие законы c неизбежноcтью оттоpгаютcя изменениями во внутpенней cтpуктуpе человечеcкой деятельноcти, cиcтеме ее мотивов и пpедпоcылок. Люди cовpеменной эпоxи cоздали тот пеpвоначальный матеpиальный базиc, на котоpом возникает возможноcть для pазвития явлений и отношений, cобcтвенно и делающиx человека человеком. Покидая экономичеcкую эпоxу, человечеcтво вcтупает в эpу абcолютной cубъективноcти, где дейcтвия каждой отдельной личноcти обуcловлены ее внутpенними потpебноcтями, пpодиктованы законами моpали, имманентными каждому человеку новой эпоxи.

Именно поэтому мы считаем исключительно важным исследование двух обстоятельств. Во-первых, мы должны определить основные черты той постэкономической эпохи, которая приходит на смену существующему общественному порядку, изучить возможности субординации новой социальной структуры, понять, может ли подобное общество рассматриваться как построенное вокруг некоего основного отношения или же оно будет представлять собой царство абсолютной субъективности. Таким образом, пробле ма терминологического и методологического определения нового строя — это первая задача, стоящая перед нами в данной части работы. Во-вторых, констатируя, что наиболее характерной чертой нынешнего периода является не столько новое качество индивидуаль ной свободы, сколько новое качество мотива любой человеческойдеятельности как таковой, мы должны дать ей определение, исследовать ее предпосылки и критерии, условия возникновения и исторические границы. И если предположить, как это мы сделали выше, что такая деятельность может быть названа творчеством, то окажется, что постэкономическая эпоха и период господства творческой деятельности представляют собой во многом тождествен ные понятия. Именно это обстоятельство мы постоянно будем иметь в виду, рассматривая характеристики как современных форм социального взаимодействия, так и современных форм челпвеческой деятельности.

Глава пятая. Границы понятия

Переходя к рассмотрению характерных черт постэкономичес кого общества — основного предмета нашего исследования, сделаем ряд предварительных замечаний.

Проведенный выше анализ теорий исторического прогресса, как, в частности, марксистских представлений, так и воззрений современных социологов, показывает, что в марксизме понятие экономической общественной формации является центральным элементом доктрины, позволяющим логично разделить эволюцию общества на три больших периода. В то же время в концепциях постиндустриалистов, построенных на подобном методологическом подходе, данный термин фактически не используется. Такая ситуация представляется внутренне противоречивой и требующей серьезного объяснения.

Поэтому, определяя терминологические и методологические основы нашего исследования, мы должны остановиться на двух вопросах. Во-первых, следует определить как обстоятельства, обусловившие столь активное использование термина «экономическая эпоха» основоположниками марксизма, так и причины, по которым он не получил широкого распространения в современной социологии. Это поможет нам понять возможности возрождения данного термина и определить преимущества, предоставляемые его использованием для изучения новой социальной реальности. Во-вторых, учитывая особенности современной хозяйственной, социальной и политической ситуации, необходимо обозначить как границы использования данного понятия, так и те реальные пределы, которыми ограничена экономическая эпоха в истории человечества. В зависимости от различных вариантов определения этих пределов сама постэкономическая эпоха выступает в том или ином свете.

Каждая из обозначенных нами проблем требует относительно самостоятельного рассмотрения, что и обусловливает структуру данной главы. Подготавливая читателя к оценке роли и значения теории постэкономического общества, мы начнем наш анализ с терминологических вопросов и лишь затем подробно остановим ся на оценке сущностных черт экономической эпохи, определении ее исторических границ, а также изучении движущих сил, обусловливающих генезис постэкономического состояния как завершающего этапа диалектической триады, образуемой основными стадиями развития человеческой цивилизации.

История и значение термина

Приоритет в обозначении одной из основных стадий развития цивилизации как экономической эпохи, безусловно, принадлежит К.Марксу. Применяя в качестве главной структурной единицы своего понятийного аппарата термин «общественная формация» (Gesellschaftsformation), он в 1858 году в Пpедиcловии к работе «К кpитике политичеcкой экономии» ввел понятие экономиче -ской общественной формации (цkonomische Gesellschaftsformation), которым определил значительную эпоху истории, объединяющую целый ряд существенно отличающихся друг от друга периодов. Как известно, К.Маркс писал тогда: «В общих чертах азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации… этой (курсив наш. — В.И.) общественной формацией, — продолжал он, — завершается предыстория человеческого общества»⁴.

Концепция экономической общественной формации играла важную роль в системе материалистического понимания истории, которого придерживался К.Маркс и которое разделяется ныне большинством социологов. Обозначая данным термином целый ряд достаточно разнородных общественных форм, основоположники марксизма достигали важной цели, выделяя в историческом развитии человечества эпоху, на протяжении которой объективные элементы хозяйственной жизни проявлялись наиболее явным образом и в наибольшей степени воздействовали на всю социальную структуру. Экономическими они считали такой cпоcоб взаимодейcтвия между членами cоциума, такую «форму общения», котоpые опpеделены не pелигиозными, нpавcтвенными или политичеcкими, а в пеpвую очеpедь производственными фактоpами, порождены взаимодействием людей в процессе создания материальных благ, что является основным содержанием их жизни и основным условием социального воспроизводства. При этом экономическая эпоха как отрицание прежних исторических состояний не рассматривается К.Марксом и Ф.Энгельсом открытой в будущее; в той же мере, в какой она сменяет традиционное общество, она ограничена новым типом организации взаимоотноше ний между людьми, где цели максимизации не только прибыли, но и полезности производимого продукта будут замещаться стремлением человека к максимальной реализации своих личностных характеристик в деятельности, свободной от внешнего принуждения. Таким образом, самым общим определением экономического общества в марксовом понимании является обозначение его как периода истории, основанного на превалировании материальных интересов в качестве главного мотива деятельности людей и предполагающего существование институтов частной собственности, индивидуального товарного обмена и возникающей вследствие этого эксплуатации.

Отсюда вытекает и понимание исторической ограниченности данного периода. В трактовке этого вопроса К.Маркс и Ф.Энгельс обнаруживают исключительную последовательность и корректность. С одной стороны, говоря о том, что экономическая общественная формация включает в себя целый ряд способов производства, и отмечая, что капиталиcтичеcкая система отношений формируется «на такой cтупени pазвития экономичеcкой общеcтвенной фоpмации, котоpая уже cама еcть pезультат целого pяда пpедшеcтвующиx этапов pазвития»⁵, основоположники марксизма отмечают, что буржуазный строй, являясь воплощением принципов экономической организации социума, не исчерпывает собой экономической эпохи. С другой стороны, они полагают, что этот тип общественного устройства подготавливает основные материальные предпосылки для устранения всей экономической системы как целого; именно капиталистическое развитие, как отмечал К.Маркс в конце 40-х годов, приводит к тому, что «вот уже несколько десятилетий иcтоpия пpомышленноcти и торговли пpедcтавляет cобой лишь иcтоpию возмущения современных пpоизводительныx cил пpотив cовpеменныx пpоизводcтвенныx отношений»⁶, способного вылиться в конечном счете в социальную революцию, устраняющую экономический порядок.

Таким образом, можно констатировать, что экономическая форма общества в марксистской теории обозначает период, начавшийся c pазложения пеpвобытного cтpоя под воздейcтвием товаpного обмена и pазделения тpуда, xаpактеpизующийcя экcплуатацией, клаccовым делением общеcтва и товаpно-денежными отношениями и завеpшающийся с преодолением указанныx явлений. Социумы, cменявшие дpуг дpуга в pамкаx данной эпохи, базиpуются на cвязяx экономичеcкого поpядка, иx pазвитие обуcловлено в первую очередь эволюцией xозяйcтвенного базиcа, а пpогpеcc выражается прежде всего в pазделении тpуда и cледующей за ним экcпанcии товаpно-денежныx отношений. Подчиненное экономи чеcким законам и pазвивающееcя вмеcте c прогрессом товаpныx связей, общеcтво эволюциониpовало по пути, опpеделяемому xозяйcтвенными закономеpноcтями, что позволило К.Маpкcу заявить: «Я смотрю на развитие экономической общественной формации как на естественноисторический процесс»⁷.

В соответствии с этим подходом основоположники марксизма разработали и теорию общественной трансформации, согласно которой революции, опосредующие становление и преодоление экономической общественной формации, были названы ими социальными, а все прочие революционные по своей форме события, в том числе и отмечавшие смену способов производства внутри экономической эпохи, относились к революциям политического типа. В качестве социальных К.Маркс и Ф.Энгельс, с одной стороны, называли революционные преобразования, приведшие к устранению общинных порядков в период становления классового общества, причем обращали внимание на то, что переход к азиатскому способу производства не представляет собой столь радикальной трансформации; лишь становление античного общества и устранение архаических социальных форм в ходе европейской колонизации они рассматривали как проявления первой социальной революции, пережитой человечеством⁸. С другой стороны, они, без-условно, признавали в качестве социальной революцию, направленную на свержение буржуазного строя и представляющую собой, по словам Ф.Энгельса, «нечто cовеpшенно иное, чем пpоиcxодившие до cиx поp политические (курсив наш. — В.И.) революции: в отличие от ниx она напpавлена не пpотив cобcтвенноcти монополии, а пpотив монополии cобcтвенноcти»⁹. В рамках такого подхода политические революции, разделявшие способы производства внутри экономической эпохи, рассматривались как порожденные не противоречием между производительными силами и производственными отношениями, не принимающим в рамках экономической общественной формации угрожающих социальному развитию форм¹⁰, а сложным характером взаимодействия между хозяйственным базисом общества и его социально-поли тической надстройкой. Определяя причины подобных революций, К.Маркс и Ф.Энгельс писали: «Ранний интерес, когда соответствующая ему форма общения уже вытеснена формой общения, соответствующей более позднему интересу, еще долго продолжает по традиции обладать властью в лице обособившейся от индивидов иллюзорной общности (государство, право), — властью, которая в конечном счете может быть сломлена только посредством революции»¹¹. Последствия подобных революционных перемен также остаются ограниченными и не знаменуют собой радикальных изменений в динамике и направлении эволюции экономичес кой общественной формации.

Рассматривая марксову концепцию революций, преодолеваю щих экономическую форму общества, следует отметить еще одно обстоятельство, на котором мы подробнее остановимся ниже и которое никогда не рассматривалось в рамках ортодоксальной марксистской теории. Мы имеем в виду единственное «противоядие», позволяющее избегнуть революционного отрицания экономичес кого строя. Говоря о том, что предпосылки его свержения становятся с каждым днем все заметнее, К.Маркс указывал, что скоро «cоциальная pеволюция cтанет неизбежной», и подчеркивал при этом: «еcли до теx поp не изменитcя… сама человечеcкая пpиpода»¹². Именно проблемы и последствия ее изменения и станут центральным элементом нашего исследования постэкономического общества.

Основоположники марксизма имели, на наш взгляд, по крайней мере три основания последовательно придерживаться сформулированной ими концепции экономической общественной формации. Во-первых, в рамках только этой концепции развитие социальных структур от азиатских общин до капиталистического способа производства может быть рассмотрено как внутреннеединый процесс эволюции ряда фундаментальных отношений, определяющих характер общественного целого. Во-вторых, только в этом случае исследование буржуазных производственных отношений, особенно тщательно проведенное К.Марксом, действительно становится ключом к познанию докапиталистических форм производства — в соответствии с известной формулой, что более развитое общество позволяет глубже исследовать законы эволюции ему предшествующих. И наконец, в-третьих, только понятие экономической общественной формации в полной мере подчеркивает значимость той грядущей социальной революции, которую К.Маркс и Ф.Энгельс считали залогом не только освобождения пролетариата, но и преодоления всех элементов вторичной эпохи, препятствующих развитию общества на принципиально новой основе, на базе максимального развития личных качеств каждого из составляющих его индивидов. Таким образом, созданная К.Марксом концепция общественных формаций представляется вполне комплексным теоретическим построением, пригодным для поиска ответов на многие актуальные вопросы нашего времени.

Эта завершенная концепция не смогла, однако, в полной мере проявить свои прогностические возможности в первую очередь потому, что вся доктрина марксизма оказалась в начале ХХ столетия поставлена на службу апологии пролетарской революции, приведшей к становлению псевдосоциалистической системы совет-ского типа. Интерпретируя основные положения марксовой теории в духе новых требований, сначала В.Ленин¹³, а затем и И.Сталин¹⁴ сформулировали тезисы, радикально меняющие фундаментальные основы исходного понимания экономической общественной формации. Уже в конце 20-х годов нынешнего столетия в рамках марксистского мировоззренческого подхода таковая не рассматривалась более как единое целое. Попытки восстановить аутентичность марксовой исторической доктрины, предпринимав шиеся советскими исследователями в 60-е годы, были ограничены усилением догматических тенденций в начале 70-х годов, а аналогичные усилия, возобновившиеся в конце 80-х, завершились вместе с крахом коммунистических режимов.

Ситуация, складывавшаяся в западной социологии, была существенно иной. В течение XIX и первой половины ХХ века большинство специалистов по истории народного хозяйства, многократно обращавшихся к проблеме периодизации общественного прогресса, подходили к ней не с точки зрения выделения классовых обществ, как по преимуществу в марксовой концепции способов производства, а с позиций определения основных признаков тех или иных систем организации производственной деятельности, что в большей мере подчеркивало эволюционный характер движения социума и имело глубокие основания в европейской философской традиции. Мы уже упоминали о теориях стадий хозяйства, в том числе о выделении пастушеской, земледельческой, земледель ческо-мануфактурной и земледельческо-мануфактурно-коммер ческой стадий, как у Ф.Листа¹⁵, об исследовании этапов замкнутого домашнего, городского и народного хозяйства у К.Бюхера¹⁶, об анализе периодов естественного натурального, денежного и кредитного хозяйства у Б.Гильдебранда¹⁷, эпох индивидуального, переходно го и социального хозяйства у В.Зомбарта¹⁸; примеры такого рода не исчерпываются этим рядом. Однако нельзя не отметить, что в первой половине нашего столетия никто из историков хозяйства не предпринимал оценки его развития с точки зрения анализа экономической эпохи как таковой. Это имеет веские причины. Три из них представляются нам наиболее существенными.

Во-первых, определенные проблемы использования понятия «экономическая эпоха» связаны с лингвистическими аспектами немецкой и английской терминологии. Так, в немецком языке, на котором написано большинство работ К.Маркса, понятия «Цkonomie» и «Wirtschaft» существуют как взаимодополняющие и в значительной мере соответствуют русским терминам «экономика» и «хозяйство» в том значении, в котором они использовались в научной литературе конца XIX — начала ХХ века. В тот период труды немецких и австрийских исследователей доминировали среди прочих работ по хозяйственной истории; между тем в них проводилась достаточно четкая грань между теорией хозяйства (Wirtschaftstheorie), к которой относились и исторические вопросы, и политичес кой экономией (politische Цkonomie), рассматривавшей прежде всего проблемы производственных отношений современного общества, причем в первую очередь сквозь призму товарного хозяйства и рыночного обмена¹⁹. Это разграничение понятий оставалось весьма устойчивым до начала ХХ века, когда исследователи были еще достаточно корректными, чтобы помнить, чем предмет трактата Варрона «De agricultura» отличался от описанного в «Traitй d’йconomie politique» A.Монкретьена.

Между тем с утратой немецкими исследователями их позиций и с переходом лидерства к англоязычным авторам изменились и терминологические предпочтения. В отличие от немецкого, в английском языке нет термина, который мог бы считаться комплементарным понятию «economy» в той же мере, в какой дополняют друг друга термины «Цkonomie» и «Wirtschaft». Понятие «economy» подразумевает гораздо более глобальное явление, охватывающее все формы производственной деятельности, проявляется ли таковая в товарном обмене или остается ограниченной натуральным хозяйством, принимает ли форму народного хозяйства или же не выходит за рамки отдельных замкнутых общностей. Если в немецкой научной литературе утвердилось понимание Оеkonomie как некоторой стадии развития Wirtschaft, в рамках которой хозяйственные отношения (wirtschaftliche Verhдltnisse) уже не исчерпываются отношениями непосредственного производства, а существуют как целостная система, дополненная отношениями обмена, денежным хозяйством и другими атрибутами современного общества, то в английской терминологии подобная ситуация невозможна. Если немецкие исследователи разграничивали систему общественного производства как совокупность хозяйственных и технологических отношений и народное хозяйство как данность, противостоящую иным существующим в мире экономикам, как Volkswirtschaft и Nationalцkonomie, то английские авторы применяют понятие «экономика» даже для обозначения деятельности, осуществляемой в домашнем хозяйстве, что воплощено, например, в термине «household economy».

Нельзя также не отметить, что в рамках немецкой терминоло гии Wirtschaft четко понимается как явление, гораздо более широкое по своей природе, нежели Цkonomie. Вполне правомерно использование понятия Geldwirtschaft для обозначения денежного хозяйства, но при этом совершенно недопустимо описание примитивных стадий общественного развития как Naturalцkonomie. Характерно в этой связи, что не только в английском, но и в других европейских языках подобное смысловое различие не может быть отражено вполне адекватно. Так, изданная в 1930 году в Вене книга известного историка народного хозяйства A.Допша, озаглавленная автором «Naturalwirtschaft und Geldwirtschaft in der Weltgeschichte»²⁰, получила во французском переводе 1934 года вполне точное сточки зрения франкоязычного переводчика, но неприемлемое для немецкого методолога название «Еconomie-nature et йconomie-argent dans l’histoire mondiale»²¹. Между тем следует указать, что французская терминология, хотя и не столь восприимчивая к подобным методологическим проблемам, все же позволяет подчеркивать определенные из интересующих нас отличий. Особенно заметно это в трудах наиболее известных и глубоких представителей историчес кой науки, стремившихся всеми имевшимися в их распоряжении способами обозначить отличия Wirtschaft от Цkonomie. Ф.Бродель, великий исследователь становления буржуазного хозяйства в средневековой Европе, не случайно, на наш взгляд, назвал одну из основных своих работ «Материальная цивилизация, экономика и капитализм»²², отделяя тем самым «материальную жизнь» (vie matйrielle), которой он обозначал феномен, называвшийся им «примитивной экономикой» (йconomie trиs йlйmentaire), от «экономики» (йconomie) в привычном для французского читателя смысле²³. Однако даже эти усилия не находят поддержки в среде англоязычных авторов; так, английский перевод работы Ф.Броделя носит простое и понятное название: «Civilisation and Capitalism, XV^th — XVIII^th cc.»²⁴, что как нельзя лучше показывает готовность английской аудитории к восприятию соответствующих проблем.

Все это показывает, что сомнения в неизменности и вечности феномена, обозначаемого как «economy», фактически незнакомы англоязычным авторам. Отсюда вытекает и явное предубеждение против понятия постэкономического (post-economic) общества; проповедь устранения Цkonomie как disappearance of economy вызывает у исследователей такое же непонимание, какое, несомненно, было бы выражено и немецкой аудиторией в случае, если бы ей доказывалась возможность исчезновения хозяйства как Verschwinden der Wirtschaft. Данное обстоятельство кажется нам первым вполне объективным фактором, серьезно затрудняющим использование понятия «постэкономическое общество» в рамках английской терминологии и, как следствие, препятствующим его распространению в западной социологической теории в целом.

Во-вторых, существенные трудности порождаются также весьма неоднозначным соподчинением в английской терминологии таких понятий, как «экономическое», «индустриальное» и «капиталистическое» общество.

Прежде всего следует отметить, что большинство западных авторов с той или иной степенью четкости констатируют, что капитали стический строй представляет собой элемент экономической организации общества. Когда Й.Шумпетер противопоставляет такое общественное устройство феодальному, он в первую очередь обращает внимание на то, что «буржуазное общество выступает в исключительно экономическом обличье; как его фундаментальные черты, так и его поверхностные признаки — все они сотканы из экономическо го материала (курсив наш. — В.И.)»²⁵. Когда Ю.Хабермас говорит о двух основных качествах этого общества, он отмечает, что они опираются на экономические факторы: с одной стороны, на экономический механизм, обеспечивающий постоянное развитие целенаправленных и рациональных действий хозяйствующих индивидов, с другой — на экономическую легитимность²⁶, становящуюся базой для политической и юридической практики. Подобные примеры можно продолжить; следует отметить также, что многие современные авторы используют понятие «экономический» для нужд более конкретного анализа, однако сохраняют за ним такие признаки, как рациональность поведения человека, исчислимость условий и результатов деятельности, контролируемость производственного процесса и, что наиболее существенно, обусловленность хозяйственной активности рыночными показателями производительности и эффективности. Одним из последних примеров такого подхода может служить определение «экономической компании» («economic company»)²⁷ как хозяйственного института, относящегося к индустриальной эпохе и противопоставляемого новым формам организации производственной деятельности, основанным на распростране нии нематериальных стимулов и мотивов. Таким образом, понятие капиталистического общества оказывается более узким, чем понятие экономического строя; при этом последний воспринимается в большей степени как теоретическая абстракция, представляясь скорее набором определенных черт, чем реально существовавшим историческим состоянием.

На удивление похожим оказывается взаимоотношение понятий капиталистической системы и индустриального строя. Единственным существенным отличием в этом случае становится то, что последние несколько десятилетий утвердили исследователей в понимании и одного, и другого не только как теоретической данности, но и как реальных этапов исторического прогресса. Однако, признавая капитализм порождением индустриальной системы, историки, социологи и футурологи отмечают, что индустриальный строй не выступает чистым воплощением капитализма; сформировавшись в недрах феодального общества, он, безусловно, несет в себе заметные элементы добуржуазных систем, и полное отождествление его с капиталистическим способом производства является ошибочным²⁸.

Определяя индустриальный строй и капиталистическую систему, исследователи отмечают качественно различные основные отношения этих двух форм организации хозяйственной жизни; примером тому могут служить тезисы, изложенные в работах Э.Гидденса. Рассматривая характерные черты индустриальной системы, он в первую очередь обращает внимание на то, что в ней материальные факторы хозяйства приобретают доминирующее значение, определяющее в конечном счете особое положение производства по отношению к прочим сторонам общественной жизни. В этой ситуации организационные формы, порожденные использовани ем машинной техники и массовым производством, распространя ются на социальную сферу и начинают регулировать любые виды человеческой активности. Говоря же о капитализме, Э.Гидденс акцентирует особое внимание на экономических отношениях, указывая, что главным признаком буржуазного строя является не только господство экономических форм в производстве, но и распространение их на многие другие типы социальных взаимоотношений; три из четырех называемых им основными признаков буржуазного общества содержат указания на его экономический характер²⁹.

Таким образом, оказывается, что понятия материальных и экономических отношений не тождественны; первое охватывает более широкий круг явлений, нежели второе. В этом выводе мы можем опереться на авторитет таких историков и социологов, как Ф.Бродель и Дж.Арриги; известно, что они выделяли понятие материальной жизни (vie matйrielle, material life) для адекватного обозначения той стадии общественного прогресса, которая предшествовала развитию капиталистического отношения. Не имея возможности обозначить среду становления буржуазных порядков в качестве комплекса экономических отношений, они именуют ее товарным хозяйством (market economу); при этом, что следует отметить особо, последовательно называют более ранние периоды неэкономическими (non-economic)³⁰.Следовательно, можно достаточно уверенно утверждать, что понятие индустриального общества характеризует период истории, начало которого скрыто вэпохе, предшествовавшей становлению капитализма; между тем солидарность исследователей в этом вопросе не снимает множества проблем в оценке перспективы развития цивилизации, и пока нельзя констатировать столь же единой точки зрения относитель но исторического предела индустриального общества.

Современные футурологи избегают излишне решительных формулировок, когда речь заходит о терминологическом обозначении современной трансформации. С одной стороны, многие из них склонны полагать, что она устраняет лишь индустриальный тип производства, не подрывая капиталистической организации хозяйства в целом; в этом случае понятие «постиндустриальный капитализм»³¹ не несет в себе неразрешимого противоречия. С другой стороны, ряд исследователей считают, что новый тип социума можно смело называть посткапиталистическим, так как в его рамках преодолеваются важнейшие фундаментальные черты буржуазного общества — собственность одного из классов на основные средства производства, многие формы проявления стоимостных отношений, изменяются методы управления и организации хозяйства³²; в этом случае оказывается, что устранение индустриального и капиталистического общества либо синхронизиро вано, либо разделено весьма непродолжительным временным промежутком.

Последняя точка зрения кажется нам более верной, однако нельзя не отметить еще одного важного обстоятельства. Как совершенно справедливо полагает Д.Белл, современная технологичес кая революция не устраняет индустриального типа хозяйства, а дополняет его новым измерением; между тем происходящая вследствие этого трансформация воздействует на производственные отношения не только внутри новой информационной сферы, но и радикально преобразует их и в рамках более традиционных секторов хозяйственной системы. Поэтому вполне допустимо утверждение, что индустриальный строй не устраняется с преодолением капиталистического способа производства в строгом смысле данного понятия. В конечном счете более правильным является тезис о том, что индустриальный тип организации производства не только возникает раньше капиталистического, но и существует в исторической перспективе дольше него.

Соотношение понятий капиталистического, экономического и индустриального обществ в современной западной социологии не прояснено окончательно. Достаточно уверенно можно утверждать, что понятие капиталистического типа производства представляется наиболее узким; обозначаемое им явление возникаетпосле формирования основ индустриального хозяйства, а его преодоление вполне возможно в условиях, когда эта форма общественного производства еще сохраняет определенное значение для развития социума. Понятия же экономического и индустриального общества, как более абстрактные, соотносятся друг с другом как две относительно близкие сущности. Если рассматривать становление индустриального общества, то затруднительно предположить, будто развитие машинного производства могло происходить без ориентации на спрос, предъявляемый на внутреннем и внешнем рынках; известно, что даже крупное аграрное хозяйство в античные времена было в существенной степени рыночно ориентиро ванным. Таким образом, становление экономических интересов и экономической формы связи между людьми шло параллельно со становлением индустриального хозяйства. Если обратиться к современной трансформации, то легко заметить, что экспансия новых производственных отношений становится возможной только в той степени, в какой снижается роль рыночных регуляторов и ослабевает давление на человека экономической необходимости. Поэтому можно утверждать, что процессы преодоления индустриальной и экономической систем также тесно связаны. Итак, мы приходим к выводу, что понятия экономического и индустриального общества, хотя и не могут быть названы идентичными или даже близкими по кругу охваченных ими явлений, представляются, если так можно выразиться, «неконфликтными» и основанные на их использовании концепции не могут быть названы взаимоисключа ющими; следующий вывод состоит в том, что капиталистический строй выступает одной из частных форм проявления как экономического, так и индустриального обществ, хотя и отражает их наиболее развитые состояния; наконец, преодоление индустриально го общества не только создает предпосылки для устранения экономического порядка, но и в значительной мере совпадает с ним, хотя два данных процесса отражают существенно различные стороны единого по своему внутреннему содержанию процесса.

В-третьих, став фактически синонимом понятия «хозяйство», термин «economy» оказался существенным образом ограничен также и распространившимися подходами к изучению экономиче ских проблем. Если в прошлом столетии преобладало достаточно четкое разделение между предметами частных экономических наук и политической экономии как науки о производственных отношениях и фундаментальных закономерностях развития общественного хозяйства, то к середине ХХ века это различие оказалось фактически размытым. Формирование дисциплины, получившей назва ние «economics», ознаменовало собой исследование в рамках одного научного направления целого ряда процессов и явлений, далеко не всегда соответствующих друг другу по уровню абстрактнос ти.

Между тем к середине 70-х годов появилась точка зрения, согласно которой процессы, являющиеся предметом изучения «economics», и процессы, составляющие экономическую жизнь общества, фактическом тождественны.

Такая ситуация имела два важных последствия. С одной стороны, нельзя не отметить сужение кругозора исследователей, стремившихся рассмотреть большинство хозяйственных проблем с исключительно утилитарных позиций, объясняя таковые потребнос тями и стремлениями «экономического человека» в том его смысле, который был заложен еще работами А.Смита. С другой стороны, этот подход вызвал и контрреакцию, суть которой весьма примечательна. Стал расширяться круг исследователей, скло няющихся к тому, что «economics» не объясняет многих соци альных явлений и процессов, что сегодня, когда «культура и экономика, мир предметный и мир символический оказываются разделенными»³³, новые хозяйственные процессы уже не находят своего объяснения в рамках привычной теории, а экономическая наука в ее прежнем виде становится весьма уязвимой³⁴. В таком контексте возникает стремление сделать экономическую теорию более универсальной, выходящей за рамки серии уравнений и формул, объясняющих рыночное равновесие. Как отмечает О.Джиа рини, экономическая наука в последние десятилетия была «тео-рией индустриального общества (economics of industrialization), а не теорией хозяйства (of the economy), которое включает также все активы и усилия, направленные на повышение благосостоя ния… экологические и иные движения, — подчеркивает он, — нацелены на реабилитацию тех не выраженных в денежной форме ценностей и тех видов активности, которые содействуют увеличению богатства, но оказываются в маргинализованном состоянии или не принимаются в расчет в традиционной экономической системе»³⁵.

Этот момент оказывается сегодня тем более важным, что в условиях повышения комплексности современной общественной структуры социальные и экономические факторы становятся связанными настолько тесно, что «оказывается бессмысленным спорить об степени важности тех и других в условиях, когда между этими двумя сферами человеческой активности уже не существует границы»³⁶. Преодоление прежнего понимания пределов экономических процессов происходит как по мере осознания того, что даже традиционные экономические институты становятся все более социологизированными³⁷, так и по мере нарастания проблем, затрудняющих прежние способы хозяйственных оценок, что наиболее заметно на примере стоимостных показателей и пропорций обмена современных информационных благ³⁸. Таким образом, становится все более очевидным, что понятие «экономика» заведомо шире понятия индустриального хозяйства и, хотя оно также не охватывает всех закономерностей хозяйственного развития на современном этапе, представляется более оптимальным, нежели понятие индустриализма.

Все эти аргументы и факты в значительной мере объясняют место, занятое термином «постэкономическое общество» в современной западной социологии. В период бурного развития новых представлений, когда теория постиндустриального общества переживала свое становление, а методологические и терминологичес кие поиски были наиболее активными, интерес исследователей к соответствующим проблемам возрастал, и некоторые из них предприняли попытку определить современное состояние социума как постэкономическое. Первым это сделал известный футуролог Г.Кан в докладе, с которым он выступил в конце 60-х годов в Гудзоновском институте в Нью-Йорке; доклад позднее был издан тем же институтом³⁹, но широкого резонанса не получил. В то же самое время Г.Кан повторил свое определение в книге, написанной им совместно с А.Винером и посвященной проблеме технологических изменений, ожидаемых в период до 2000 года⁴⁰; это появление термина и отмечается обычно как первый случай его использования. Несколько позже Д.Белл применил данное понятие в своей наиболее известной работе, однако и этот прецедент не нес существенной теоретической нагрузки⁴¹; он также может быть признан относительно эпизодическим. Тем знаменательнее, что с середины 70-х годов, когда термин «постиндустриальное общество» стал общепринятым, интересующее нас понятие фактически не использовалось. Более того, под влиянием отмеченного исключительно широкого толкования понятия «экономический»в английском языке некоторые исследователи стали склоняться к отрицанию самой возможности преодоления экономической формы социального взаимодействия. Так, Д.Белл уже в следующей своей известной работе указал, что «обстоятельством, неизбежным для любого общества… является невозможность освободиться от экономических критериев», однако аргументом в пользу этого тезиса стало для него утверждение о том, что «люди постоянно меняют оценки своих потребностей, и то, что прежде было их желанием, становится настоятельной необходимостью, ограниченность же ресурсов остается весьма существенным фактором»⁴², определяющим то, что основой обмена по-прежнему сохраняется соотношение редкости благ с их полезностью, представляющееся Д.Беллу главной чертой экономической организации. Однако мы полагаем, что на современном этапе развития футурологических концепций, когда становится очевидной нетождественность экономической и хозяйственной сфер, когда все более явным оказывается разрыв между экономикой и многими другими сторонами социальной жизни, термин «постэкономическое общество» станет важным элементом социологических построений.

Завершая этот раздел, необходимо отметить ряд моментов, важных для понимания роли термина «постэкономическое общество» в современной ситуации.

Во-первых, препятствия, возникающие при попытках его применения в рамках английской терминологии, не являются столь трудными, когда используется немецкий или русский понятийный аппарат; лингвистические противопоказания остаются существенными, однако тот факт, что понятие постэкономического общества методологически близко понятию общества постиндустриального и применяется в рамках триадичной концепции общественного прогресса, показывает, что данный термин вполне может быть инкорпорирован в современную социологическую доктрину по мере вызревания необходимых для этого условий.

Во-вторых, ширится понимание того, что многие хозяйствен ные процессы в условиях информационной революции уже не являются экономическими в той же мере, как в рамках индустриаль ного общества. Это порождает предпосылки для оценки современного хозяйства как сочетающего в себе и экономические, и неэкономические сектора и сегменты. Следствием подобного процесса неизменно станет преодоление присутствующего в социологических и хозяйственных теориях с середины 70-х годов негативистского отношения к понятиям «неэкономический» или «постэкономический».

В-третьих, анализируя современные хозяйственные изменения, исследователи начинают приходить к выводу, что в новых условиях утрачивает свое прежнее значение такой сугубо экономический момент, как утилитарная мотивация деятельности людей, а материальные интересы перестают полностью доминировать над общественным производством. В подобной ситуации становится возможным не только обращение к анализу неэкономических тенденций в современном хозяйстве, но и к трактовке общества, формирующегося в ходе их развития, как постэкономи ческого; данное понятие имеет все основания превратиться не только в инструмент структурного анализа, но и в средство осмысления перспектив развития цивилизации.

Таким образом, мы полагаем, что сегодня имеются все основные предпосылки для того, чтобы понятие постэкономического общества заняло свое место в системе методологических инструментов современной социологии; ниже мы рассмотрим преимущества, которые дает его широкое использование.

Парадигма анализа

Говоря о постэкономическом обществе, мы подразумеваем комплексную социальную систему, существенно отличающуюся от существовавшей как в период господства экономических закономерностей, так и в эпоху, предшествовавшую их становлению. Переход к этой системе ознаменован преодолением глубинных закономерностей и отношений, присущих экономическому обществу; поэтому исследование этого грядущего состояния касается не отдельных изменений социальной структуры, воплощенных в post-economic society Г.Кана и Д.Белла, а post-цkonomische Gesellschaft как комплексного явления в его марксовом понимании.

Основой для противопоставления доэкономического, экономического и постэкономического обществ является воплощенная в этих типах социумов система соподчинения индивидуальных интересов. Неоспоримо, что на протяжении всей истории поведение человека задавалось материальными интересами; однако значение их в доэкономическую и экономическую эпоху было различным. В первом случае весь комплекс хозяйственных связей исчерпывался отношениями непосредственного производства и каждый человек мог удовлетворять свои материальные потребности лишь в той мере, в какой это удавалось сделать всему примитивному сообществу. Материальные интересы были одномерными, они как бы находились на одной линии, совпадающей с направлением социальногоинтереса; граница же между доэкономическим и экономическим типами общества проходит там, где человек начинает сознавать свой материальный интерес как противоположный интересам других людей и примитивного сообщества в целом. С этого момента возникает огромное количество различных интересов, взаимодей ствующих друг с другом в рамках мира, представляющегося двумерным, когда интересы, уже различимые по масштабам и направлению, по-прежнему лежат в единой плоскости, задаваемой их материальным характером. Переход к постэкономической эпохе в рамках этой схемы означает становление многомерного мира, характерного прежде всего тем, что интересы человека выходят из плоскости материальных интересов, покидают пределы, задаваемые одним лишь стремлением людей удовлетворить свои материальные нужды.

Концепция постэкономического общества рассматривается нами в двух аспектах. С одной стороны, мы подобно Д.Беллу, говорившему в свое время о постиндустриальном обществе как о теоретической конструкции, призванной в первую очередь упорядочить знания о современной социальной трансформации и обозначить приоритеты в исследовании хозяйственных, социальных и иных проблем современного общества⁴³, стремимся рассмотреть социум постэкономического типа в виде некоей абстракции, позволяющей выделить основные характеристики нового общественного состояния, обнаружить внутренний источник его развития, отметить наиболее вероятные перспективы социального прогресса. С другой стороны, мы подходим к постэкономическому обществу как к конкретной исторической реальности, сменяющей предшествующую ему социальную структуру. Именно в этом аспекте данный тип общества резко отличается от постиндустри ального; если постиндустриальное состояние добавляет к прежнему новое измерение⁴⁴, то постэкономическое радикально меняет наиболее принципиальные элементы социального порядка и делает возникающий общественный строй весьма непохожим на все прежние его формы. Это качественное отличие и побуждает нас прежде всего рассмотреть экономическое и постэкономическое общества как этапы социального прогресса и лишь затем обратиться к внутренней структуре нового общества.

Определяя возникающее общественное состояние как пост-экономический строй, мы противопоставляем его экономичес-кой общественной формации в ее марксовом понимании — гигантской эпохе, включающей в себя разнообразные социальные устройства, от античных полисов до капитализма. Поэтому задача исследования постэкономической перспективы предполагает решение ряда важных вопросов, относящихся к обнаружению признаков, общих всем историческим состояниям, объединяемым в понятии экономического общества. Значимость этих вопросов хорошо видна в ситуации, когда как примитивизированная концепция «общественно-экономических» формаций, так и теория индустриаль ного общества не способны проследить эволюцию социального устройства, рассмотреть экономический строй как единое целое.

Важнейшими характерными чертами вторичной эпохи являются, как мы уже отмечали, рыночный обмен, частная собственность и эксплуатация; их преодоление представляет собой сущность современной социальной трансформации.

Разделение труда и основанное на нем товарное производство были важнейшим источником социального прогресса на протяжении всей экономической эпохи. Развитие общественного производства от античного полисного хозяйства, причудливо сочетавше го товарный сектор с доминировавшей системой натурального хозяйства, через средневековье, в рамках которого начался активный процесс проникновения товарных отношений во все элементы общественного хозяйства, и вплоть до становления буржуазного типа общества, когда сфера товарного обращения инкорпорирова ла все факторы и результаты производства, в значительной мере представляло собой не столько прогресс политических форм и смену классовых обществ, сколько эволюцию форм товарного хозяйства — от примитивных до наиболее развитых⁴⁵. История показывает, что их развитие представляет собой весьма непростой и продолжительный процесс, и это, в частности, приводит к пониманию того, что преодоление рыночных отношений будет не менее сложным и длительным.

Столь же характерно для экономического общества широкое распространение отношений частной собственности. При этом следует иметь в виду, что собственность в буржуазном обществе существенным образом отличается от ее форм на более ранних фазах данной эпохи. Формирование отношений собственности началось не с возникновения частной собственности, а со становления собственности личной, причем в весьма разнообразных формах — от личной собственности земледельца на часть общинной земли, сельскохозяйственный инвентарь и продукты труда до личной собственности монарха на все достояние государства, включая иподданных. Частная собственность в привычном понимании возникла намного позже, когда политическая власть, основанная на грубом притеснении, уступила место силам, отражающим экономические цели и ориентиры нового строя. Поэтому проповедь необходимости и возможности быстрого преодоления частной собственности на средства производства, будучи реакцией на противоречия капиталистического способа производства, не отражает реалий становления постэкономического общества. Подход, основанный на оценке его как приходящего на смену всей вторичной эпохе, напротив, предполагает, что преодоление частной собственности, представляя собой процесс естественный и неизбежный, станет содержанием весьма продолжительного периода.

Эксплуатация — следующее важнейшее явление экономичес кой эпохи — определяет большинство социальных проблем существующих в ее пределах обществ. И если рассмотрение формирующегося ныне общества лишь как отрицания капитализма приводит к выводу о возможности преодоления эксплуатации через такое реформирование распределительных отношений, когда часть продукта, обычно присваиваемого представителями праздных классов, будет перераспределена в пользу реальных производителей общественного богатства, то трактовка нового социума в качестве отрицания всей экономической эпохи формирует совершенно иной взгляд, согласно которому эксплуатация может быть преодолена как феномен сознания в большей мере, чем как хозяйствен ное явление. Эксплуатация обусловлена не самим фактом отчуждения у производителя части его продукта, неизбежным при любой форме общества; она существует там, где такое отчуждение воспринимается работником как попрание его материального интереса. Там же, где интересы не определяются главным образом материальными обстоятельствами, эксплуатация преодолевается как значимый элемент социальных отношений. И вновь нельзя не отметить, что преодоление этого характерного атрибута экономической эпохи окажется, скорее всего, гораздо более длительным процессом, чем это представлялось до последнего времени.

Противопоставляя ход современных процессов основным тенденциям экономической эпохи, мы получаем ту точку опоры, на которой возможно построить концепцию нового общественного состояния, обретаем тот инструмент верификации, который может быть применен для оценки значимости тех или иных социальных сдвигов и изменений; при этом удается охватить всю совокупность социальных процессов, не ограничиваясь анализом только лишь технологических или хозяйственных изменений. Подобного инструмента, на наш взгляд, не было в руках обществоведов в последние десятилетия, и хотя даже с его помощью мы не можем сегодня дать более четкого определения будущего общества, нежели обозначе-ния его в качестве постэкономического, представляется, что такой подход достоин совершенствования и развития.

Используя названные методологические приемы, можно обозначить границы цkonomische Gesellschaft. Первые его элементы возникали в условиях распада соседской общины, когда отдельные производители только начинали вести индивидуальное хозяйство относительно независимо от остальных членов сообщества. Однако экономический характер такого социума был выражен очень слабо по двум причинам: с одной стороны, взаимодействие между индивидами как хозяйствующими субъектами было ограничено минимально возможными трансакциями; с другой — существовали многочисленные хозяйственные, но не экономические факторы, начиная от влияния традиций и кончая властью племенных вождей. Характерно, что консервация общинных структур в восточных деспотических государствах дает классический пример такой системы хозяйства, в которой все зачатки экономичес ких отношений фактически полностью подавлены.

Напротив, в Европе становление античных, а затем и средневековых порядков привело к тому, что значительная часть хозяйствующих субъектов была поставлена в условия, благоприятные для появления первых ростков экономического прогресса. Уже в обществах, относимых к периоду классической древности, мы встречаем отдельные секторы хозяйства, в рамках которых люди действовали не как исполнители чужой воли, а как самостоятель ные субъекты, осуществляющие свою производственную деятельность на основе осмысления стоящих перед ними целей, выбора оптимальных средств их достижения, а также противостояния другим членам общества как столь же свободным и независимым контрагентам. Зачастую прогресс обеспечивался прямым и жестоким принуждением (лучшим примером этому служит ориентированное на рынок и в полной мере экономическое производство на вилле, основу рабочей силы которой составляли военнопленные и рабы), но тем не менее элементы экономической организации постепенно распространились на всю совокупность хозяйственных связей.

Экономические отношения возникают там и тогда, где и когда материальные интересы индивида начинают удовлетворяться в результате деятельности, в которой он выступает как равный контр-агент других членов общества. Поверхностным воплощением этой ситуации выступает обмен деятельностью или ее продуктами, который можно назвать товарным обменом; продуктом развития подобной системы становится рыночное хозяйство, а политичес кой формой — национальное государство (nation-state) современного типа. Таким образом, понятие экономической эпохи, с одной стороны, близко понятию индустриальной, с другой —кардинально отличается от него. Хронологические рамки экономической эпохи фактически не подвержены четкому определению; промышленная революция, которую так часто называют провозвестником индустриального строя, ознаменовала собой скорее не начало, а конец процесса формирования экономического общества.

У К.Маркса мы находим интересный отрывок, в котором он анализирует становление экономической общественной формации (цkonomische Gesellschaftsformation). Характерно, что, обращаясь к адресату на французском языке, он отказывается от применения термина «formation йcоnomique de la sociйtй» или ему подобного, предпочитая рассматривать цkonomische Gesellschaftsformation просто как вторую большую фазу общественной эволюции, как formation secondaire. К.Маркс пишет: «Земледельческая община, будучи последней фазой первичной общественной формации, является в то же время и переходной фазой ко вторичной формации, то есть переходом от общества, основанного на общей собственности, к обществу, основанному на частной собственности. Вторичная формация, разумеется, охватывает ряд обществ, основанных на рабстве и крепостничестве»⁴⁶.

В данном случае К.Маркс придает излишне большое, на наш взгляд, значение частной собственности как фактору экономиче ского развития, поскольку таковая не указывает однозначно на экономический характер общества; ее использование вполне может быть направлено на подавление собственно экономических отношений. Он более прав, когда говорит, что «в историческом движении Западной Европы, древней и современной, период земледельческой общины является переходным периодом от общей собственности к частной, от первичной формации к формации вторичной»⁴⁷. В этом случае речь идет о переходе, происходящем на протяжении столетий, переходе, осуществляемом на целом континенте, древнем и современном. Таким образом, становление экономических отношений представляет собой процесс, занимающий многие столетия; он берет начало с распада земледельче ских общин, а в завершенной форме его можно наблюдать тогда, когда хозяйственная свобода впервые проявляется столь же всеобъемлюще, как и доминирование материальных интересов над всеми прочими стремлениями человека, — в период утверждения буржуазного способа производства.

Итак, в течение весьма продолжительного периода хозяйствен ные отношения все более и более принимали черты экономических отношений. К тому времени, когда окончательно оформилось буржуазное общество, когда товарное производство стало тем всеобщим явлением, которым оно оставалось на протяжении последних трехсот лет, появилась возможность говорить о двух эпохах в развитии человеческой цивилизации и о гигантском переходном периоде, разделяющем их. С одной стороны, в прошлом была оставлена всецело «неэкономическая» эпоха, с другой — человечество вступило в эпоху «экономическую». С нею связаны как усиление рационализма, оптимизация форм и методов удовлетворения материальных потребностей (не зря М.Вебер оценивал «протестант скую этику» как составную часть «духа капитализма»⁴⁸), так и гигантский рост ощущения равенства и свободы (вспомним, что А. де Сен-Симон совершенно искренне обозначал всех представи телей класса промышленников как трудящихся и сотрудников⁴⁹). Подобные оценки представляются нам несколько условными, однако они усвоены сторонниками постиндустриализма и служат важным элементом теории, рассматривающей в качестве единого целого более продолжительный период, чем эпоха господства капиталистического строя.

Оценивая сущность и признаки экономической эпохи, следует остановиться на трех моментах: во-первых, указать на основную черту, присущую всем составлявшим его обществам; во-вторых, определить наиболее важные тенденции, отмечаемые в их развитии, и, в-третьих, зафиксировать момент достижения экономическим состоянием его завершенной формы, создающей условия для становления элементов постэкономического устройства.

Главной чертой экономической эпохи является доминирова ние индивидуальных материальных интересов над всеми прочими стремлениями человека, управляющими им как хозяйствующим субъектом. Особое значение имеет при этом то обстоятельство, что эти интересы в ходе их удовлетворения постоянно вызывают столкновения, которые, хотя и подвергают социальные связи серьезным испытаниям, в большей мере, чем многие другие факторы, конституируют общество как единое целое. В этой связи можно утверждать, что наиболее полным является понимание экономического общества как социума, объединенного противоречи востью индивидуальных материальных интересов составляющих его членов.

Такая трактовка данного вопроса дает дополнительные основания для рассмотрения экономического состояния цивилизациикак единого социального организма. Обособление материальных интересов имело место уже на ранних фазах общественной эволюции, где в условиях нехватки большинства благ любой осознанный интерес не мог не быть материальным интересом, а любой реализовавшийся материальный интерес не мог не конституировать выделение человека из сообщества (Gemeinschaft) ему подобных и, как следствие, превращение такого сообщества в общество (Gesellschaft) в строгом смысле этого слова. В этом отношении прав Ж.-Ж.Руссо, писавший, что «первый, кто напал на мысль огородить участок земли и сказать: «Это мое!», кто нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем гражданского общества»⁵⁰. Именно поэтому можно утверждать, что формирование первых социальных структур, возникновение прецедентов централизо ванного управления, обмена товарами, частной собственности и эксплуатации, было тождественно формированию экономического общества; при таком подходе ясно, во-первых, насколько глубоко в прошлом укоренены истоки подобного типа общества и, во-вторых, насколько существенна целостность данного социального организма, охватывающего как азиатский способ производства, так и капиталис тический строй.

Второй момент связан с основными направлениями совершенствования социальной структуры в рамках экономического общества. Они, на наш взгляд, заданы весьма сложным процессом — разрешением противоречий материальных интересов через возрастание роли и значения хозяйственной свободы.

Значение свободы для экономического общества крайне не-однозначно. С одной стороны, она выступает очевидным условием развития этой социальной структуры, основанной на возможности реализации различных материальных интересов, что невозможно без известной степени самостоятельности каждого человека в реализации хозяйственного и социального выбора. Свободные акты приобретения индивидуальной собственности и обмена деятельностью и товарами обеспечили становление и развитие классового общества, прогресс производительных сил. С другой стороны, известно, что такая свобода приводила не только к прогрессу социального целого, но и к эскалации неравенства,к угнетению людей и утрате ими какой-либо хозяйственной самостоятельности. Именно поэтому развитие экономического общества представляет собой не развертывание изначально данных отношений свободы, а лишь процесс обретения таковой; и хотя расширение юридической самостоятельности граждан, ослабление форм прямого политического и силового принуждения долгие столетия шли параллельно с ростом разнообразия методов чисто экономического закабаления, следует признать, что только пройденный человечеством в рамках экономической эпохи путь и вел к разрешению противоре чий хозяйственного прогресса. Развитие экономического строя, а следовательно и создание предпосылок для формирования основ нового типа общественного устройства, отличающегося каяественно иным уровнем интегрального показателя свободы, навсегда останется связанным с тремя фундаментальными чертами прежней социальной системы — частной собственностью, эксплуатацией и товарным обменом.

В современных условиях рост свободы должен ассоциировать ся уже не столько с расширением хозяйственной самостоятель ности, сколько со способностью человека выйти за пределы системы экономических отношений как таковых. Важнейшим свидетельством этого процесса становится экспансия творчества; рассматривая его в качестве антитезы труда, мы считаем важнейшей задачей анализ влияния нового типа деятельности на отмеченные выше три фундаментальные составляющие экономичес кого устройства.

Наиболее заметна в условиях распространения творческой деятельности модификация рыночной системы, предполагающей разделенность производителей и потребителей, возмездный характер обмена и возможность соизмерения ценности благ. Активно размывается грань между процессами производства и потребления; потребление все более разнообразных благ превращается в продолжение их производства, и наоборот, а прогресс информаци онных технологий делает такое единство все более неразделимым. Результаты творческой деятельности относятся прежде всего к тем отраслям производства, при обмене продуктами которых принцип возмездности не может жестко соблюдаться. Знания и информация не характеризуются свойствами конечности, истощимости и потребляемости; доступ к ним, как правило, не может быть ограничен⁵¹, их тиражирование не требует затрат, подобных затратам на создание дополнительных единиц материальных благ⁵², а отсут-ствие свойства редкости⁵³ делает данный тип ресурсов, как отмечают экономисты, «неконкурентным» (non-rivalrous)⁵⁴. Становление знаний как центрального элемента хозяйства обусловливает невозможность адекватной оценки стоимости большинства благ ввиду неисчислимости ценности основного ресурса производства⁵⁵. Процесс «субъективизации» стоимости радикально ускоряется с развертыванием информационной революции, когда денежные оценки благ уже не отражают реальных затрат труда и ресурсов на их производство, а основываются в большей степени на индивиду альной полезности того или иного продукта.

Что касается частной собственности, то последние десятилетия показывают, что ни попытки «справедливого распределения», ни рассредоточение акционерного капитала среди мелких держателей не приводят к ее реальному подрыву. Преодоление отношений частной собственности возможно лишь как результат сопровождающей развитие творчества экспансии личной собственности на средства производства, что позволит работнику выступать на рынке не в качестве продавца своей рабочей силы, а в качестве создателя готового информационного или технологического продукта, произведенного в результате соединения интеллектуаль ных усилий с находящимися в его личной собственности условиями хозяйства⁵⁶. Возникающая неразделенность деятельности и ее основных предпосылок⁵⁷ приводит к тому, что традиционная частная собственность постепенно превращается в юридическую фикцию⁵⁸, принося ее владельцам значительные доходы, но не обеспечивая того монопольного положения в обществе, которое они имели в индустриальную эпоху.

Экспансия творчества способствует и преодолению эксплуата ции — главной причины социальных конфликтов в рамках экономического общества. В современных условиях она устраняется не столько по мере привнесения более «справедливых» принципов в систему распределительных отношений или передачи средств производства в собственность работников, сколько в соответствии с изменением мотивационной структуры деятельности⁵⁹. С распространением творческой активности становится все более очевидным, что деятельность, целью которой выступает не присвоение материальных благ, а самосовершенствование личности, не может быть эксплуатируемой в том смысле, который вкладывался в это понятие в экономическую эпоху⁶⁰.

Третий из названных моментов связан с взаимообусловленно стью определенной степени индустриального развития и становления постэкономического типа хозяйства. К ее осмыслению можно подходить с двух позиций, каждая из которых представляется одинаково существенной.

В соответствии с одной из них индустриальный прогресс порождает предпосылки для развития постэкономических тенденций. Таковые проявляются как на чисто объективном уровне (в этой связи следует прежде всего отметить высокий уровень благососто яния, достижение которого делает материальные интересы человека менее настоятельными, а также методы производства, превращающие знания и информацию в основные производственные ресурсы и радикально повышающие спрос на них), так и на уровне субъектов производства (в данном случае особое значение имеют поведенческие ориентиры человека, формирующееся стремление к самостоятельности, новая система ценностей и специфический тип социальной структуры, когда основным критерием причисления человека к высшим классам служат его способности и знания). В этой связи становится очевидной утопичность взглядов социалистов XIX и начала ХХ века, считавших возможным построить новое общество на основе прежнего технологического базиса. Рассматривая прогресс современных производственных форм, мы еще раз убеждаемся, насколько эволюционным является развитие экономической эпохи и насколько медленным станет процесс преодоления ее глубинных основ.

Другая позиция заключается в следующем. Когда К.Маркс говорил об азиатском, античном, феодальном и буржуазном типах производства как о прогрессивных этапах экономической эпохи, он опирался, на наш взгляд, на оценку соотношения развивающейся системы и ее внешней среды. С момента зарождения вторичной эпохи собственно экономические отношения занимали подчиненное место в ряду других хозяйственных связей; их развитие представляло собой не только достижение ими некоей целостности, но и обретение полностью доминирующего положения в системе иных социальных отношений. Между тем, достигнув такого доминирования, экономические факторы сами оказались средой становления новой системы отношений, базирующейся натворческой деятельности и отрицающей многие прежние закономерности. В этом контексте марксово положение особенно знаменательно, так как оно подчеркивает, что расцвет экономической эпохи, приходящийся на период максимального развития индустриальной системы хозяйства, содержит в себе и предпосылки для ее заката и упадка.

Хозяйственный прогресс создает условия для становления общественной формы, следующей за экономической, однако нельзя не отметить, что, говоря о постэкономическом обществе, мы не можем определить основные характеристики нового социума. Как было показано выше, ожидающие человечество изменения сравнимы не столько с переходом от феодального общества к буржуазно му, опосредованным промышленной революцией, значение которой подробно рассмотрено сторонниками постиндустриальной теории, сколько со скачком из периода примитивной общины в состояние относительно развитой рыночной экономики. И в той же мере, в какой даже гениальные философы античности не могли подняться в своих социальных предвидениях выше гипотез о постоянно повторяющемся круговращении форм государственной власти, сегодняшние исследователи не могут заглянуть в будущее настолько, чтобы в полной мере постичь принципы функциониро вания общества в грядущем тысячелетии. Поэтому наиболее последовательным представляется определение наступающего общественного состояния именно как постэкономического, что, с одной стороны, подчеркивает основное направление социальной эволюции, а с другой — отмечает, что человечество в рамках этого нового периода выходит за пределы экономики и в то же время остается в пределах общества, сохраняя основные принципы социального взаимодействия. Таким образом, говоря о постэкономи ческом обществе, мы фиксируем в этом определении как изменчивость, так и элементы преемственности, неизбежно присутствую щие в развитии цивилизации.

Теперь мы можем попытаться определить характеристику, изменение которой является сущностью современной глобальной трансформации. Мы полагаем, что полнее всего она проявляется в явлении, объединяющем все стороны жизни социума, — в самой человеческой деятельности.

На протяжении тысячелетий таковая принимала две основные формы. Доэкономическому периоду была свойственна деятельность, задаваемая инстинктами или примитивными традициями; экономической эпохе соответствовала осознанная активность, определяемая материальными интересами и направленная на преодоление факторов, препятствующих достижению человеком его материальных целей. Такая деятельность, воплощающая в себе противоречивость материальных интересов, характерную для экономического общества, называется нами трудом (labour) в собственном смысле этого слова. Наиболее удачное ее определение дано А.Маршаллом, понимавшим под нею «любое умственное или физическое усилие, целиком или частично направленное на получение каких-то иных благ, кроме удовольствия, получаемого непо-средственно от самой проделанной работы»⁶¹. В следующей главе мы рассмотрим определения и границы труда как философской и экономической категории; сейчас же необходимо сделать несколько замечаний, завершающих эскиз той методологии, которая будет затем применена к анализу современного общества.

Труд возник раньше экономической эпохи; основанный на принципах, достигших наиболее полного развития в рамках вторичной общественной формации, он стал базовой предпосылкой и важнейшим основанием этого типа социального устройства. Становление системы отношений экономического общества может быть представлено в виде развертывания противоречий, скрытых в труде как хозяйственном феномене. Каждый шаг в поступательном движении социума специфическим образом преломлялся в содержании и формах труда, но и сами эти изменения в значительной мере определяли ход и направления общественного прогресса.

Труд является элементом, неизбежно оттеняющим романтичес кое понимание экономической эпохи как эпохи свободы и равенства. Центральное место, занимаемое им в системе категорий и отношений этого исторического периода, подчеркивает, что свобода человека в рамках экономической эпохи есть только политическая, но не социальная свобода. Человек свободен в выборе путей и методов достижения определенных материальных целей, но само наличие этих целей и доминирование их в системе ценностей и предпочтений показывают, что он еще не стал в полной мере свободным, что его жизнь представляет собой, как говорил Д.Белл, борьбу с преобразованной природой и еще не стала тем, что было обозначено им как взаимодействие между людьми.

В противостоянии природе как внешней силе (в данном случае не имеет значения, идет ли речь о выживании древнего человека перед лицом сил стихии, о борьбе угнетенных классов древних народов за свои права или об обычной современной деятельности наемного работника) человек сознает свой труд как деятельность несвободную, отчужденную, порождающую и укрепляющую противостояние личности и социума. Снятие этих противоречий, обретение обществом возможности перехода к постэкономическому состоянию требует преодоления труда как основной формы человеческой деятельности. Таковое, однако, возможно лишь тогда,когда материальные интересы перестанут составлять основу системы ценностей и предпочтений индивида.

Сегодня для этого имеются все необходимые предпосылки. Их анализ станет содержанием следующих глав; отметим лишь, что труд, являясь центральной из исторических форм человеческой деятельности, представляет собой элемент сложной диалектической триады, которую формы активности человека конституируют в своем прогрессивном развитии.

Примитивные этапы развития человеческой деятельности характеризовались тем, что ее мотивы — инстинкты и традиции — носили внутренний по отношению к индивиду характер; сама же активность, осуществлявшаяся в условиях, когда человек фактически не выделял себя из сообщества себе подобных, была не-осознанной. Труд стал столь же полной противоположностью этому виду деятельности, сколь и экономическое общество — примитивным формам общения. Его побудительным мотивом оказался материальный интерес — свидетельство обусловленности этой активности внешними обстоятельствами человеческого существова ния; его главной чертой стал осознанный характер, предполагаю щий абстрактное мышление и целеполагание. Таким образом, если следовать гегелевскому принципу, мы можем изобразить примитивную инстинктивную деятельность человека и труд в качестве тезиса и антитезиса. Синтетическим же результатом развития форм человеческой активности в таком случае становится деятельность, с одной стороны, имеющая осознанный характер, который она наследует от труда, и, с другой стороны, движимая внутренним побудительным мотивом, который был присущ ее ранним формам. Такая активность обусловлена стремлением человека к внутреннему совершенствованию и обладает чертами, кардинально отличающи ми ее от распространенного сегодня труда (labour). Этот вид человеческой деятельности мы называем творчеством (creativity); данное определение не является ни единственно возможным, ни, быть может, даже наиболее удачным, но мы полагаем, что оно способно выполнить две основные задачи: жестко подчеркнуть отличия creativity от labour и относительно непротиворечиво вписаться в терминологические представления современных социологов и психологов, давно разрабатывающих проблемы социального творчества.

Творчество представляет собой глобальный вызов экономичес кому порядку. Именно оно может рассматриваться как системооб разующий элемент нового типа общественного устройства. Такая постановка вопроса не означает абсолютизации творчества, не предполагает, что оно немедленно отрицает труд и что апелляциями к этой новой данности могут быть непосредственно объяснены все характеристики постэкономического общества. Мы хотим лишь отметить, что с рассмотрением творчества в качестве наиболее фундаментального признака грядущего социума становится возможным признать важными три обстоятельства, обычно не учитывающихся при построении концепций ожидающих человечество исторических изменений.

Во-первых, противопоставлением творчества и труда подчеркивается масштабность происходящего перехода и достаточно четко определяется, какую именно эпоху в развитии общества замещает возникающий сегодня социальный строй. При этом формируется понимание связи нового общества с предшествующим историческим состоянием, так как в качестве важнейшего характерного элемента избирается человеческая деятельность — феномен, безусловно основополагающий для любой общественной системы.

Во-вторых, фиксируется важнейший элемент, изменение которого является базовым для оценки происходящей трансформа ции: именно современные формы деятельности представляются нам этим элементом, именно их становление дает ключ к пониманию значимости происходящих перемен, именно новые мотивы и стимулы деятельности обусловливают ее внутреннюю структуру, столь отличную от структуры как инстинктивной, так и трудовой активности.

В-третьих, рассматривая в качестве основной характеристики будущего социума новую форму деятельности, мы избегаем необходимости отрицать или кардинально пересматривать методологию современного обществоведения, которая в той или иной степени базируется на анализе человеческой активности, будь то инстинктивная неосознанная активность или труд. В этом отношении, при всей значимости происходящего сдвига, его последствия могут быть проанализированы как результат естественного развития формировавшегося тысячелетиями социального строя.

Именно поэтому мы посвящаем следующие главы анализу феномена творчества, обращаясь как к проблемам его терминологи ческого определения, так и к исследованию основных его предпосылок и характеристик, что, на наш взгляд, жизненно необходимо для осмысления последствий, которые распространение данного вида деятельности имеет для будущего человеческой цивилизации.

* * * * *Возможно, анализ терминологических и методологических аспектов теории постэкономического общества можно счесть несколько затянувшимся. Мы стремились воссоздать в нем предложенный в рамках марксистской теории, но впоследствии преданный забвению подход к анализу общественного прогресса как к последова тельной смене доэкономической, экономической и постэкономи ческой эпох.

Важность подобной задачи обусловлена многими обстоятель ствами, причем три из них хотелось бы особо отметить. Во-первых, только с помощью понятия постэкономического общества можно адекватным образом противопоставить формирующееся социальное целое всем историческим формам общества, объединяе мым в экономическую эпоху; только в этом случае возможно восстановить адекватный характер доктрины, охватывающей весь пройденный человеческой цивилизацией исторический путь. Во-вторых, понятие постэкономического общества позволяет как увидеть главную характеристику нынешней трансформации, каковой выступает переход от трудовой деятельности к творческой, так и определить основные «точки роста», в которых активно происходит формирование новых социальных отношений, осознать важность или, напротив, незначительность тех или иных перемен в жизни современного общества. В-третьих, отношение к сегодняшней трансформации как становлению постэкономического общества позволяет взвешенно подойти к оценке революционного характера переживаемой нами эпохи. Прежде всего оно обусловливает отказ от чрезмерно высокой оценки технологической революции, позволяет рассматривать ее не более как предпосылку того качественного изменения, которое отмечается прежде всего на личностном уровне. В то же время оно подчеркивает глобальный характер переживаемого переворота, гораздо более значительного, чем отрицание одной только индустриальной эпохи. И, на чем мы остановим ся далее более подробно, оно приводит к выводу, что человечество находится накануне такого социального состояния, которое не может регулироваться и управляться фактически ни одним из известных доселе способов. Все эти обстоятельства заставляют с максимальным вниманием относиться к оценке направлений и перспектив современного прогресса.

Становление постэкономического общества представляет собой процесс деструкции основ экономического строя. Так же, как раньше экономические отношения расширяли сферу своего господства, устраняя прочие хозяйственные и политические формы, так и ныне новое общество прокладывает себе дорогу посредством постоянного отрицания элементов прежнего социального устройства. Важнейшим характеризующим этот процесс явлением становится преодоление труда как утилитарной активности и замена его творческой деятельностью, не мотивированной материальными факторами. Данный процесс связан с модернизацией системы человеческих ценностей и психологических ориентиров, и, судя по всему, он не будет быстрым. Именно оценка современной трансформации как перехода от экономического общества к пост-экономическому дает основу для понимания соответствующего периода как весьма продолжительного и не оставляющего существенного места для революционных экспериментов.

4 - См.: Waters M. Globalization. L.-N.Y., 1995. P. 156.
5 - См.: Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. New Brunswick (USA)-L., 1996. P. 117.
6 - См.: Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. A Venture in Social Forecasting. N.Y., 1973. P. 216.
7 - См.: Nelson J.I. Post-Industrial Capitalism. Exploring Economic Inequality in America. Thousand Oaks (Ca.)-L., 1995. P. 22.
8 - См.: Rubin M.R., Huber M.T. The Knowledge Industry in the United States, 1960-1980. Princeton (NJ), 1986. P. 19.
9 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 14.
10 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 1: The Rise of the Network Society. Malden (Ma.)-Oxford (UK), 1996. P. 108.
11 - См.: Braun Ch.-F., von. The Innovation War. Industrial R&D… the Arms Race of the 90s. Upper Saddle River (NJ), 1997. P. 57.
12 - См.: Kotter J.P. The New Rules. How to Succeed in Today’s Post-Corporate World. N.Y., 1995. P. 42.
13 - См.: Carnoy M. Multinationals in a Changing World Economy: Whither the Nation-State? // Сarnoy M., Castells M., Cohen S.S. Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age: Reflections on Our Changing World. University Park (Pa.), 1993. P. 49.
14 - Cannon T. Welcome to the Revolution. Managing Paradox in the 21>^st 15 - См.: Dicken P. Global Shift: The Internationalization of Economic Activity. L., 1992. P. 48.
16 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. The Manic Logic of Global Capitalism. N.Y., 1997. P. 21.
17 - См.: Dunning J. Multinational Enterprises in a Global Economy. Wokingham, 1993. P. 15.
18 - Galbraith J.K. The Good Society: The Human Agenda. Boston-N.Y., 1996. P. 120.
19 - См.: McRae H. The World in 2020. Power, Culture and Prosperity: A Vision of the Future. L., 1995. P. 47.
20 - См.: Thurow L. Head to Head. The Coming Economic Battle Among Japan, Europe, and America. N.Y., 1993. P. 62.
21 - См.: Rifkin J. The End of Work. N.Y., 1996. P. 90.
22 - См.: Gordon E.E., Morgan R.R., Ponticell J.A. Futurework. The Revolution Reshaping American Business. Westport (Ct.)-L., 1994. P. 200.
23 - См.: Castells M. The Information Age. Vol. 1: The Rise of the Network Society. P. 85.
24 - См.: Kolko J. Restructuring the World Economy. N.Y., 1988. P. 193.
25 - См.: Webster F. Theories of the Information Society. L.-N.Y., 1995. P. 144.
26 - Waters M. Globalization. P. 93.
27 - См.: Ibid. P. 90.
28 - Подробнее см.: Galbraith J.K. The Culture of Contentment. L., 1992. P. 34-37.
29 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 271.
30 - См.: Etzioni A. The Spirit of Community. The Reinvention of American Society. N.Y., 1993. P. 159.
31 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 1-2.
32 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits: Global Collapse or a Sustainable Future? L., 1992. P. 76.
33 - См.: Gore A. Earth in the Balance: Forging a New Common Purpose. L., 1992. P. 331.
34 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 132.
35 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 41.
36 - См.: Cleveland C.J. Natural Resource Scarcity and Economic Growth Revisited: Economic and Biophysical Perspectives // Costanza R. (Ed.) Ecological Econоmics. The Science and Management of Sustainability. N.Y., 1991. P. 308-309.
37 - См.: Drucker P.F. The New Realities. Oxford, 1996. P. 116.
38 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four: Doubling Wealth — Halving Resource Use. The New Report to the Club of Rome. L., 1997. P. 4-5.
39 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 5.
40 - Wall Street Journal Europe. 1997. July 14. P.2.
41 - См.: Arrighi G. The Long Twentieth Century. Money, Power, and the Origins of Our Times. L.-N.Y., 1994. P. 323.
42 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.
43 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.
44 - Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 67-68.
45 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 4-5, 8, 11, 13, 28, 80, 83.
46 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 97.
47 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. Oxford, 1995. P. 150-151.
48 - См.: Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. L.-Atlantic Highlands (NJ), 1994. P. 14, 17.
49 - Cм.: Сannon T. Сorporate Responsibility. L., 1992. P. 188.
50 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 296.
51 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.
52 - См.: Perlo V. Superprofits and Crises: Modern U.S. Capitalism. N.Y., 1988. P. 290.
53 - См.: Stehr N. Knowledge Societies. L.-Thousand Oaks, 1994. P. 75.
54 - См.: Panorama of EU Industry. Brussels-Luxembourg, 1997. Vol. 1. P. 1-2 - 1-6; 2-2 - 2-3.
55 - См.: Ibid. P. 2-3.
56 - Cм.: Handbook of International Trade and Development Statistics. United Nations Conference on Trade and Development, 1993. P. 446.
57 - См.: L’Europe en chiffres. Paris, 1995. P. 318.
58 - См.: Copeland T., Koller T., Murrin J. Valuation. Measuring and Managing the Value of Companies. N.Y., 1996. Р. 11.
59 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 296.
60 - Cм.: Barrom I., Curnow R. The Future with Microelectronics. L., 1979. P. 201.
61 - См.: Jenkins C., Sherman B. The Collapse of Work. L., 1979. P. 115.

Глава шестая. Дихотомия труда и творчества

Исследование перспектив развития форм человеческой деятельности необходимо начать с экскурса в сферу терминологических и методологических вопросов. Проблема модификации деятельности, представляющаяся более важной, нежели абстрактные дискуссии о постэкономическом состоянии, изучена современными исследовате лями весьма обстоятельно; в той или иной мере она затрагивается почти в каждой работе, посвященной проблемам постиндустриаль ного общества. Однако последовательное определение новых форм человеческой деятельности как творчества встречается не чаще, чем прецеденты рассмотрения формирующегося социального строя в качестве постэкономического.

Сложившаяся ситуация легко объяснима. С одной стороны, предположение о том, что деятельность человека может принять какие-либо формы, кроме труда, еще более сложно для восприятия, чем идея о неизбежности утраты хозяйственной жизнью экономического характера. Мысль об исчезновении труда вряд ли может быть адекватно воспринята теми, кто привык рассматривать в этом качестве любой вид осознанной активности. С другой стороны, в условиях крайне расширительного понимания трудатворчество неизбежно идентифицируется с одной из его сторон, с социопсихологическим процессом, рассмотрение которого кажется прерогативой скорее специалистов по психологии и теории поведения, чем социологов и экономистов.

Понятие «творчество» почти не используется в современной экономической теории. Мы также не стремимся сделать этот термин и обозначаемое им явление центральными в рассмотрении сегодняшних хозяйственных форм. Однако значение, которое, как мы полагаем, данный вид деятельности, несомненно, обретет в будущем, требует глубокого осмысления терминологических и методологических проблем соотношения труда и творчества. Подоб-ный анализ необходим уже сейчас, когда роль личности становится во многих аспектах более важной, нежели взаимоотношения общественных групп и классов, изучению которых экономисты традиционно посвящали свои труды. В условиях, когда поведение человека во все большей степени определяется его действиями в качестве субъекта межличностного общения, а не субъекта рынка материальных благ, ориентирующегося лишь в координатах полезности и предпочтений, вопрос о новых формах деятельности становится одним из наиболее актуальных.

Знакомство с научными работами, написанными в разное время на английском, французском, немецком и русском языках, приводит к выводу, что понятие «труд» (в английском языке — «work», во французском — «travail», в немецком — «Arbeit») не определено в них достаточно строго в силу крайне широкого характера самого явления, традиционно обозначаемого этим термином. Наиболее удачно проблема поставлена Дж.К.Гэлбрейтом: «Следует четко констатировать факт принципиальной важности, о котором редко упоминается в экономической литературе: существует проблема с термином «труд»*. Таковой применяется для обозначения двух совершенно различных, в сущности кардиналь но противоположных форм человеческой активности. Труд может приносить удовольствие, чувство удовлетворения, самореализа ции; лишенный его, человек теряет почву под ногами, чувствуя себя выброшенным из общества, впадает в депрессию или уныние. Именно такого рода труд определяет социальное положение руководителя корпорации, финансиста, поэта, ученого, телекоммен татора или журналиста. Но кроме них существуют и безымянные трудящиеся массы, обреченные на монотонный, изнуряющий и унылый физический труд. Часто приходится слышать мнения о том, что хороший рабочий получает удовольствие от своего труда. Такие утверждения обычно исходят от тех, кто никогда в жизни не занимался тяжелым физическим трудом по экономической необходимости. Термин «труд», — заключает автор, — обозначает резко контрастирующие виды деятельности; по своей неоднознач ности он вряд ли имеет много аналогов в каком-либо языке»⁶². Между тем выход из этого положения, крайне затрудненный в условиях применения русской, французской или немецкой терминологии, вполне возможен при использовании английской. * Здесь и далее на протяжении всей цитаты автор применяет для обозначения понятия «труд» слово «work».

В английском языке термин «work» обозначает крайне широкий круг явлений. Ю.Хабермас отождествляет его с любой рациональной целенаправленной активностью⁶³; Э.Жакс говорит о труде как о «применении здравого смысла для достижения цели в пределах своих возможностей к максимально определенному сроку»⁶⁴; Ч.Хэнди в своем анализе видов work распространяет это понятие на самую разнообразную человеческую активность⁶⁵. При этом большинство исследователей не считают work «деятельнос тью, которой мы занимаемся по необходимости или ради денег»⁶⁶, различая оплачиваемый (paid) и свободный (free) work⁶⁷. То же самое можно сказать о немецком и французском терминах «Arbeit» и «travail». К.Маркс в оригинале «Капитала» определяет Arbeitsprozess как «ein Prozess zwischen dem Menschen und der Natur, ein Prozess, worin er seinen Stoffwechsel mit der Natur durch seine eigne That vermittelt, regelt und kontroliert»⁶⁸ («процесс, совершающийся между человеком и природой… в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой»⁶⁹); во французском авторизованном издании 1875 года он говорит то же самое о travail: «Travail est de prime abord un acte qui se passe entre l’homme et la nature. L’homme y joue lui-mкme vis-а-vis de la nature le rфle d’une puissance naturelle»⁷⁰ («труд есть прежде всего процесс, совершающийся между человеком и природой… Веществу природы он [человек] сам противостоит как сила природы»⁷¹).

Двойственная природа понятий work, Arbeit и travail как внутренне несвободной активности и как любого типа продуктивной деятельности человека вообще отчетливо проявляется при их использовании для рассмотрения различных аспектов развития социума. Характерно, что К.Маркс в ранних своих произведениях, в период, когда его взгляды только формировались, а возникающая концепция носила преимущественно философский характер, часто рассуждал о труде (Arbeit) как об отчужденной активности, осуществляемой под влиянием внешней необходимости и потому несвободной. «Одно из величайших недоразумений, — писал он, — говорить о свободном, человеческом, общественном труде, о трудебез частной собственности»⁷². Следствием подобного подхода становились отрицание необходимости «освобождения» труда, ибо в рамках буржуазного общества он уже «свободен», разработка тезисов об уничтожении трудовой деятельности⁷³, о том, что «коммунистическая революция выступает против прежнего характера деятельности, устраняет труд»⁷⁴, и других подобных положений. Мы считаем, что К.Маркс был прав, связывая переход к постэконо мическому строю с устранением внутренне несвободной деятельности. Однако как только объектом анализа становились экономические проблемы, позиция менялась, и в «Капитале» Arbeit определяется уже как «вечное условие человеческой жизни, не зависящее от какой бы то ни было формы этой жизни, а, напротив, одинаково общее всем ее общественным формам»⁷⁵.

Между тем в английском языке существует комплементарное понятию «work» понятие «labour», и разделенность их весьма очевидна. Последнее обычно применяется для обозначения деятельности, вызванной экономической необходимостью⁷⁶; в случаях, когда речь идет об исследовании данных проблем, термин «work» замещается понятием «labour» совершенно привычно и как бы не-осознанно. Для величайшего экономиста XVIII столетия «ежегодный труд (labour) каждой нации — это тот фонд, который изначально снабжает ее всем необходимым и удобным для жизни, что она ежегодно потребляет и что всегда либо является непосредственным продуктом этого труда, либо приобретается у других наций за этот продукт»⁷⁷; для одного из наиболее известных исследователей начала нынешнего века «труд (labour) — это лю-бое умственное или физическое усилие, целиком или частично направленное на получение каких-то иных благ, кроме удовольствия от самого процесса работы»⁷⁸. Такой подход укоренен в сознании англоязычных исследователей исключительно глубоко. Даже Х.Арендт, хотя и придерживалась совершенно иной трак-товки соотношения составных элементов vita activa⁷⁹, в написан-ных по-английски текстах отмечала, что labour, под которым она понимала «наиболее частный (private) из всех видов человеческой деятельности»⁸⁰, связан с феноменом собственности и с процессом накопления общественного богатства.

В западной экономической теории достаточно очевидно прослеживается осознание двойственной природы work. Начиная с многократно упоминавшегося нами определения А.Маршалла, формировалась позиция, согласно которой labour рассматривался как заданная внешней материальной необходимостью деятельность. Сегодня многими исследователями подчеркивается, что labour представляет собой именно экономическую деятельность, заключающуюся, во-первых, в производстве материальных благ и оказании услуг; во-вторых, в обмене товарами и, в-третьих, в потреблении. Labour, таким образом, отражает процесс создания экономических благ, требующий, в соответствии с концепцией альтернативной стоимости, жертв в виде ограниченных ресурсов, денег, физической энергии, умственных способностей. В последние десятилетия особенно заметен рост внимания к разграничению понятий «work» и «labour» среди социологов и специалистов по проблемам управления. Не только термин «labour»⁸¹, но и несущее менее выраженный оттенок экономической несвободы понятие «job»⁸² все чаще рассматриваются как характерные черты уходящей в прошлое индустриальной эпохи. При этом подобный подход отнюдь не связан с предрассудком, согласно которому «различие между «work» и «labour» заключается в том, что слово «labour» ассоцииру ется со страданиями и беспокойством, а понятие «work» — с производительными усилиями»⁸³.

Таким образом, пусть и с некоторой долей условности, мож но утверждать, что оба подхода — неоклассический и марксистский — сходятся в рассмотрении labour как деятельности, продиктованной внешней необходимостью, границы которой заданы пределами удовлетворения материальных потребностей человека.

О понимании различий между work как labour и work как активности более глобального порядка свидетельствуют подходы западных авторов к эволюции форм человеческой деятельности, а также к оценке перспектив ее развития в будущем. Концепции, ориентированные на глобальное противопоставление основных этапов прогресса общества, оперируют в основном понятием «work» или, гораздо, впрочем, реже, термином «job». Например,Д.Белл описывает доиндуcтpиальную, индуcтpиальную и поcтиндуcтpиальную деятельность с помощью термина «work» («pre-industrial, industrial and post-industrial work»)⁸⁴; некоторые авторы говорят о ней, на равных используя понятия «the work activities of today» (современные виды трудовой деятельности) и «today’s jobs» (современные виды работы)⁸⁵.

Между тем большинство исследователей стремятся подчеркнуть, что наличие labour и даже work не всегда было неоспоримым атрибутом человеческого общества. Так, анализируя различия между доиндустриальной и индустриальной стадиями, Ж.Эллюль пишет: «Я не буду говорить о разнице между нынешними и прежними условиями труда, о том, что сегодня, с одной стороны, работа менее утомительна, а рабочий день — короче, но, с другой стороны, труд стал бесцельным, бесполезным, обезличенным, регламентированным, работники ощущают его абсурдность и испытывают к нему отвращение, — и продолжает, — их труд уже не имеет ничего общего с тем, что когда-то традиционно называлось работой»⁸⁶. Р.Хeйльбронер идет еще дальше и предполагает, что «в первобытном обществе отсутствует труд (work)», поясняя: «Каков смысл утверждения о том, что первобытный человек не занимается никаким трудом? Имеется в виду, что усилия, направленные на физическое выживание общины, никак организационно или по своей значимости не отличаются от других видов деятельнос ти, также жизненно необходимых для его поддержания, таких, как воспитание детей, участие в принятии различных общественных решений, обеспечение культурной преемственности и т. д. В этом конгломерате те или иные действия, которые мы бы назвали трудом (work), не имеют отличительных признаков, выделяющих их в особую категорию»⁸⁷. Можно также отметить не менее противоре чивую попытку, предпринятую А.Горцем, утверждавшим, что трудящиеся современного общества должны предпринять все возможные усилия, «чтобы освободиться от труда (work), отказавшись признавать его природу, содержание, необходимость и формы»⁸⁸. Все эти положения, несмотря на их внутреннюю несогласован ность, заслуживают внимания прежде всего как примеры стремления их авторов вырваться из методологических рамок, задающихся доминированием «work» как единого термина.

Именно Р.Хeйльбронеру, на наш взгляд, удалось максимально приблизиться к пониманию соотношения основных форм человечес кой деятельности, не выходя за рамки термина «work». Так, он совершенно справедливо подчеркивает, что work не может быть преодолен развитием технологических процессов и становлением автоматизи рованного производства; глобальная трансформация труда (work) может достигаться лишь посредством такого изменения его внутренней структуры и социальных характеристик, когда он будет «осуществляться по зову честолюбия, а не по принуждению, вследствие чего подчинение и повиновение просто исчезнут»⁸⁹. Формулировки, сопровождающие подобные утверждения, весьма близки тем, которые мы используем при противопоставлении труда и творчества. Подчеркивая значение самовыражения и самосовершенствования личности в формирующемся обществе, Р.Хeйльбронер отмечает, что «представления о мире, в котором отсутствует труд (work), не следует интерпретировать таким образом, что это будет мир, в котором люди окажутся вольны не предпринимать никаких усилий вообще и напряженных усилий в частности, мир, в котором не будет личных достижений»⁹⁰, и с учетом всех сделанных автором оговорок его завершающий вывод — «…мир без труда — это фантазия, причем опасная»⁹¹ — можно признать вполне справедливым. Рассмотренный пример еще раз доказывает, что идея противопоставления труда (labour) и явления, которое мы называем творчеством (creativity), в рамках общего понятия «work» имеет вполне подготовленную почву и может стать адекватной программой для переосмысления современных представлений о перспективах развития человеческой деятельности.

Еще более заметен отказ от понимания труда как главного типа человеческой активности при оценках будущего общественного строя. Подходы, не предполагающие широкого использования термина «labour» в случаях, когда речь идет о теоретическом анализе проблем формирования нового типа деятельности, могут считаться уже устоявшимися. Отметим среди них, во-первых, использова ние понятия «creative work», противопоставляемого «employment work» (так, Э.Жакc подчеркивает, что продукт первого типа деятельности носит символический характер, а сама она порождается внутренними стремлениями человека, тогда как второй предполагает принуждение и не основывается на возможностях бессознательных процессов⁹²) и являющегося столь же корректным, как и выделение доиндустриальной, индустриальной и постиндустриальной деятельности (pre-industrial, industrial and post-industrial work) в работе Д.Белла; и, во-вторых, категорическое неприятие понятия «creative labour», которое не может быть использовано в научном анализе в силу его иррациональности⁹³. То же самое можно проследить и на примере немецкой терминологии. В этом случае понятие «Arbeit», обычно используемое как аналог «work», представляется менее окрашенным в оттенок несвободы, чем английское «labour», но термин «kreative Arbeit» также считается не слишком корректным. Начиная c 50-x годов, когда в качестве самостоятельной части социологической науки стала возникать теория творчества, используются два термина — «Kreativitдt» для обозначение собственно творчества (creativity) и «kreative Tдtigkeit» для обозначения творческой деятельности («creative activity» или «creative work»). При этом понятия «Arbeit» и «Kreativitдt» не только не пересекаются, но и зачастую рассматриваются как нечто противоположное. Когда, например, X.Глазеp говорит о существенных изменениях форм человеческой деятельности, он трактует происходящее исчезновение труда как Verschwinden der Arbeit, постоянно противопоставляя общество, основанное на труде, обществу, основанному на творческой деятельности, как Arbeits- und Tдtigkeits-gesellschaft⁹⁴. На наш взгляд, концепция трансформации человеческой деятельности должна строиться именно как концепция преодоления labour, а не work, Arbeit, а не Tдtigkeit. Попытки заявить о том, что в современном мире имеет место выход за пределы труда (work), вряд ли могут быть адекватно восприняты подавляющим большинством философов и экономистов. Примером тому служит резко критическая реакция ряда французских социологов на французское издание книги Дж.Рифкина, названное, в точном соответствии с английским оригиналом, «La fin du travail»⁹⁵. Многие французские исследователи выступили в связи с этим с работами, содержание которых показывает, что главным объектом возражений стала не позиция американского экономиста как таковая, не выводы, которые были им сделаны, а тот терминологический радикализм, который он себе позволил, те формулировки, которые в связи со спецификой французской терминологии не могли вызвать должного понимания со стороны местной аудитории⁹⁶.

Между тем осмысление новых признаков человеческой активности в последние годы все чаще связывается с понятием «творчество» («creativity»). Этот термин сегодня еще не утвердился окончательно в виде антипода понятию «labour», так как, с одной стороны, исследования по соответствующей проблематике были начаты лишь по окончании Второй мировой войны и, с другой стороны, анализ творчества и поныне в значительной мере остается прерогативой социальной психологии. Тем более важными и показатель ными являются достижения в этой области, на оценке которых мы хотим остановиться подробнее.

Бурное развитие теории творчества началось в первой половине 50-х годов. Если между 1925 и 1950 годами в США было опубликовано не более двухсот работ по этим проблемам, то к началу 60-х такое количество статей и книг выходило уже ежегодно⁹⁷; очередной бум был отмечен во второй половине 70-х годов, после чего анализ творческой активности стал одним из наиболее динамичных направлений в современной социологии. Нельзя не отметить, что большинство исследований, проводившихся как в Соединенных Штатах, так и в европейских странах, оставалось связано с изучением психологии творчества и оценками творческого потенциала личности. В этой области были получены оригинальные результаты, многие из которых используются по сей день. Между тем работавшие в данном направлении ученые, как правило, не стремились выйти за рамки творчества как социопсихоло гического феномена; их внимание оставалось прикованным прежде всего к интеллектуальной деятельности, в ходе которой создаются новые знания или формируются новые характеристики личности. Рассматривая творчество как процесс соединения в оригинальной комбинации ранее известных фактов, идей и концепций⁹⁸, они объективно считали творческую активность сугубо индивидуальной и не могли оценить всей масштабности ее влияния на социальное развитие. В то же время подобный подход крайне затруднял четкое определение творчества; отмечая различные его стороны, исследователи ограничивались лишь констатацией того, что «термин «творчество» обозначает широкий спектр разнообразных человеческих способностей»⁹⁹.

В середине 60-х годов началось изучение творчества как элемента социальной организации. В этом контексте внимание философов оказалось приковано к проблеме места человека в обществе, к вопросам внутренней структуры его деятельности и ее мотивации. Творчество воспринималось прежде всего как инструмент преодоления феномена отчуждения, присущего индустриальному обществу¹⁰⁰. Результатом стало пристальное внимание к проблеме мотивов человеческой активности; если ранее доминировали концепции, основанные на оценке актуальности различных потреб-ностей и их эластичности¹⁰¹, то в 70-е, а в еще большей степени в 80-е годы широкое распространение получили теории, в которых с этой точки зрения характеризовались различные типы деятельно сти. В конце 80-х Ф.Кинсмэн указал на возможность выделения трех видов активности — непосредственно порожденной материальными потребностями («sustenance driven»), заданной внешними, но не обязательно лишь материальными, обстоятельствами («outer directed»), а также вызываемой внутренними стремлениями и предпочтениями («inner directed»)¹⁰². Данная трактовка была весьма оригинальной и получила широкое признание; развивая ее, исследователи предложили новые подходы, позволяющие взглянуть на различные уровни человеческой деятельности с качественно иных точек зрения.

К концу 70-х годов сформировалась позиция, сторонники которой наметили три основные формы отношения человека к миру. В качестве первой было названо взаимодействие биологического типа, вторая рассматривалась как основанная на непосредствен ном опыте преобразования материального мира, третья же связывалась с формированием системы ценностей и стремлений человека, не обусловленной столь однозначно факторами материального порядка¹⁰³. Несколько ранее внимание исследователей обратилось к проблеме самореализации человека в деятельности и к тем последствиям, которые может иметь распространение подобного типа активности в общественном масштабе¹⁰⁴. Творче ство в такой схеме во все большей степени стало отождествлять ся с третьим из отмеченных видов деятельности; наиболее существенной его чертой был признан внутренний побудительный мотив¹⁰⁵, не свойственный иным проявлениям человеческой активности. В последние годы при сравнении творчества с другими видами деятельности все чаще используются противопоставле-ния intrinsic и extrinsic типов мотивации; при этом утверждается, что творчество может быть определено лишь как активность, порождаемая внутренними по отношению к личности ее субъекта факторами, а стимулы к его продолжению формируются в ходе самой деятельности¹⁰⁶.

В течение последних десятилетий теория творчества достигла больших успехов. Ныне деятельность, характеризующаяся элементами самоорганизации, обусловленная нематериальными стремлениями человека и имеющая своей основой получаемое от нее удовлетворение, а своим результатом — развитие самой личности, является одним из основных объектов исследования социологов и философов. При этом признается, что такая активность представляет собой один из видов work, однако большинство авторов упорно избегают обозначать ее в качестве особого рода labour. Между тем сегодняшнее состояние этой концепции требует, на наш взгляд, ее развития в трех направлениях; во-первых, следует преодолеть все еще сохраняющееся понимание творчества как преимущественно социопсихологического феномена, во-вторых, необходимо оценить его воздействие на хозяйственные процессы и, в-третьих, определить творчество как форму человеческой деятельности, исторически сменяющую labour в рамках work.

Осмысление эволюции термина «work» в современной западной социологической и философской литературе, результаты, полученные в ходе изучения творчества и его основных черт, позволяют, на наш взгляд, предпринять систематизацию, которая, не противореча ни одной из изложенных позиций, способна стать основой достаточно стройной методологической схемы, в рамках которой соблюдаются несколько условий.

Во-первых, термин «work» (Arbeit, travail, труд) должен рассматриваться как обозначение всех основных форм осознанной деятельности человека, независимо от того, какой исторический отрезок развития общества является предметом анализа. Как в английском, так и в немецком, французском и русском языках отказ от подобной трактовки данного понятия приведет к непозволитель но радикальному изменению терминологической схемы и, особенно с учетом сложившихся научных стереотипов, не представляется целесообразным.

Во-вторых, английское понятие «labour» следует противопо -ставить понятию «work» и обозначить им деятельность, осуществляемую под влиянием экономических причин, то есть активность, направленную на удовлетворение материальных интересов людей посредством взаимодействия с природой, как непосредственной, так и ранее преобразованной человеком. Было бы крайне полезно,и мы полагаем, что это будет в свое время сделано, предложить некие формулировки, уточняющие границы понятий «Arbeit», «travail» и «труд» и позволяющие оттенить употребление этих терминов в их узком смысле, отделить их от обозначения производственной деятельности человека вообще.

В-третьих, должна быть внесена теоретическая ясность в вопрос о том, каким видам человеческой активности противостоит labour в рамках work. Мы имеем в виду необходимость четкого обозначения явлений, которые представляют собой как предшеству ющие labour, так и приходящие ему на смену типы work. Здесь имеется широкое поле для терминологического и методологичес кого поиска, а обозначения этих форм деятельности могут быть самыми разными. Вопрос в данном случае заключается не в самом термине, а в его способности играть роль общепризнанного понятия, противопоставляемого понятию «labour».

На основании такого подхода мы считаем возможным выделить три отличные друг от друга типа активности — инстинктивную деятельность человека на ранних этапах его прогресса, собственно труд (labour) и творческую деятельность (creativity, или creative work) как отрицание труда. Следует подчеркнуть, что каждый из названных видов активности является одной из трех форм человеческой осознанной орудийной деятельности, причем последняя, как это и принято в традиционной терминологии, вполне может обозначаться привычным понятием «work».

Центральный элемент этой диалектической триады, труд (labour), мы считаем возможным определить как сознательную и целесообразную физическую или умственную деятельность, являющуюся реакцией человека на внешнюю среду и служащую удовлетворе нию его физиологических и социальных потребностей, отличных от потребности в совершенствовании собственной личности.

Как мы уже отмечали, принципиальные различия между инстинктивной деятельностью, трудом и творчеством обусловлены не столько материальными характеристиками этих видов активности, сколько их внутренней структурой. Именно поэтому исследование перехода от одного вида деятельности к другому оказывается исключительно сложным; причем если трансформация инстинктивной деятельности в труд может быть обнаружена по целому ряду признаков, проявляющихся на поверхности общественных отношений, то переход от труда к творчеству совершается на более глубинном уровне и не может быть с такой легкостью обнаружен. В этом отношении справедливо утверждение о том, что переход от инстинктивной деятельности к труду был важнейшим фактором прогресса общества, в то время как трансформация труда в творчество оказывается не менее фундаментальным фактором, обеспечивающим прогресс личности ; насколько личность является более сложным объектом, чем общество, настолько же и постижение сущности творчества более трудно, чем понимание природы труда.

Фундаментальное отличие инстинктивной деятельности от труда и труда от творчества заключено в мотивации, задающей структуру и основные характеристики этих видов деятельности. Если первая оставалась примитивной активностью, определяемой побуждениями, внутренними по отношению к самому действующему индивиду, и при этом была в значительной мере неосознанной, то с возникновением труда ситуация меняется кардинальным образом. Труд, порожденный материальными потребностями и выступающий средством их удовлетворения, отличается, во-первых, тем, что цель деятельности вынесена вовне каждого субъекта как вещество природы, которое он должен использовать для удовлетворения своих нужд, и, таким образом, оказывается сугубо внешней по отношению к человеку; во-вторых, деятельность такого рода предполагает осознание человеком самого себя как существа, противостоящего остальному миру, а не являющегося его составной частью, и с этого момента освоение природы становится уже не формой проявления жизнедеятельности биологического существа, а осознанной орудийной деятельностью, осуществляемой под воздействием материальной необходимости.

Творчество, приходящее на смену труду, сохраняет эту черту осознанной деятельности, так как человек не может выйти за рамки природы и его активность всегда будет ограничена необходимостью поддержания баланса между цивилизацией и внешней средой; уже одно это в достаточной мере обусловливает сохранение осознанного характера творчества, причем этот последний имеет то же материальное основание, что и осознанный характер труда. Однако при этом творчество направлено не столько на модификацию природных компонентов, сколько на изменение самого человека; такое изменение в данном случае может представлять собой его совершенствование и как субъекта производства, и как субъекта досуга. Результатом является такая форма деятельности, в которой производство и досуг неразделимы ни во времени, ни в пространстве, однако ход развития обоих процессов в значительной мере зависит от того, насколько они способствуют внутреннему совершенствованию самого индивида. Важно отметить, что не только степень такого совершенствования и средства его достижения, но и само понимание того или иного направления развития личности как отвечающего ее потребностям может быть задано лишь самой этой личностью. Таким образом, понимая творчество как внутреннюю по своим мотивам рациональную активность, мы утверждаем, что определить деятельность как труд или творчество может только сам ее субъект. Преодоление труда совершается в первую очередь на социопсихологическом уровне; но поскольку процесс труда задает целый ряд фундаментальных экономических явлений и закономерностей, то оказывается, что сегодня преодоление экономических основ социума может быть осуществлено не через трансформации социальных структур, а вследствие духовной и интеллектуаль ной эволюции индивидов, данные структуры составляющих. Именно этот вывод, который невозможно сделать в рамках любого из направлений постиндустриальной теории, составляет основу нашего понимания сущности постэкономической трансформации.

Противопоставление инстинктивной деятельности, труда и творчества можно провести и по другим направлениям. Первая из указанных форм представляет собой процесс преимущественно биологического типа, воспроизводство природой самой себя. Вторая является содержанием общественного состояния человека; непосредственно заключающаяся в создании материальных благ, она представляет собой форму воспроизводства общественных структур. Третья оказывается тождественна процессу самореализации и в этом качестве выступает как форма воспроизводства личности. В соответствии с этим продукт инстинктивной деятельности неотчуждаем от производящего человека, так как зачастую процесс его производства совпадает с процессом потребления, и невос-производим, так как подобная деятельность является скорее случайной и обусловленной обстоятельствами, чем постоянно повторяющейся и принимающей устойчивые формы. Труд же изначально имеет форму деятельности, порождающей целый ряд форм отчуждения; в силу этого и результат труда отчуждаем и воспроизводим. Творчество и в этом аспекте объединяет в себе черты инстинктивной деятельности и труда: его результат, который по вещественной форме может быть вполне тождествен продукту труда, отчуждаем, однако он невоспроизводим, как невоспроизводимы формы, мотивы и внутренняя структура создавшей его творческой активности. Подобные соотношения определяют место человека в мире в условиях господства инстинктивной деятельности, труда и творчества. Инстинктивная деятельность конституирует человека в качестве непосредственной части природы, силы которой обусловливают основные формы ее проявления. Труд как полная противоположность инстинктивной деятельности, напротив, знаменует собой резкое противопоставление человека внешней среде, стремление подчинить ее, воспринимаемую как яуждую силу, человеческим потребностям и нуждам. Творчество же представляет собой такую форму деятельности, в рамках которой человек становится воплощением сил природы, находящих в творящей личности высшую форму своего проявления.

Соотношение инстинктивной деятельности, труда и творчества, а также рассмотренные нами их характеристики могут быть представлены в виде таблицы, приведенной ниже.

Таблица 1<~*>

	Инстинктивная деятельность	Labour (труд)	Creativity (творчество)
Побудительные мотивы деятельности	внутренние	внешние	внутренние
Характер деятельности	неосознанный	осознанный	осознанный
Тип деятельности	биологический процесс	технологический процесс	самореализация личности
Содержание деятельности структуры	воспроизводство природы	воспроизводство социальной структуры	воспроизводство творческой личности
Тип полученного материального продукта	неотчуждаемый и невоспроизводимый	отчуждаемый и воспроизводимый	отчуждаемый и невоспроизводимый
Взаимоотношения между человеком и природой	человек как часть природы	человек противопоставлен природе	человек как воплощение природы

Противопоставляя творчество труду, мы должны акцентиро вать внимание на специфических формах человеческого взаимодействия, адекватных творчеству как форме деятельности. Как уже отмечалось, творчество побуждается стремлением человека к самосовершенствованию, и его целью выступает сам человек как нечто большее, нежели то, что он представляет собой в настоящий момент¹⁰⁷. В этом процессе главное значение имеет не деятельность по преобразованию вещной природы, а то взаимодей ствие между индивидами, которое Д.Белл справедливо называет «игрой между людьми». Интерперсональные характеристики творчества являются основными для этого вида человеческой активности¹⁰⁸. Как указывает А.Турен, «не существует опыта важнее этого взаимоотношения между индивидами, в котором и тот и дру-<%sub *: Впервые отдельные элементы подобного подхода были предложены в работе: Faunce W.A. Problems of an Industrial Society. San Francisco, 1968. P. 170; первоначальный вариант таблицы с дополнительными разъяснениями представлен нами в 1992 году в cтатье: Inozemtsev V.L. On the Limitations of the Marxian Theory of Value: Some Methodological Aspects of the Problem // Social Sciences. Vol. XXIII. 1992. No 4. P. 110-125. >гой реализуют себя в качестве субъектов»¹⁰⁹. Это же подчеркивалось и в рамках марксистской традиции. Советские исследователи отмечали, что творческая деятельность направлена в первую очередь на самого творящего субъекта, основным в ней является «не ограниченный вещественный результат, а проявление и совершенство вание способности человека к самопроизводству»¹¹⁰, а главной чертой становится интерперсональность, делающая «кpеативные сущностные силы полностью проникнутыми логикой межcубъект ноcти»¹¹¹, являющейся «ключом к кpеативноcти»¹¹².

Данная трансформация имеет огромное значение для понимания современного мира, по отношению к которому впервые за всю историю человечества можно сказать: je n’est pas moi. Важнейшее значение для построения картины современной цивилизации обретает обращение к субъективации, являющейся «противоположностью подчинения индивида трансцендентным ценностям: ранее люди находили отражение в образе Бога; отныне сам человек становится основой системы ценностей, поскольку творчество, являющееся его собственной целью, возвышает его над всеми формами зависимости»¹¹³. Находящееся сегодня на этапе своего становления¹¹⁴ новое общество «формирует интеллекту альную среду для возникновения мозаичной картины быстро сменяющих друг друга стилей жизни»¹¹⁵, что делает максимальное разнообразие индивидуального поведения одним из основных условий прогресса современного мира.

Представленный в настоящей главе краткий терминологичес кий экскурс дает, на наш взгляд, вполне ясное представление об избранном методологическом подходе и позволяет после нескольких дополнительных замечаний приступить к анализу предпосылок, содержания и форм проявления творческой деятельности в сегодняшних условиях.

В отличие от проблематики постэкономической трансформации, вопросы теории труда и творчества могут быть адекватно проанализированы с использованием английской терминологии; при этом достаточно жесткое противопоставление labour и creativity в рам-ках понятия work не только не противоречит сложившимся сегодня в социологии методологическим подходам, но, напротив, позволяет, не вступая в противоречие с основными теоретическими положениями, выдвигаемыми западными авторами, придать существующим теориям более цельный и внутренне субордини рованный характер.

Между тем, подчеркивая необходимость определения труда и творчества (в том числе и на уровне всецело субъективном), мы не стремимся исследовать труд и творчество только лишь как социо-психологические феномены; нашей главной задачей было и остается осмысление их роли в процессе перехода человечества к пост- экономическому состоянию. Поэтому далее речь пойдет прежде всего о месте и роли творческой деятельности в рамках современной хозяйственной системы.

В этой связи возникает вопрос о том, насколько экспансия творчества обусловлена современным материальным производством, рассматриваемым, с одной стороны, в качестве объекта приложения творческих способностей человека, с другой — в качестве материального основания, на котором только и возможно становление и развитие творческой деятельности. Именно на основе анализа материального производства, его динамики, структуры и направлений развития, а также характера используемых ресурсов, требований, предъявляемых к рабочей силе и организации производственных процессов, мы сможем сделать выводы о формирова нии творческого характера деятельности, одного из наиболее ярких признаков современной эпохи. Не менее важным является вопрос о влиянии знаний на социальные ценности и систему мотивации людей, о том, как на основе стремительного распространения информации происходит радикальное расширение возможностей человека, делающих творчество тем видом деятельно сти, который реально определяет характер наступающей эпохи.

62 - См.: Morris-Suzuki T. Beyond Computopia. L.-N.Y., 1988. P. 102-104; Castells M. The Informational City: Informational Technology, Economic Restructuring and the Urban- Regional Process. Oxford, 1989. P. 180-188; и др.
63 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 10.
64 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 425.
65 - См.: International Herald Tribune. 1997. August 2-3. P. 1.
66 - См.: International Herald Tribune. 1997. July 10. P. 2.
67 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. Wash., 1995. P. 861.
68 - Baudrillard J. America. L.-N.Y., 1988. P. 73.
69 - Kristol I. The Emerging American Imperium // Wall Street Journal Europe. 1997. August 19. P. 6.
70 - См.: Copeland T., Koller T., Murrin J. Valuation. P. 9-10.
71 - См.: Arrighi G. The Long Twentieth Century. P. 304.
72 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 102. >* В этой связи следует подчеркнуть, что высокая мобильность американского общества в значительной мере объясняется его открытостью; если в период с 1948 по 1960 год приток иммигрантов в США составлял около 100 тыс. человек в год, то сегодня только официальная квота достигает 675 тыс. человек в год, и еще более 140 тыс. человек ежегодно прибывают в страну нелегально (см.: Lash S., Urry J. 73 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 222.
74 - См.: International Herald Tribune. 1997. August 2-3. P. 1.
75 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 401.
76 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. Ten New Directions For the 1990’s. N.Y., 1990. P. 331.
77 - Cм.: Kotter J.P. The New Rules. P. 78, note.
78 - См.: Thurow L.C. The Future of Capitalism. How Today’s Economic Forces Shape Tomorrow’s World. L., 1996. P. 165.
79 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 266.
80 - Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization. The Politics of the Third Wave. Atlanta, 1995. P. 53.
81 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 45.
82 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 7.
83 - См.: Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. N.Y., 1996. P. 86.
84 - Cм.: Baudrillard J. America. P. 76.
85 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
86 - См.: Sayer A., Walker R. The New Social Economy: Reworking the Division of Labor. Cambridge (Ma.)-Oxford (UK), 1994. P. 154.
87 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 30.
88 - См.: Castells M. The Informational Economy and the New International Division of Labor // Сarnoy M., Castells M., Cohen S.S. Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age. P. 25.
89 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 863.
90 - См.: Forester T. Silicon Samurai. How Japan Conquered the World’s IT Industry. Cambridge (Ma.)-Oxford, 1993. P. 8, 7.
91 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. Dynamics of Global Technological Leadership 1964-2010. N.Y., 1997. P. 204, 207-208.
92 - Рассчитано по: Fukuyama F. Trust. The Social Virtues and the Creation of Prosperity. N.Y., 1996. P. 327.
93 - См.: Forester T. Silicon Samurai. P. 147.
94 - Подробнее см.: Naisbitt J. Megatrends Asia. The Eight Asian Megatrends That Аre Changing the World. L., 1996. P. 20-26.
95 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
96 - См.: Financial Times FT 500 1997. L., 1997. P. 88.
97 - Рассчитано по: Financial Times. 1998. January 22. FT 500 Index. P. 5-6.
98 - См.: World Economic and Social Survey 1996. P. 283.
99 - См.: Barksdale J. Washington May Crash the Internet Economy // Wall Street Journal Europe. 1997. October 2. P. 8.
100 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 166.
101 - Cм.: Santis H, de. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chi- cago-L., 1996. P. 8.
102 - См.: Tett J. Yamaichi Looks Close to Collapse // Financial Times. 1997. Novem- ber 22-23. P. 1.
103 - См.: Mandel M.J. The High-Risk Society. Peril and Promise in the New Economy. N.Y., 1996. P. 99.
104 - Cм.: Offe C. Contradictions of the Welfare State. Cambridge (Ma.), 1993. P. 48.
105 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. P. 16-17, 21.
106 - См.: OECD Communications Outlook 1995. P., 1995. P. 22.
107 - См.: Barksdale J. Washington May Crash the Internet Economy. P. 8.
108 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.
109 - Cм.: Stewart T.A. Intellectual Capital. The New Wealth of Organizations. N.Y.-L., 1997. P. 8-9.
110 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. Beyond Capitalism — A Quest for Purpose in the Modern World. L., 1997. P. 26.
111 - См.: Santis H, de. Beyond Progress. P. 15.
112 - Cм.: Etzioni A. The New Golden Rule. Community and Morality in a Democratic Society. N.Y., 1996. P. 70, 76.
113 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 20.
114 - См.: Garten J.E. The Big Ten. The Big Emerging Markets and How They Will Change Our Lives. N.Y., 1997. P. 37.
115 - Reich R.B. The Work of Nations. Preparing Ourselves to 21>^st

Глава седьмая. Предпосылки формирования творческой деятельности

Оценивая предпосылки становления творчества, следует отметить, что сегодня на этот глобальный по своей природе процесс в той или иной степени воздействуют фактически все происходя щие в обществе изменения. Поэтому предпринимаемое разграничение преимущественно материальных, или объективных, и преимущественно интеллектуальных, или субъективных, предпосылок достаточно условно. Рассматривая их в качестве отдельных групп факторов, мы стремились не подчеркнуть их относительную независимость в реальном мире, а лишь придать нашему исследованию максимально структурированный характер.

Предпосылки, называемые нами преимущественно объективными, выступают как явления, обозначающие достижение прежними хозяйственными формами, присущими индустриальному обществу, некоего предела, за которым должна последовать масштабная трансформация. Между тем такие процессы, как увеличение доли сферы услуг в экономике, распространение производства уникальных и невоспроизводимых благ, формирование адекватных новым условиям производственных структур и так далее, имеют немаловажную социальную составляющую и должны рассматриваться наряду с новыми чертами современного человека как субъекта производства и как субъекта потребления.

Предпосылки, оцениваемые нами как преимущественно субъективные, хотя и связаны прежде всего с формированием новых характеристик личности, в значительной степени зависят от раз вития материального производства и эволюции хозяйственной структуры общества. Повышающийся уровень благосостояния, способствующий становлению системы постматериалистических ценностей, новые возможности проявления хозяйственной и личной свободы, стремительное распространение информации и знаний в обществе — в основе всего этого в той или иной мерележит прогресс общественного производства, и в этом отношении преимущественно субъективные предпосылки творческой деятельности предполагают тесную связь с хозяйственным прогрессом.

Поэтому в дальнейшем элементы исследования «объективных» и «субъективных» предпосылок творчества будут переплетаться и дополнять друг друга; и те, и другие рассматриваются как способствующие развитию творческой деятельности, преобразующей прежний, экономический, тип общества в новый, постэкономи ческий.

Развитие материального производства и хозяйственных структур: объективная составляющая предпосылок творчества

Современный прогресс как вторичного, так и третичного секторов хозяйства ознаменован множеством новых явлений, среди которых можно выделить три основные группы. Во-первых, это изменения в соотношении долей вторичного и третичного секторов — в структуре как занятости, так и создаваемого продукта — в пользу производства услуг. Во-вторых, это модификация характера создаваемого продукта и возрастание его невоспроизводимости. В-третьих, это происходящее как под воздействием сугубо хозяйственных, так и под влиянием социальных факторов совершенство вание организационной структуры производства. Основанием и в то же время следствием данных процессов является расширение внутреннего мира и развитие способностей человека как субъекта производства — как во вторичном, так и в третичном секторе; однако эти проблемы станут объектом нашего пристального внимания несколько позже.

Основное содержание явлений, наблюдаемых в сфере современного производства, заключается в становлении не экономически, а социологически регулируемого мира. Масштабность этого изменения огромна, и осмыслить его в полной мере очень сложно. Так, О.Тоффлер пишет: «…то, что сейчас происходит, следует охарактеризо вать как радикальный пересмотр понятия производства и всех прежних принципов его организации»¹¹⁶. Применительно к хозяйственным организациям можно сказать, что «если вообразить непрерывную шкалу с экономизацией на одном конце и социологи зацией на другом, то станет очевидно, что в течение последних тридцати лет корпорации неизменно двигались… в сторону социологизации»¹¹⁷. И хотя прогресс производства, будучи неизменным фоном, на котором происходит становление нового человека, по крайней мере до последнего времени был в большей степени причиной социальных трансформаций, нежели их следстви ем, хозяйство, ранее определявшееся техническими возможностями производства и экономическими возможностями потребителя, сегодня во все большей мере развивается под воздействием потреб-ностей человека в самореализации — как в потреблении, так и в производстве.

На наш взгляд, даже беглого рассмотрения заявленных проблем достаточно, чтобы убедиться в масштабности происходящих изменений и их значении для формирования условий, способствующих становлению творчества как основного вида человеческой активности в рамках формирующегося нового социума.

Первая значительная трансформация — сдвиг производства в сторону третичного сектора — была отмечена еще в работах, представляющих собой классическое воплощение постиндустриальной теории. Когда Д.Белл указывал как на важнейший характерный признак постиндустриального общества на то, что «в основе его лежит сфера услуг»¹¹⁸, он говорил об одном из базовых изменений, вполне очевидном уже в конце 60-х годов.

Между тем экспансия «экономики услуг», имеющая существенное значение для понимания характера и направлений изменения современного общества, представляет собой процесс, протекающий в двух различных формах, каждой из которых присущ специфический характер. С одной стороны, это модификация структуры занятости, о которой говорилось и говорится очень много. С другой стороны, это динамика соотношения долей материального производства и сферы услуг в народном хозяйстве, что рассматривается значительно реже. И только комплексный подход, учитывающий обе группы факторов, может дать адекватное представление о современной структуре общественного производства. При этом следует иметь в виду, что каждая из хорошо заметных тенденций имеет не менее весомую контртенденцию, причем аргументы противников рассмотрения сегодняшнего хозяйства как «экономики услуг» подчас весьма убедительны.

Реструктуризация занятости представляет собой фактор очевидный и легко наблюдаемый: гигантские массы населения на глазах нескольких поколений покидают сферу примитивного ручного и монотонного труда и вовлекаются в производство технологиче -ски сложной продукции или услуг. Если в 1850 году 60% рабо-тающего населения США были заняты в сельском хозяйстве, то сегодня там находит применение менее 2,7% рабочей силы¹¹⁹; если в 1900 году в CША в сфере материального производства трудилось около 13 млн. человек, тогда как в сфере услуг не более 5 млн., то к концу 80-x годов XX века эти показатели составляли 35 и 65 млн. соответственно¹²⁰ — эти и подобные им примеры могут быть продолжены до бесконечности. Предпринимаемые иногда попытки представить данную тенденцию как относительно несуществен ную¹²¹ выглядят весьма беспомощными.

Статистические исследования показывают, что именно в по-следние десятилетия в динамике отраслевой занятости произошли два радикальных перелома; если рассматривать пример США, то они приходятся на конец 70-х и конец 80-х годов соответствен но. В первом случае было отмечено прекращение роста абсолютного числа занятых в обрабатывающей промышленности, во втором — в строительстве и на транспорте. В начале 90-х годов все отрасли материального производства стали сокращать количество применяемой рабочей силы в абсолютном выражении. С 1980 по 1994 год занятость в добывающей промышленности упала более чем на 41%, в обрабатывающей промышленности — на 11; в строительстве только с 1990 по 1994 год снижение этого показателя составило 4%, на транспорте он остался на прежнем уровне¹²². В европейских странах процесс абсолютного сокращения численности работников в обрабатывающей промышленности начался еще раньше: в Германии с 1972 года, во Франции — с 1975-го. И хотя отчасти это может быть объяснено тем, что в данные периоды доля работников, занятых в обрабатывающей промышленности, была в Германии и Франции несколько выше, чем в США, подобное положение вполне компенсируется тем, что и степень сокращения их численности в европейских странах в 70-е — 90-е годы оказалась значительно выше, чем в Соединенных Штатах¹²³.

Следует, однако, отметить, что сам по себе факт снижения численности занятых в материальном производстве не позволяет понять всего масштаба происходящих перемен. Более содержательным оказывается изучение того, каким образом и в какой степени «переход от Второй волны развития производства к Третьей, более прогрессивной, сокращает… количество рабочих, имеющихдело с материальными объектами»¹²⁴, и, следовательно, анализ данных, позволяющих вычленить категорию работников, занятых непосредственно в производственных операциях.

В начале 80-х годов Д.Бэрч из Массачусетского технологичес кого института на основании проведенных расчетов определил, что доля таких работников в США не превышала 12%¹²⁵; десять лет спустя Т.Сакайя исчислил данный показатель для США в значении менее 10%, а для Японии около 12%¹²⁶, отметив при этом, что число подобных работников снижается в зависимости от размера компании: по его данным, «на производственных предприятиях с числом работников 100 и более 60,2% персонала заняты непосредственно в материальном производстве, тогда как в компаниях с числом работников более 1000 подобное соотношение снижается до 54,9%»¹²⁷. Нельзя при этом не отметить, что если в США вытеснение работников из материального производства в 90-е годы идет относительно медленно, то в Японии оно принимает исключитель но радикальные формы: занятость в промышленности, оцененная П.Дракером на уровне около 30% общего числа работающих в середине 90-х годов, должна, согласно прогнозам, снизиться к 2000 году почти в два раза¹²⁸. В результате в непосредственном производстве может оказаться занято менее 5% всего населения страны.

Однако существуют и веские контрдоводы. Авторы, соревнующиеся в обосновании максимально низкого числа работников, занятых непосредственно в производственных операциях, забывают, что сама подобная категория свойственна не только вторичному сектору хозяйства. В сфере производства услуг также имеются люди, не столько вовлеченные в процесс непосредственного оказания услуг, сколько занятые созданием для него известных материальных предпосылок. И если в 90-е годы сложилось понимание того, что лишь половина промышленных рабочих обслуживают непосредственно производственные операции, то еще в середине 70-х Дж.Гершуни отметил идентичную картину, сложившуюся в третичном секторе, указывая, что в условиях, когда «примерно половина общего объема занятости обеспечивалась третичным сектором, менее четверти — 23,1% — приходилось на сферу потребительских услуг»¹²⁹. Между тем сегодня половина рабочейсилы третичного сектора количественно соответствует общему объему занятости в обрабатывающей промышленности.

Следует отметить, что проблема перехода от хозяйства, ориентированного на создание материальных благ, к хозяйству, лицо которого определяется производством услуг, имеет и обратную сторону, анализируемую гораздо реже.

Рост занятости в третичном секторе не означает, что сфера материального производства переживает заметный упадок; справедливо скорее обратное. Научно-технический прогресс и информатизация, активно проникая в традиционные отрасли, приводят не только к тому, что многие страны в последние десятилетия активно наращивают производство материальных благ, не увеличивая при этом потребления энергии и сырья¹³⁰, но и к тому, что данный рост происходит также и без привлечения дополнитель ной рабочей силы. В конце 80-х годов доля американского промышленного производства, соответствовавшая его общему объему 1973 года, обеспечивалась лишь 40% того количества рабочих, которое было реально вовлечено в производство накануне нефтяного кризиса; примером подобных же процессов может служить развитие компании «Юнайтед стейтс стил», где в 1980 году в сталелитейном производстве было занято 120 тыс. человек: через десять лет это число сократилось в десять раз при прежнем объеме вы-плавки стали, что было достигнуто за счет семикратного роста производительности физического труда в сталелитейной промышленности¹³¹. Данный пример не единичен; согласно статистичес ким данным, количество занятых в крупнейших американских компаниях, входящих в список Fоrtune 500, между 1974 и 1996 годами сократилось на 24%, в то время как общая занятость в народном хозяйстве за тот же период выросла на 43%¹³². В связи с быстрым ростом занятости в тех отраслях, которые могут быть отнесены к постиндустриальным¹³³, хорошо заметны тенденции к упадку и депопуляции традиционных промышленных центров. Так, Сент-Луис и Детройт за послевоенные годы потеряли от 20 до 40% населения, тогда как Атланта и Денвер выросли в два, а Хьюстон — в четыре раза¹³⁴. Все эти данные лишь подтверждают наличие ситуации, в которой материальное «производство становитсявсе более независимым от рабочей силы»¹³⁵, причем эти тенденции оказываются весьма устойчивыми. Как отмечает П.Дракер, в ближайшие годы, «если не наступит тяжелый кризис, промышленное производство в США останется на уровне 23% валового национального продукта, т. е. удвоится на протяжении последующих 10—15 лет. За этот же период количество его работников, вероятно, сократится до 12% общего объема занятости»¹³⁶. Таким образом, сервисной современная экономика является в большей мере по числу занятых в третичном секторе, нежели по доле создаваемого в ней общественного продукта.

За этими цифрами стоит еще один значимый процесс, требующий подробного рассмотрения. Конечно, темпы развития сферы услуг сами по себе впечатляют. Если ВВП США за последние 35 лет вырос в 11,9 раза, то соответствующие показатели для всех отраслей материального производства, складского хозяйства и торговли располагаются по одну сторону данного рубежа (сельское хозяйство — 5,4 раза, добывающая промышленность — 6,75 раза, обрабатывающая — 7,4 раза, строительство — 9,57 раза, торговля — 11,2 раза), тогда как аналогичные цифры, характеризующие отрасли сферы услуг, — по другую (органы государственного управления — 14,1 раза, коммуникации и связь — 15,43 раза, финансы и страхование — 15,78 раза, бытовые услуги — 24 раза)¹³⁷. Но существует и иное явление, относящееся скорее к проблеме нового качества создаваемых в третичном секторе благ.

Несмотря на то что у занятых в сфере услуг и в производстве информации отмечаются более высокие доходы, чем в материаль ном производстве, более высокая квалификация работников и значительная их удовлетворенность своей деятельностью, традицион ные показатели производительности в третичном секторе оказываются намного ниже, чем в обрабатывающих и особенно добывающих отраслях индустрии. Более того, если в 1960 году выработка ВВП на одного занятого в третичном секторе составляла около 77,5% от выработки промышленного работника, то в 1992 году этот показатель упал до уровня в 69,35%. Таким образом, на этом промежутке сравнительная производительность труда в сфере услуг (включающей также отрасли, производящие информацию и знания) снижалась на 0,35% в год, причем данный процесс имееттенденцию к ускорению: аналогичный показатель для периода с 1980 по 1992 год составляет уже 0,371%¹³⁸.

Динамика соотношения вторичного и третичного секторов, и в первую очередь сокращение доли занятых в материальном производстве, показывает, что современное общество способно использовать все большую часть своего совокупного рабочего времени не для решения задач удовлетворения насущных нужд своих членов, а для обеспечения тех потребностей людей, которые еще совсем недавно не считались первоочередными.

Вторая, не менее важная черта современной трансформации состоит в растущей невоспроизводимости создаваемых как во вторичном, так и в третичном секторе благ. В данном процессе сливаются воедино два проявления растущей «социологизации» производства. С одной стороны, развитие самого производственного процесса во все большей степени зависит от технологического и информационного прогресса, так как он позволяет снижать издержки и делать продукт более конкурентоспособным, а также обеспечивать постоянное обновление продукции, необходимое для выживания компании в современных условиях. С другой стороны, нужно отметить растущее значение спроса, становящегося все более разнообразным и выводящим так называемое «престижное потребление» в ранг одной из важных категорий, определяющих хозяйственное поведение.

Уникальность и невоспроизводимость значительного количества как материальных благ, так и услуг является одной из характерных черт современного хозяйства. Говоря о невоспроизводимости блага или услуги, мы стремимся выделить их из числа продуктов массового производства. Одним из аспектов этого является индивидуальный характер самого блага, другим — специфический тип создающей его деятельности. Как в том, так и в другом случае возникают существенные препятствия для применения к оценке соответствующих благ принципов традиционной экономической теории, к чему мы подробнее обратимся в девятой главе нашей книги. Трудовая теория стоимости останавливается перед тем фактом, что многие блага сегодня не несут в себе ни издержек на воспроизводство, ни труда, сводимого к простому труду; концепции, основанные на трактовках полезности и альтернативных издержек, сталкиваются с трудностями иного рода.

Следует отметить, что важнейшим фактором, обусловливаю щим невоспроизводимость создаваемых благ, услуг и информации,выступает проявляющееся в ходе их производства и потребления субъект-субъектное взаимодействие. Во-первых, создание наукоемкого продукта, не говоря уже об информации, во многом идентично процессу общения его производителя с создателями иных знаний; этот диалог может быть очным или заочным, но именно усвоение информации, полученной другими исследователями, является процессом, тождественным формированию и накоплению нового знания. Во-вторых, потребление как информации, так и продукта ряда отраслей третичного сектора — в частности, образования, здравоохранения, а в еще большей степени сферы культу ры — требует немалых усилий со стороны потребляющего субъекта, и эффект такого потребления может существенно различаться в зависимости от характера человеческого восприятия.

Услуги и продукты, воплощающие в себе субъект-субъектные взаимодействия, оказываются наименее воспроизводимыми и в наибольшей степени выпадают из ряда благ, которым может быть дана традиционная экономическая оценка. Между тем именно их производство является сегодня областью, демонстрирующей наивысшие темпы роста создаваемого в ней ВВП. Так, если с 1980 по 1993 год в США рост ВВП в обрабатывающей промышленности составил в текущих ценах 1,8 раза, то соответствующий показатель в сфере традиционных услуг — в ремонтных работах, гостиничном бизнесе, бытовых и социальных услугах — был выше лишь на 42%, тогда как в бизнес-услугах, образовании и здравоохранении такое превышение составило более чем 1,8 раза, а в производстве информации, юридических услугах, а также в шоу-бизнесе и индустрии развлечений — 2,2 раза¹³⁹.

Все это лишний раз подтверждает тот факт, что массовое производство, управляемое законами, свойственными индустриаль ному обществу, быстро уходит в прошлое. Даже не говоря о том, что труд, применяющийся в традиционных отраслях, становится все более высококвалифицированным, отметим, что «в 1990 году 47,4% работающего населения в США, 45,8% в Соединенном Королевстве, 45,1% во Франции и 40,0% в Западной Германии занимались обработкой информации либо в сфере материального производства, либо в сфере услуг, и число таких работников с тех пор неуклонно растет»¹⁴⁰. Тем самым эконометрическая модель, определяющая предел занятости в информационных отраслях на уровне 50%¹⁴¹, может быть опровергнута уже в ближайшие годы.

Третьей чертой современной экономической системы является радикальное изменение организационной структуры, происходящее на фоне становления постиндустриального производства уникальных благ и услуг.

Направление подобной реструктуризации хорошо описано О.Тоффлером, отмечающим, что главная современная трансформация связана с переходом от традиционных материальных ценностей к выходящим на первое место человеческим потребнос тям¹⁴², рассматриваемым во всем их многообразии. Особый драматизм происходящим изменениям придает то, что работники интеллектуального труда (knowledge workers) стремятся к профессиональной автономности и независимости. Они «являются не фермерами, не рабочими, не бизнесменами, а членами организаций. Они — не пролетарии и не считают, что их эксплуатируют как класс. Место их работы — будь то частная компания, больница или университет — никак не сказывается на их cтатусе… Работники интеллектуального труда не меняют своего экономического или социального положения — они меняют место работы»¹⁴³. Именно тот факт, что все большее количество людей предпочитают «сотрудничать с компанией, например обрабатывать для нее информацию, чем работать на компанию в качестве служащих»¹⁴⁴, и определяет невиданный бум, переживаемый сегодня мелкими формами бизнеса, а также развитие индивидуальной занятости (self-employment). К 1995 году в США было создано около 20,7 млн. семейных предприятий на дому¹⁴⁵, подавляющая часть которых относилась к наиболее высокотехнологичным отраслям производства. В странах Европы рост индивидуальной занятости отмечает ся с середины 60-х годов; так, в Германии только между 1973 и 1980 годами она возросла в 1,5 раза¹⁴⁶. Как следствие, позиции ведущих национальных производителей уже не являются столь мощными, как ранее; доля 500 крупнейших американских компаний в ВНП, составлявшая в 1970 году 20%, сегодня сократилась до 10%, а экспорт в 1996 году на 50% был представлен продукцией фирм, в которых занято 19 и менее работников, и только на 7% — продукцией компаний, применяющих труд более 500 человек¹⁴⁷.

В значительной мере все эти данные иллюстрируют развитие производства уникальных и невоспроизводимых благ, но в то жевремя они отражают и новую организационную тенденцию, с которой приходится считаться современным корпорациям. Понимание того, что компании, в которых не разделены собственность и участие, деятельность и контроль над ней, где существуют большие возможности для проявления ответственности и обеспечения саморазвития работников¹⁴⁸, получают в современных условиях важные преимущества, вынуждает лидеров крупных корпораций основывать систему управления не на привычном иерархическом принципе, а на широком участии как менеджеров, так и «рядовых» работников в процессах принятия решений и изменения политики компании¹⁴⁹. Последствия этих изменений для крупных корпораций далеко не однозначны. Повышая их эффективность, подобная система в то же время развивает в работниках дух экспериментаторства и риска, и в тех странах, где существуют сильные традиции индивидуализма и отсутствуют ярко выраженные патерналистские принципы, это зачастую приводит к выделению новых исследовательских и производственных структур, начинающих самостоятельную жизнь и нередко становящихся опасными конкурентами материнской компании.

Формы и направления развития современного производства являются, если так можно сказать, наиболее отдаленными и опосредованными предпосылками развития творческой активности. Отражая естественную хозяйственную эволюцию, они подчеркива ют роль и значение современных видов деятельности для ее прогрессивного развертывания. Рефлектируя элементы креативности, пробуждающиеся сегодня в людях в массовом масштабе, новые производственные структуры выступают залогом становления творческой деятельности как основной характерной черты постэкономического строя. Уже на этом уровне исследования можно заметить, что в современных хозяйственных системах фактически не существует возможности того разделения «вещественных» и «личностных» факторов производства, которое часто предприни малось в условиях экономизированного общества. Именно стирание этой грани и является тем фактором активизации творческой деятельности, который в полной мере обеспечивается новыми формами производства.

Подводя некоторые промежуточные итоги нашего анализа, отметим следующее.

Во-первых, несмотря на все существующие контртенденции, значительная часть совокупной рабочей силы перемещается в об-ласти хозяйства, основным видом деятельности в которых выступа-ет не непосредственное взаимодействие человека с вещественны ми элементами природы, а доведение конечного продукта до потребителя. Так, доля услуг в общем потреблении домашних хозяйств в Японии и США достигла 50% еще в начале 80-х годов¹⁵⁰ и продолжает сохранять устойчивую тенденцию к росту. Не утверждая, что работа в близких к материальному производству подотраслях сферы услуг является более творческой, нежели непосредственно в нем самом, отметим, что сдвиги в распределении рабочей силы знаменуют уменьшающуюся зависимость людей от деятельности, обусловленной прямой материальной необходимо стью. Тот факт, что общество способно направлять все большее количество своей рабочей силы в отрасли, «которые не производят благ (which manufactured nothing)»¹⁵¹, в сферу, где показатели традиционной производительности заведомо ниже, чем в первичных отраслях, показывает, что степень давления на человека необходимости, вызвавшей к жизни основные институты экономичес кого общества, снижается.

Во-вторых, создание невоспроизводимых благ и услуг расширяет возможности индивида и требует развития его новых способностей не только в сфере производства, но и в сфере потребления. Феномен «прозьюмера», о котором говорит О.Тоффлер¹⁵², не исчерпывается лишь стиранием границы между рабочим и свободным временем; в сегодняшнем мире происходит и более системная трансформация, заключающаяся прежде всего в возникнове нии значительного сектора, в котором производство благ неотделимо от потребления других субъективированных условий производства, а усвоение производимой информации требует активной и деятельной позиции потребителя, его самостоятельных и весьма нетрадиционных усилий. Таким образом, возникают и расширяются прецеденты субъект-субъектного взаимодействия, служащего важнейшей предпосылкой творчества на личностном уровне. Развитие креативных сил человека проявляется и в процессе производства, где его стремление к самореализации и самосовершен ствованию радикально преобразовывает традиционные формы хозяйственных организаций.

В-третьих, современные тенденции в развитии материально го производства, а также формирующиеся новые предпочтения и ориентиры производителей приводят к тому, что во всех развитых странах наблюдается радикальный отход от традиционных форм хозяйственной организации, экспансия мелкого производства и развитие индивидуальной занятости. Эти явления отличаются как от изменения структуры занятости, являющегося отдаленным «сигналом», свидетельствующим о возможностях экспансии творческой активности, так и от роста субъект-субъектных взаимодействий как наиболее очевидной формы «материализации» творчества, и оказываются первым примером проявления творческой деятельности, изменяющей основы современной социальной структуры. Поэтому более подробный его анализ будет проведен несколько позже, при исследовании форм воплощения творческой активности и характера ее воздействия на совершенствование современных социальных отношений и процессов.

Сейчас же следует обратиться к оценке второй группы предпосылок развития творческой деятельности, к процессам, знаменующим собой формирование личности человека как субъекта творчества.

Рост человеческих возможностей: субъективная составляющая предпосылок творчества

Cовременное хозяйство с каждым годом обнаруживает все большую зависимость от креативного потенциала человека. Творчество становится абсолютно необходимым как для развития самого процесса производства, так и для адекватного усвоения его результатов. Поэтому важной предпосылкой экспансии творчества является обеспечение условий, способствующих адекватному удовлетворению возникающего на него спроса. Обратим поэтому внимание на несколько немаловажных обстоятельств.

Во-первых, хотя прецеденты творческой деятельности существовали на всех этапах прогресса, и история изобилует тому яркими примерами, становление ее как активности, способной противостоять экономическим закономерностям в масштабах всего общества, возможно только тогда, когда социум в целом и большинство его членов в отдельности достигают уровня благосостояния, достаточного для формирования иной системы ценностей, определяющей иерархию предпочтений человека.

Во-вторых, общество должно быть готово не только признавать стремление индивидов к развитию своих способностей, но и допускать в качестве новой базовой ценности современного социума адекватную творческой активности степень свободы. Как пишет по этому поводу О.Тоффлер, «люди старшего и среднего возраста все еще замкнуты в рамках образа жизни, почти не дающего им свободы выбора. У молодого поколения — поколения будущего — свобода выбора поистине безгранична. Новое общество, находящеесяныне в стадии формирования, создаст питательную среду для возникновения мозаичной картины быстро сменяющих друг друга стилей жизни»¹⁵³.

В-третьих, важнейшей составляющей жизни современного человека становится постоянное усвоение и генерирование информации. Формирующееся сегодня общество является скорее не обществом профессионалов (совершенно прав Ф.Вебстер, отмечая, что «рост числа профессионалов, каким бы впечатляющим он ни был, не может служить достаточно веским основанием для вывода о наступлении новой эпохи»¹⁵⁴), но обществом инноваторов. Это обстоятельство становится сегодня наиболее принципиальным, и развитие тенденций, связанных с формированием новой страты, ориентированной на потребление и производство знаний, существенно влияет на современные процессы как на психологичес ком, так и на социальном уровне.

Приступая к оценке материального благосостояния как фактора становления новой мотивационной структуры деятельности, отметим несколько важных моментов.

Необходимо со всей категоричностью указать, что между степенью благосостояния и уровнем творческой активности не существует однозначной зависимости. Творческая деятельность представляет собой феномен гораздо более сложный, нежели простая реакция человека на достижение определенного уровня богатства. Последнее, безусловно, способствует зарождению неэкономичес ких ценностей¹⁵⁵, но стать единственной или даже основной причиной развертывания творческой деятельности оно не способно. Некая, причем достаточно жесткая, корреляция может быть установлена скорее между экономическими успехами нации и относительно абстрактным понятием «удовлетворенность жизнью»¹⁵⁶, но к творчеству это не имеет прямого отношения.

Более корректно исследовать преимущественно материальный или преимущественно нематериальный характер мотивации деятельности. Такой подход особенно ярко выявляет, что прямой зависимости между уровнем благосостояния и превалированием «постматериалистических ценностей» не существует, а в кругу наиболее обеспеченных членов общества материалистические ценности и устремления преобладают даже в большей степени, чем в других социальных группах¹⁵⁷. Между тем прикладные социо-логические исследования свидетельствуют, что носителями новых ценностей являются в основном представители молодого поколения, вступившие в самостоятельную жизнь в 70-е — 80-е годы. Они отличаются не столько очевидным достатком, сколько высоким уровнем образованности и стремлением к деятельности, обеспечивающей им общественное признание. Основной вывод в связи с этим хотя и звучит несколько неожиданно, но кажется нам абсолютно справедливым: «по самой природе вещей, постматериалис тами становятся чаще всего те, кто с рождения пользуются всеми материальными благами, чем в значительной степени объясняется их приход к постматериализму»¹⁵⁸; люди же, с юности стремивши еся добиться экономического успеха, впоследствии гораздо реже усваивают творческие модели поведения и становятся носителями постматериалистических идеалов. В связи с этим нельзя не отметить, что переход к новым ценностным ориентирам может быть лишь постепенным. В силу того, что «будучи однажды выбранными, ценности меняются очень редко»¹⁵⁹, широкое распространение новых предпочтений становится возможным только как следствие вытеснения нынешним молодым и активным поколением прежнего. Оценивая экспансию современных ценностей на протяжении 80-х годов, Р.Ингельгарт подчеркивает, что «постматериализм получил значительное развитие, но эта тенденция прокладывает себе дорогу в той мере, в какой старое поколение замещается новым (курсив мой. — В.И.)»¹⁶⁰.

Таким образом, материальное благосостояние, способствуя распространению постэкономических императивов, не может быть жестко обозначено в качестве одной из его причин, оставаясь скорее пусть и важной, но лишь предпосылкой следования таким императивам. Более существенными представляются два других обстоятельства, рассматриваемых ниже.

Мы вновь должны подчеркнуть, что важнейшим фактором прогресса современного общества становится уже не только допускаемая, но в значительной мере приветствуемая и даже культивируемая хозяйственная и социальная свобода. Являясь проявлением той «социологизированности», о которой говорилось ранее, она становится как условием, так и результатом хозяйственного прогресса. На наш взгляд, невозможно проследить жесткую причинно-следственную связь между развитием современных социальных институтов, становлением нового типа общественных ценностей и экономическим прогрессом: эти процессы исключитель но тесно переплетены, и сегодня все больше кажется, что именноразвитие личности выступает главной движущей силой хозяйствен ной эволюции. В этом контексте характерно предпринимаемое А.Туреном разделение понятий развития и модернизации, подчеркиваю щее даже на терминологическом уровне, что сегодня без соответствующего роста свободы любой хозяйственный прогресс остается лишь модернизацией, не становясь собственно развитием¹⁶¹.

Значение свободы огромно. В ней наиболее полно воплощает ся стремление к самореализации и самосовершенствованию¹⁶², являющееся одним из фундаментальных признаков постиндустри ального строя. Именно свобода в полной мере конституирует важнейшие черты современного общества¹⁶³, поскольку без нее невозможно создание и распространение информации и знаний, которые в сегодняшних условиях становятся не только и не столько «самым демократичным источником власти»¹⁶⁴, сколько основным условием производства. Как отмечает О.Тоффлер, «все экономические системы зиждутся на основе знаний, все коммерческие предприятия зависят от этого производственного ресурса… При анализе хозяйственных факторов экономисты и менеджеры обычно делают упор на капитал, рабочую силу и землю, игнорируя знания, хотя этот ресурс, частично оплаченный, а частично используемый бесплатно, является в настоящее время важнейшим из всех»¹⁶⁵.

Чем большее значение приобретают для современного хозяйства знания, тем более четким оказывается понимание того, что в их основе лежит индивидуальная творческая деятельность, деятельность, порожденная свободой, выражающаяся в свободе и развивающая свободу. Развитие современных технологий радикальным образом разрушает многие барьеры, делая человека свободным от привычных форм общения, преодолевая традиционные ограничения пространства и времени¹⁶⁶. Эта своеобразная деструкция прежних форм человеческого сообщества не может рассматриваться, как это нередко делается, в качестве отрицательного явления, поскольку именно она дает возможность быстрого совершенствова ния и развития наиболее сложных и наиболее важных для современного общества индивидуальных навыков и способностей. П.Дракер подчеркивает: «новшества не могут создаваться кол-лективно… Удачливые новаторы создают группы, но сами в них не работают, предпочитая творить в одиночку»¹⁶⁷. Последнее обстоятельство обусловливает как то, что «новой обязанностью социума является материальное вознаграждение инициативы индивида»¹⁶⁸, так и то, что «общество должно в большей степени ценить и уважать индивидуального предпринимателя, который начинает собственное дело, нежели человека, всецело принадлежащего какой-либо организации»¹⁶⁹.

Знания всегда раскрепощали человека, и прогресс науки представляет собой один из тех немногих процессов, который не прерывался на протяжении всех этапов и эпох истории человечества. Однако изменения, привносимые в современный мир информацион ной революцией, становлением новой личности и быстрым прогрессом материального производства, позволяют сегодня применять знания преимущественно не к совершенствованию орудий труда, что в свое время вызвало промышленную революцию, и даже не к деятельности и ее организации, что стало причиной развертыва ния революции в производительности труда в начале нашего столетия, а к самим знаниям, в их качестве основного и самодостаточного производственного фактора¹⁷⁰.

Когда знания стали самостоятельной силой, наука в полной мере доказала свою мощь в преобразовании природы, а владение информацией оказалось признанным условием достойного положения человека в обществе, возникла новая социальная реальность. В свое время Г.Честертон, рассуждая о традиции европейской философии, отмечал определенную утрату ею преемственно сти в период становления основ современного общества. «Именно тогда, — писал он, — была утеряна или нетерпеливо оборвана длинная тонкая нить, тянувшаяся из далекой древности; нить этого необыкновенного увлечения, свойственного только человеку — размышления (курсив мой. — В.И.)»¹⁷¹. Это стремление к мышлению было позднее радикально заменено стремлением к постижению информации, столь свойственным европейской науке XVIII—XIX веков с ее экспериментальным характером и широкими обобщениями. Сегодняшний переход, на наш взгляд, знаменует собой преодоление ограниченности этого последнего и переход к приобретению опыта, основанного на собственной практике. Различия же между информацией и опытом не менее значительны, чем различия между знаниями, сохраненными на информационных носите-лях, и знаниями, воплощенными в сознании самих людей¹⁷², знаниями как источником понимания мира и как условием его изменения в ходе повседневной деятельности человека. Вполне симптоматично поэтому, что именно на данном этапе и началась гигантская революция в образовании, радикально изменившая облик современной цивилизации.

Стремление к образованию и знаниям как основным социальным приоритетам наиболее ярко проявилось после завершения Второй мировой войны¹⁷³. Рассматривая данный процесс на примере США, можно видеть, что если в весьма благополучные времена, предшествующие Великой депрессии, на сто работников приходилось только три выпускника колледжа, то в середине 50-х годов их число увеличилось до восемнадцати¹⁷⁴; доля управленческо го персонала на предприятиях возросла с 4% в 1940 году до 14% в 1990¹⁷⁵; количество ученых и персонала научно-исследовательских учреждений выросло более чем в десять раз только с начала 30-х по середину 60-х годов¹⁷⁶. Период, непосредственно следовавший за окончанием Второй мировой войны, был временем наивысших количественных показателей, характеризующих прогресс образовательной сферы и научных исследований. Все авторы исследова ний по теории постиндустриального общества отмечали этот бум как один из фундаментальных признаков рождения новой социальной структуры. Достаточно обратить внимание хотя бы на то, что почти четверть известной работы Д.Белла¹⁷⁷ посвящена анализу распространения знаний в американском обществе и сопутствующим ему процессам.

В результате многие поспешили заявить, что фундаменталь ное классовое противоречие, о котором говорил К.Маркс, — свойственный капиталистическому обществу конфликт буржуазии и пролетариата, — уже преодолено и вполне можно считать, что «того рабочего класса, который описан в «Капитале» Маркса, больше не существует»¹⁷⁸. Различия в формулировках, применяемых сегодня разными авторами¹⁷⁹, не изменяют кардиналь-ным образом их подхода к осмыслению данной проблемы. Рассматривая знание в качестве основного производственного ресурса современного общества, О.Тоффлер вводит понятие «когнитариата» как новой социальной группы, способной заменить традиционный рабочий класс, и утверждает, что «по мере развития экономики символов и знаков пролетариат становится когнитари атом»¹⁸⁰. Однако, на наш взгляд, не следует недооценивать и тех проблем, которые неизбежно следуют за подобной трансформа цией.

Во-первых, быстрый рост образования и совершенствования рабочей силы имеет свой предел. Хотя сегодня большинство стран — как наиболее развитые державы, так и государства, следующие по пути «догоняющего» развития, — испытывают явный недостаток в квалифицированных кадрах, развитие образования не удовлетворяет потребности хозяйства, не говоря уже о том, что некоторая часть населения остается вне процессов информационной революции. Так, несмотря на то что в США в середине 90-х годов 12,5 млн. молодых американцев «после окончания средней школы учились в высших учебных заведениях»¹⁸¹, около 20% населения по-прежнему имеют образование от четырех до шести классов, причем доля низкообразованного населения остается стабильной с начала нашего столетия¹⁸². Аналогичная ситуация наблюдается и в быстро развивающихся странах Азии, где число студентов возрастает на 15—20% в течение каждых пяти лет, но и этого количества выпускников по-прежнему не хватает для стремительно развивающе гося производства¹⁸³; в то же время значительное число граждан этих стран имеют лишь самое примитивное образование.

Во-вторых, возникает новое социальное расслоение, которое сегодня может быть наиболее резко отмечено на примере противостояния развитых индустриальных стран и «третьего мира». Обычно, когда подчеркивают нарастающий разрыв между богатыми и бедными регионами планеты, говорят о том, что в развивающихся странах, где сосредоточено около ³/₄ населения Земли, производится лишь 25—30% мировой промышленной продукции. Между тем это далеко не так страшно, как то, что страны, представляющие 75% человечества, обладают сегодня лишь 3% мирового научного потенциала¹⁸⁴. Поэтому в глобальном масштабебыстрый, но неравномерный хозяйственный и социальный прогресс постиндустриальных наций может быть сопряжен с серьезными негативными процессами.

В-третьих, растущее обособление страт и социальных групп, представители которых являются носителями знаний и информации, становится все более заметным не только в мировом масштабе, но и внутри каждой из развитых стран. В последние годы все чаще отмечается, что наряду с развитием личности и экспансией творческой активности быстрый рост интеллектуального потенциала работников и превращение пролетариата в когнитариат порождают новый тип социального конфликта. Как подчеркивает Р.Ингельгарт, «неэкономические ценности занимают все более важное место в программах национального развития и создают новую ось политической поляризации, лежащей в плоскости материализма и постматериализма и отражающей конфликт между фундаментально различными мировоззрениями»¹⁸⁵. Это же, только в других формулировках, отмечает и П.Дракер. «Центр тяжести в производстве, особенно в обрабатывающей промышленности, — пишет он, — перемещается с работников физического труда к работникам умственного. В ходе этого создается гораздо больше рабочих мест для представителей среднего класса, чем имелось ранее. В целом данный процесс сравним по своему положитель ному значению с созданием высокооплачиваемых рабочих мест для производственных рабочих в течение последнего столетия. Иными словами, он не создает экономической (курсив мой. — В.И.) проблемы, не чреват «отчуждением» и новой «классовой войной». Все большее количество людей из рабочей среды обучаются достаточно долго, чтобы стать работниками умственного труда. Тех же, кто этого не делает, их более удачливые коллеги считают «неудачниками», «ущербными», «гражданами второго сорта» и вообще «нижестоящими». Речь идет уже не о деньгах. Речь идет о собственном достоинстве»¹⁸⁶. Таким образом, хотя проблемы, вызываемые накоплением информации и развитием революции в образовании, не носят чисто экономического характера, они не становятся от этого менее важными; оттого, что люди стремятся войти в новый доминирующий класс в первую очередь не ради повышения благосостояния¹⁸⁷, а ради приобщения к более интересной и насыщенной жизни¹⁸⁸, значение нового социального расслоения не становится менее принципиальным.

Итак, развертывание революции в образовании создает огромные возможности для экспансии творчества, подготавливая широкие социальные слои к восприятию креативных ценностей, а граждан — к реализации себя как творческих личностей. В общем и юелом три фундаментальных процесса — повышение благосостоя ния большинства членов общества и обеспечение условий восприятия вступающим в жизнь человеком элементов постматериалис тических ценностей и неэкономической мотивации; развитие социальной и политической систем в направлении обеспечения все большей свободы самовыражения личности и допущение элементов нетрадиционного поведения как необходимого условия развития индивида; распространение информации среди все более широкого круга людей, развертывание революции в образовании — все это подготавливает современного индивида к творческой деятельности, формирует его как человека постэкономического общества.

Данный процесс неизбежно обусловливает многочисленные противоречия, часть из которых мы попытались отметить. Сами условия становления системы постматериалистических ценностей, инертность человеческого сознания не могут не вызывать то менее, то более заметный, но при этом вряд ли легко преодолимый конфликт между поколениями. Стремление максимизировать проявления личности в условиях демократии не может не сопровождаться активизацией разного рода деструктивных движений, групп и общин, деятельность которых резко диссонирует с основными направлениями социальной эволюции. Распространение знаний и все более четкое формирование класса работников умственного труда несомненно будет сопровождаться новыми социальными конфликтами и воспроизводить расслоение общества, с той лишь разницей, что границы этих страт и принципы их выделения окажутся качественно отличными от тех, которыми привыкла оперировать традиционная социология.

Все это не свидетельствует, на наш взгляд, о том, что последние десятилетия обнаруживают серьезные контртенденции, препятствующие становлению постэкономического общества. Напротив, явления такого рода рассеивают опасные иллюзии о формировании совершенно новой организации человечества, не похожей ни на какую другую.

Следует вновь отметить, что, говоря о постэкономическом обществе, мы говорим о нем именно как об обществе (Gesellschaft), подчеркивая тем самым, что в нем сохраняются сегодня и сохранятся впредь все основные характеристики общества как такового — разделение на социальные группы, конфликт между ними, централизованная организационная структура, служащая для общества неким внутренним стержнем, а также противоречия интересов,хотя последние не будут столь жестко, как это имело место в экономическом обществе, заданы материальными обстоятельствами.

Мы рассматриваем творчество как основной вид деятельности в новом обществе, и оно не является немотивированной деятельно стью, которая асоциальна уже потому, что противоречит основным принципам построения общества, а представляет собой нетрадици онно мотивированную деятельность, свойственную постэкономичес кому состоянию. Между тем любой характер мотивации деятельнос ти в рамках общества отражает ее социальную природу, и в связи с этим творческая деятельность, внутренне свободная по своим предпосылкам и мотивам, не может быть свободной внешне в формах, представляющих опасность для общества в целом. Поддержание равновесия между свободой, скрытой в творческой деятельности в качестве ее источника, и свободой, которую она воплощает в самом своем проявлении, в формах, оптимальных для совершенствова ния общественного целого, представляется важнейшей задачей социальных институтов постэкономической эпохи.

Анализ предпосылок становления творческой деятельности в определенной мере пересекается, как мы показали, и с исследова нием ее развития, и с оценкой ее воздействия на социальные институты и самого человека. В то же время изучение основных форм человеческой активности требует более тщательного рассмотре ния процессов и явлений, выступающих скорее результатами развития отмеченных выше тенденций, нежели их предпосылками.

Поэтому мы начнем наш анализ проявлений творческой деятельности в современных условиях с отдельного производящего индивида, затем оценим более подробно их воздействие на хозяйственные организации и, в заключение, рассмотрим становление новой системы предпочтений на уровне общества в целом.

116 - Cм.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 123, 120.
117 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 78.
118 - См.: Ibid. P. 54.
119 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 26.
120 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. P. 214.
121 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 54.
122 - См.: Bell D. The World and the United States in 2013 // Daedalus. Vol. 116. No 3. P. 8.
123 - См.: Dimbleby J. The Last Governor. Chris Patten and the Handover of Hong Kong. L., 1997. P. 366.
124 - Ibid.
125 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 7, 20.
126 - См.: Rohwer J. Asia Rising. How History’s Biggest Middle Class Will Change the World. L., 1996. Р. 123. * К концу ноября 1997 года рыночная оценка данных компаний не превышала уже 284 млрд. долл., что было связано с резким падением курсовой стоимости акций на азиатских рынках в предшествующие месяцы и девальвацией национальных валют этих стран.
127 - См.: Financial Times FT 500 1997. P. 88.
128 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 850-852.
129 - О социологических и культурологических последствиях данного явления подробнее см.: Callinicos A. Against Postmodernism. A Marxist Critique. Cambridge, 1994. P. 137 и сл.
130 - См.: Garten J. The Big Ten. P. 22.
131 - См.: Bertens H. The Idea of the Postmodern: A History. L.-N.Y., 1995. P. 232-234.
132 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 271.
133 - Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. Р. 127.
134 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. N.Y.-L., 1995. P. 157-158.
135 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 189.
136 - Gore A. Earth in the Balance. P. 183-184, 189.
137 - См.: Thurow L.C. The Future of Capitalism. P. 1.
138 - Подробнее cм.: Jackson T., Marks N. Measuring Sustainable Economic Welfare. Stockholm, 1994.
139 - См.: Daly H.E., Cobb J.B., Jr. For the Common Good. Boston, 1989.
140 - См.: Сobb C., Halstead T., Rowe J. Redefining Progress: The Genuine Progress Indicator, Summary of Data and Methodology. San Francisco, 1995.
141 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 74, 197.
142 - См.: Afheldt H. Wohlstand fьr niemand? Mьnchen, 1994. S. 30-31.
143 - См.: Kuttner R. Everything for Sale: The Virtues and Limits of Market. N.Y., 1997. P. 86.
144 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 279.
145 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
146 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. Managing and Measuring Know- ledge-Based Assets. San Francisco, 1997. P. 116.
147 - См.: Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. Realizing Your Company’s True Value by Finding Its Hidden Roots. N.Y., 1997. P. 2, 34, 2-3.
148 - См.: Morrison I. The Second Curve. Managing the Velocity of Change. L., 1996. P. 62.
149 - Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. P. 5.
150 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 6.
151 - См.: McTaggart J.M., Kontes P.W., Mankins M.C. The Value Imperative. Managing for Superior Shareholder Returns. N.Y., 1994. P. 26-29.
152 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 7.
153 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 528.
154 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. Cambridge (Ma.)-Oxford (UK), 1995. P. 335.
155 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 193.
156 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. October 29. P. 16.
157 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. November 3. P. 9.
158 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.
159 - Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. Oxford, 1993. P. 155.
160 - Norris F. 10 Years on, Lessons of a «оne-Day Sale» // International Herald Tribune. 1997. October 18-19. P. 16.
161 - Wall Street Claws Its Way Back // International Herald Tribune. 1997. October 29. P. 1. *>162 - Cм.: Kadlec D. Wall Street’s Doomsday Scenario // Time. 1997. August 11. P. 28.
163 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.
164 - См.: Ip G. Smaller Shares Loom Larger on Wall Street // Wall Street Journal Europe. 1997. October 2. P. 16.
165 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1995. Wash., 1996. P. 451.
166 - Baudrillard J. The Transparency of Evil. Essays on Extreme Phenomena. L.-N.Y., 1993. P. 26.
167 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 317.
168 - См.: Garten J.E. The Big Ten. P. 131.
169 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 23, 245.
170 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 2.
171 - Harvey D. The Condition of Postmodernity. P. 194.
172 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 160.
173 - См.: Smart B. Modern Conditions, Postmodern Controversies. L.-N.Y., 1992. P. 39.
174 - См.: Boyle J. Shamans, Software and Spleens: Law and the Construction of the Information Society. Cambridge (Ma.)-L., 1996. P. 3.
175 - См.: Baker G. Clinton Holds Out Vision of a «New Economy» for US // Financial Times. 1997. October 28. P. 1. *>См.: Berry J.M. A Federal Surplus in `98 May Be a Mirage, Experts Warn //176 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 330.
177 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 308.
178 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. L., 1994. P. 297.
179 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 213.
180 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. P. 236.
181 - См: Greider W. One World, Ready or Not. P. 285.
182 - Подробнее см.: Englisch A. Der Papst will den Euro und sein eigenes Gelt // Welt am Sonntag. 1997. Juli 6. S. 47.
183 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 2: The Power of Identity. Malden (Ma.)-Oxford (UK), 1997. P. 366.
3 - Подробнее cм.: Иноземцев В.Л. Постэкономическая революция: теоретическая конструкция или историческая реальность? // Вестник Российской Академии наук. 1997. Т. 67. № 8. С. 711-719.
184 - См.: Brzezinski Zb. Out of Control. P. 104.
185 - См.: Forester T. Silicon Samurai. P. 15_16.
186 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 297.
187 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 73.
188 - См.: Bernstein R., Munro R.H. The Coming Conflict with China. N.Y., 1997. P. 131-132.

Глава восьмая. Формы проявления творчества в современном обществе

Сегодня творчество не противостоит труду столь непосредственно, как услуги противостоят продуктам материального производства. В нынешних условиях элементы творчества (creativity) и труда (labour) тесно слиты в продуктивной деятельности (work); разорвать это противоречивое единство фактически невозможно, и поэтому мы вынуждены акцентировать внимание на становлении определенных черт creativity в рамках современной work. Между тем, так как последняя представляет собой процесс, субъектами которого выступают отдельные индивиды, общности людей и весь социум в целом, формирующиеся элементы творчества не могут быть проанализированы иначе, чем через их объективные проявления на различных уровнях социальной структуры.

Рассматривая формы проявления творческой деятельности, мы основываемся на том, что если формирование ее предпосылок было обусловлено прежде всего развитием социального целого, то реализация такой деятельности начинается с изменения целей и характера поведения cоставляющих его индивидов. В любой сфере человечес кой деятельности творчество выступает прежде всего как индивидуальный процесс; порождаемое стремлением людей к самореализации, оно приводит к формированию более совершенной личности исключительно благодаря ее собственным усилиям. Такая автономность творческого субъекта не есть нечто абсолютное; существуя в рамках организаций и общества, человек постоянно вступает в определенные отношения со своими контрагентами, и интерперсональный характер творчества столь же существенно характеризует этот вид человеческой активности, как и ее внутренние предпосылки. Между тем формирование элементов творческой деятельности происходит лишь как рефлексия социальных процессов в конкретном человеке.

Поэтому ниже мы попытаемся реконструировать процесс формирования творческой деятельности на уровне отдельного субъекта и оценить его воздействие на современное хозяйство; далее мы обратимся к творческой деятельности на уровне экономической организации — производственной фирмы или компании; и, наконец, в завершение рассмотрим вопрос о реализации элементов творчества на уровне социума в целом, о формировании новых общественных связей и институтов.

Элементы творчества и индивидуальное поведение

До недавних пор утверждение об исключительной роли человека в процессе производства основывалось на рассмотрении его в качестве воплощения способности к труду, как совокупности знаний и навыков, обозначавшихся понятием «рабочая сила». В современной ситуации человек продолжает оставаться важнейшим фактором социального прогресса, но уже как творческая личность, обладающая качествами, ранее казавшимися не имеющими к хозяйственным закономерностям никакого отношения.

Признавая знания основным производственным ресурсом, исследователи в последние годы все чаще приходят к выводу, что в сегодняшних условиях экспансия информационной экономики, определяющая лицо меняющегося социума, обусловлена целым рядом человеческих качеств, достаточно полно сформировавшихся на грани тысячелетий¹⁸⁹. Развитие творческой деятельности, основанной на внутренней неэкономической мотивации и имеющей ярко выраженный интерперсональный характер, приводит к тому, что на хозяйственный прогресс влияют не только и не столько информация и знания, сколько сам характер восприятия человеком мира, его отношение к себе, к себе подобным и внешней среде¹⁹⁰. На первое место выходит уже не информация, а воображение¹⁹¹; возникает ситуация, когда «деньги и власть не могут ни купить, ни создать волевым решением солидарность и смысл»¹⁹², значение которых сегодня трудно переоценить, а формирующаяся как на уровне производственных корпораций и локальных общностей, так

и на уровне всего социума система убеждений становится не менее важной, чем система хозяйственного управления¹⁹³.

Взаимодействие людей как целостных личностей, а не как простых элементов производственной системы становится основой основ функционирования социального целого; по словам Дж.Робертсона, «экономика XXI века должна систематически воспитывать в людях уверенность в своих силах и способность к самосовер шенствованию. Первая не означает самодостаточность и эгоистичную изоляцию. Она предполагает способность к свободному сотрудничеству с другими людьми. Вторая включает в себя развитие новых способностей в условиях участия в совместной деятельности»¹⁹⁴. В результате возникает ситуация, когда новые продукты и услуги создаются новой информацией и новыми работниками, а не появляются в результате освоения оригинальных технологий и производственных процессов, как еще несколько десятилетий назад; сегодня, говоря, что «продукты и технологии становятся все более «новыми», мы подразумеваем в первую очередь, что работники тоже новые, и им все представляется новым — и система, и коллеги, и поставленные перед ними задачи»¹⁹⁵.

Творчество, как мы уже отмечали, всегда представляет собой прежде всего индивидуальный процесс. Порождаемое внутренни ми мотивами, стремлением личности к самосовершенствованию и самореализации, оно социально по своей природе, но индивидуально по своему характеру. Разумеется, это разграничение весьма условно, так как любое проявление творчества неизбежно воздействует на социальные связи и институты, равно как и любое развитие последних так или иначе отражается на возможностях и перспективах творческой деятельности. Однако мы полагаем, что в нашем анализе разделение личностных и социальных сторон творчества допустимо и целесообразно.

Наиболее принципиальные проявления творческой деятельно сти мы видим в становлении новых стереотипов поведения человека, внутренней мотивации как основном факторе, определяю щем действия людей, в росте самостоятельности и автономиза ции современных работников, иногда выражающихся в индивидуализме, и, что может быть представлено как некая противоположная последнему процессу тенденция, в формировании новых типов коллективов и общностей, способствующих развитию способностей и талантов и объединяющих творческие личности образом, не приводящим к их унификации.

Преодоление ценностей, свойственных индустриальному обществу, становление новой системы стимулов и мотивов деятельно сти — это наиболее общая и легко констатируемая черта, привносимая развитием творческой активности в современные хозяйственные отношения¹⁹⁶.

Данный процесс в значительной степени обусловлен прогрессом материального производства. Сегодня, когда «беспрецедентно большая доля жителей западных стран выросла в условиях исключительной экономической стабильности»¹⁹⁷ и в силу этого избавлена от прямого давления примитивных материальных потребнос тей, творческая деятельность получает предельно широкие возможности для своего проявления. Фактически она формируется как результат любого развития современного хозяйства, приводящего «к переходу от экономики, направленной на удовлетворение лишь насущных потребностей плоти, к экономике, отвечающей и бесконечно разнообразным духовным потребностям»¹⁹⁸. Некоторые исследователи отмечают, что проявления творчества, связанные с нарастанием роли внутренних стимулов к деятельности и даже элементов бессознательного, порождены в первую очередь техническими факторами¹⁹⁹, другие склонны подчеркивать значение меняющейся социальной среды, когда work предполагает прежде всего «работу на себя и своими собственными силами»²⁰⁰, и так далее. В определенной мере каждый из авторов прав, ибо творческая деятельность подготавливается всеми сторонами прогресса производства, равно как и проявляется во всех аспектах его развития. В результате все более утверждается понимание того, что личная экономическая заинтересованность, являясь важным побудитель ным мотивом человеческих действий в рамках индустриального общества, может быть использована для объяснения лишь самых простых экономических процессов; при анализе более сложных общественных взаимодействий неизбежны апелляции к мотивам преимущественно неэкономического характера²⁰¹.

Активные дискуссии разворачиваются вокруг терминологичес кого обозначения возникающей ценностной ориентации. Если в 70-е и 80-е годы большинство западных авторов вслед за Р.Ингельгартом²⁰² характеризовали ее как «постматериалистическую»,

отмечая в первую очередь доминирование факторов внутреннего развития личности и интерперсонального взаимодействия над факторами высокой оплаты и социальной защищенности, то несколько позже возникло понятие «экспрессивизм»²⁰³, вобравшее в себя и некоторые другие характеристики новой системы ценностей.

Наиболее же терминологически близка предлагаемому нами подходу позиция О.Тоффлера, рассматривающего складывающи еся принципы мотивации прежде всего как завершенную «пост-экономическую систему ценностей»²⁰⁴. В этом случае подчеркива ется, что таковая преодолевает стандарты экономической эпохи, а не видоизменяет их. Понимание того, что система убеждений состоит как из «экономической», так и из «неэкономической» составляющих, существовало в социологической науке еще с довоенных лет. В 1946 году П.Дракер одним из первых начал их исследование в рамках теории управления, отметив, что «нужды в равной степени выражают экономические и неэкономические потребнос ти и желания»²⁰⁵; в 70-е и 80-е годы неэкономические цели людей также неоднократно подвергались всестороннему анализу²⁰⁶, однако именно О.Тоффлер впервые рассмотрел современные нематериальные мотивы деятельности индивида не как неэкономичес кую составляющую его активности, а как элемент преодоления прежней экономической системы мотивации, как проявление не неэкономических, а постэкономических потребностей.

Все перечисленные понятия представляют собой различные терминологические обозначения одного и того же явления: перехода от реализации в деятельности преимущественно внешних побудительных мотивов к реализации мотивов преимущественно внутренних. О.Тоффлер считает, что последние проявляются в деятельности, которая «содержательна, интересна и полезна для общества»²⁰⁷, другие полагают, что система современной мотивации включает в себя «такие ценности, как творчество, автономность, отсутствие контроля, приоритет самовыражения перед социальным статусом, поиск внутреннего удовлетворения, стремление к новому опыту, тяготение к общности, принятие участия в процессе выработки решений, жажда поиска, близость к природе, совершенствование самого себя и внутренний рост»²⁰⁸. Результатом же является, как правило, констатация имеющего место «перехода

от «трудовой этики» к «жизненной этике», в рамках которой возможность получить образование создает условия для смены деятельности в любом возрасте и позволяет людям полностью использовать свой потенциал в производительной деятельности и на общественном поприще»²⁰⁹.

Активные исследования изменений в структуре человеческих ценностей начались в США и западноевропейских странах вскоре после окончания Второй мировой войны. Именно в конце 50-х — начале 60-х годов, когда хозяйственная жизнь в полной мере адаптировалась к мирным условиям, доминирующее положение экономических и материальных факторов в системе мотивации, ранее незыблемое, стало вызывать все больше сомнений. Причиной тому стали несколько обстоятельств.

Во-первых, в рамках самого индустриального производства и близких к нему по характеру производственных операций под-отраслях третичного сектора материальные потребности большинства работников оказались удовлетворенными на уровне, в целом соответствующем их пожеланиям, и простая прибавка к заработной плате стала значить меньше, чем возможность располагать свободным временем или делать свою активность более разнообраз ной. Новые стремления работников были сформулированы в известном императиве А.Маслоу, гласящем: «Человек должен быть тем, чем он может быть; он должен соответствовать своей внутренней природе»²¹⁰. Последнее предполагает прежде всего стремление человека к максимальному удовлетворению своих интересов как субъекта потребления и как свободной личности; с 60-х годов фиксируется рост значения досуга и возможностей самореализа ции вне рамок производства: к началу 90-х годов более 55% американских служащих предпочитали отказаться от повышения по служебной лестнице, если таковое было связано с сокращением свободного времени, которое они могут проводить в кругу семьи, и фактически все работники были готовы на почти 5-%-ное сокращение оплаты, если бы оно компенсировалось ростом свободного времени²¹¹. Однако самореализация за пределами производствен ного процесса всегда страдает известной ограниченностью, так как профессиональная активность любого работника остается основным содержанием его жизни и должна быть в первую очередь усовершенствована с учетом изменившихся ценностей.

Во-вторых, внутренне мотивированная деятельность стала обнаруживаться и в рамках производства. В 60-е и 70-е годы, в эпоху перехода от индустриального общества к постиндустриальному,

факторы самореализации еще не могли доминировать в самом производственном процессе, и поэтому на первые позиции в шкале ценностей вышли элементы социального и коллективного признания тех или иных достижений работника. Таковое не обязательно должно было сопровождаться повышением оплаты или продвижени ем по служебной лестнице; возрастающий авторитет человека и его влияние на происходящие в организации процессы, как правило, совпадали по времени с упрощением организационной структуры компаний и уменьшением количества должностных градаций. Как отмечает М.Хэммер, «в организациях, где работают люди интеллектуального труда, звания присваивают очень редко… На протяжении всей своей карьеры сотрудники могут получить от силы одно или два звания, да и те скорее обозначают специальности, чем занимаемые ступеньки служебной лестницы»²¹². Широкая экспансия в полной мере неэкономически мотивированной деятельности в масштабах всего общественного производства началась в 80-е годы, когда в результате информационной революции производство стало освобождаться от рутинных операций, превращаясь в поле приложения творческих способностей работников.

В-третьих, новые возможности для своего развития творческая деятельность получает в рамках расширяющегося под ее же воздействием информационного сектора. Резкий рост престижа образования после Второй мировой войны и формирование нового класса современного общества — работников интеллектуального труда — факторы, основанные первоначально на вполне экономических мотивах, — в 70-е и 80-е годы приобрели самодостаточ ное значение. Если раньше превалировала экономическая оценка знаний, которые хотя и представляют собой нечто большее, нежели обычный товар, тем не менее включались в традиционную систему обмена, в результате чего, по словам Ж.-Ф.Лиотара, «знания в виде информационного товара как незаменимой предпосылки производства [стали] одной из главных, если не самой главной, ставкой во всемирном соперничестве за власть»²¹³ ; если успехи, сопутствовавшие предпринимателям и менеджерам, занятым в наиболее передовых отраслях информационного сектора, обусловливали стремление к знаниям как к фактору, открывающе му блестящие перспективы получения высоких доходов и достойного социального статуса; если работники были готовы отказаться от непосредственного удовлетворения своих материальных потребностей и вкладывать значительные средства в обучение, полагая,

что полученное в колледже образование, затраты на которое в тот период редко превышали 20 тыс. долл. США, «даст возможность дополнительно заработать в среднем 200 тыс. долл. в течение тридцати лет после окончания учебного заведения» и что «не существует другой формы вложения капитала, способной окупить себя в де-сятикратном размере, принося в среднем 30% годового дохода в течение 30 лет»²¹⁴, то в последние десятилетия подтверждается предположение, согласно которому «интеллектуальная деятельность должна быть мотивирована внутренне, а… традиционные поощрительные меры — например, денежные премии — теряют свое значение как побудительные мотивы»²¹⁵.

Именно работники, занятые в информационном секторе хозяйства, науке, образовании, здравоохранении, политике и культуре, составляют социальную группу, наиболее восприимчивую к новым мотивационным факторам²¹⁶. Как отмечал Дж.К.Гэлбрейт, «служение целям нации, государства или общества, стремление максимально использовать возможности, предоставляемые занимаемым положением, для достижения этих целей — таковы единственно приемлемые для них мотивационные факторы»²¹⁷. Распространенность неэкономических целей среди служащих данной категории столь высока, что «работниками интеллектуального труда следовало бы руководить так, как если бы они были добровольца ми»²¹⁸. Иначе говоря, эффективным оказывается общение с ними только как с равными партнерами компании; по справедливому мнению Ч.Хэнди, «сегодня организация не может требовать от своих работников лояльности; напротив, она должна заслужить их лояльность по отношению к себе»²¹⁹.

Экспансия творческой деятельности радикально изменяет и внешние формы поведения людей, что, в частности, отчетливо проявляется в стремлении к автономизации. Этот феномен имеет сегодня исключительное значение по двум причинам: во-первых, он является условием мобилизации творческого потенциала работников, в результате чего ускоряются изменения в производственных технологиях и совершенствуются производимые блага и услуги; во-вторых, рано или поздно наталкиваясь в рамках корпорации на определенные пределы, творческие стремления все чаще служат причиной ухода работников интеллектуального труда из прежних хозяйственных структур.

Отметим, что с ростом доли работников, цели которых связаны с самореализацией и самосовершенствованием, в любой производственной структуре снижаются роль и возможности прежнего централизованного управления²²⁰, и тем самым, «чем более мы превращаемся в глобальное интеллектуальное общество, тем более высоких темпов, а не только масштабов преобразований следует ожидать»²²¹. В соответствии с этим современная корпорация все более и более обретает черты не только и не столько производственной единицы, но прежде всего специфической социальной общности.

Творческие стремления современного работника весьма очевидно проявляются в его желании «сотрудничать с компанией, но не работать на компанию в качестве ее служащего»²²². Как отмечают И.Нонака и Х.Такеучи, «на индивидуальном уровне всем членам организации должна быть дана возможность действовать автономно, насколько это позволяют обстоятельства. Предоставляя работникам большую автономность, организация повышает шансы появления новых возможностей; увеличивается также вероятность того, что у индивидов появится стимул к созданию нового знания»²²³. Превращение интеллекта и знаний в главные ресурсы производственного процесса, обусловливающие все меньшую зависимость работника от системы «фабричного» производства, ведет в конечном счете к деструкции ее основ. Как подчеркивает О.Тоффлер, «по мере перехода от машиноемкой к информацион ноемкой экономике, по мере того, как все больше важных видов деятельности начинает зависеть от индивидуальных услуг и манипуляций с символическими благами, крупные промышленные структуры начинают распадаться»²²⁴.

Данный процесс широко развернулся с начала 70-х годов, когда в западных странах отчетливо обозначились постиндустри альные тенденции. Период «последнего рывка» индустриального общества, последовавший за Великой депрессией, ознаменовался значительным сокращением индивидуальной занятости (self-employment); так, в США ее доля снизилась с 1940 по 1973 год с 20% рабочей силы до 10%, в Германии аналогичные цифры для 1939 и 1970 годов составили 29% и 17%, во Франции для 1946 и 1970 годов — 38% и 21%²²⁵. Именно в эти годы было достигнуто

минимальное значение данного показателя; его рост отмечается различными авторами с 1970²²⁶ или с 1972²²⁷ годов, причем интенсивность такового также оценивается по-разному: от 15_20% за 1970_1984 годы²²⁸ до более чем 25% за период с 1972 по 1983 год²²⁹.

Начало 70-х годов характеризовалось не только быстрым развитием индивидуальной занятости, но и вызванными ею ростом квалификации и мобильности людей. Подавляющее большинство работников, непосредственно не связанных сегодня с крупными корпорациями, представляют сферу услуг или являются производителями информации; так, в Великобритании лишь не более 13% таковых занимаются материальным производством²³⁰. Данный сектор хозяйства может действовать вполне автономно; его работники, будучи соединены с остальным миром компьютерными сетями, производят и потребляют в основном информационные продукты. Создание нуклеарных производственных единиц повышает спрос на услуги, ранее выполнявшиеся специализированными подразделениями крупных корпораций; таким образом, волна индивидуального предпринимательства неизбежно порождает эффект мультипликатора, все более разрушающего монополии крупных компаний. В результате нарастания этой тенденции к 1995 году в США прогнозировалось создание около 20,7 млн. семейных предприятий на дому²³¹, большая часть которых относится к наиболее высокотехнологичным отраслям производства; последнее подтверждается темпами расширения информационных сетей, используе мых индивидуальными работниками. В США к 2000 году все условия для автономной деятельности (telework) будут созданы не менее чем в 25 млн. домашних хозяйств; в ЕС данный показатель достигнет к тому же времени 10 млн.²³²

Творческая деятельность, вызывая развертывание подобных процессов, обеспечивает тем самым и широкие возможности для своего дальнейшего прогресса. Это выражается не только в том, что производство и потребление тесно переплетаются в явлении, обозначаемом понятием «prosumption»²³³, но и в том, что возникает новая этика трудового процесса, когда создаваемый продукт несет на себе отпечаток личности его создателя, когда невоспро

изводимые блага, занимая все более значимое место в общем объеме производства, радикально подрывают существующие хозяйственные устои экономического общества. Согласно статистичес ким данным, более 63% американцев, занятых в различных видах индивидуальной деятельности, очень удовлетворены своей работой, тогда как среди служащих корпораций подобный ответ дали только 47%²³⁴. Как отмечает О.Тоффлер, «поэтапное развитие от ремесла к массовому производству и от него к новой высшей форме ремесла дает ключ к пониманию сверхиндустриальной экономики»²³⁵.

Все отмеченные обстоятельства подтверждают растущую роль сущностных, креативных сил человека в обеспечении прогресса производства. Стремление выразить себя не только в свободное время, не только в качестве субъекта потребления, но в первую очередь в качестве создателя новых процессов, благ и продуктов становится одним из наиболее важных проявлений творческой деятельности в современном мире.

Между тем стремление к максимальной реализации своей индивидуальности не должно, как это часто делается, рассматриваться в качестве подтверждения тенденции к росту индивидуализма современного человека. Автономизация деятельности, безусловно, находит свое выражение в том, что современные работники «отвергают ценности иерархии, государственного контроля над экономикой и корпоративизма»²³⁶, но, даже признавая, что подобная индивидуализация не только является фактором отрицания прежних «материалистических» отношений²³⁷, но и выступает в роли центрального элемента всей социальной трансформации²³⁸, мы не считаем возможным говорить о том, что современное общество в обязательном порядке порождает индивидуализм в качестве одной из характерных черт нового работника.

Индивидуализм и автономность не являются синонимами. Творческий индивид движим стремлением к самореализации, немыслимой вне рамок социального целого. Его поиски, как в сфере производства, так и в потреблении, в иных формах жизнедеятель ности, не только не исключают приверженности целям совершенствования коллектива и общества, но скорее предполагают ее в качестве своего фундаментального элемента. Отнюдь не слуяай-

ным представляется тот факт, что первые проявления неэкономи яеского поведения промышленных работников в США и других западных странах были зафиксированы социологами и специалистами по менеджменту во время Второй мировой войны. Как отмечал в 1946 году П.Дракер, «война принесла промышленному рабочему удовлетворение своим трудом, ощущение важности того, что он делает, чувство выполненного гражданского долга, самоуважения и гордости, чего он никогда ранее не испытывал »²³⁹. Когда в течение 1944 года 400 тыс. работников компании «Дженерал Моторс» сделали более 115 тыс. рационализаторских предложений, это было не проявлением индивидуализма, а стремлением внести свой вклад в дело борющейся нации; в СССР в течение военных лет впервые за послереволюционные годы жесткость коммунистических репрессий ослабла, но масштабы успешно решавшихся в этот период хозяйственных задач намного превосходили довоенные стандарты.

Мы полагаем, что и проявляющееся сегодня стремление к автономности и самореализации не означает нарастания индивидуа лизма²⁴⁰. Даже выход работников за пределы компании, который может при определенных допущениях рассматриваться как желание более успешно двигаться к сугубо индивидуальным целям, воплощается, как правило, в создании новой хозяйственной общности. Действуя более эффективно, чем прежняя, она способству ет развитию всего общественного производства в целом, воспроизводя внутри себя не менее, а чаще всего даже более развитые формы совместной деятельности, нежели существовавшие в материнской структуре. Ф.Фукуяма пишет: «Свойственная американцам тенденция уходить из фирм, в которых они работают, и открывать собственный бизнес часто считается проявлением американского индивидуализма… Однако новые предприниматели редко действуют сами по себе. Обычно они покидают компании группами или быстро создают новые организации со своими иерархиями и субординациями. Эти последние требуют такой же степени взаимодействия работников и такого же уровня дисциплины, как и старые, а если достигают коммерческого успеха, то могут разрастись до гигантских размеров и просуществовать очень долго», совершенно справедливо заключая, что «американская демократия и американская экономика достигли таких успехов благодаря не индивидуализму и не коллективизму как таковым, а взаимодействию этих разнонаправленных тенденций»²⁴¹. То же самое подчеркивает

и Ч.Хэнди, указывая, что «Америка достигла своего благоденствия в силу того, что индивидуализм там подкреплялся традицией доверять пусть менее удачливым, но разделяющим аналогичные приоритеты и ценности гражданам»²⁴².

Касаясь вопросов соподчинения интересов и эффективности производства, мы оказываемся в кругу проблем, связанных со структурой и направлениями совершенствования современной корпорации. Являясь одним из основных социальных институтов индустриального общества, она и сегодня сохраняет свое значение как важное связующее звено между интересами индивида и общества. Развертывающиеся внутри нее процессы не в меньшей мере, чем рассмотренные выше, зависят от эволюции системы ценностей и предпочтений составляющих ее индивидов, от характера их деятельности. Поэтому следующий важный комплекс проблем, который предстоит рассмотреть, связан с проявлением творческой деятельности на уровне современных производственных структур и, в частности, в рамках корпорации.

Элементы творчества и современная корпорация

В самые разные периоды развития человечества производство материальных благ и услуг неизменно носило коллективный характер. Люди были вынуждены объединять свои усилия, чтобы сообща решать задачи по преобразованию окружающего их мира, однако до наступления индустриальной эпохи такие объединения редко бывали добровольными.

В условиях политической свободы, обеспеченной буржуазным обществом, основой хозяйственной системы стала новая форма производственной организации — компания, или корпорация, долгие столетия развивавшаяся как свободное объединение индивидов в недрах феодального строя. Можно спорить о том, является ли капиталистический тип принуждения работника к труду синонимом свободы или представляет собой, как его именовали марксисты, «особый вид рабства»; несомненно одно — корпорации буржуазного общества основаны в первую очередь на взаимной заинтересованности своих членов друг в друге.

Корпорация является фундаментальным элементом индустриального общества. Возникнув в отраслях, где рождались зачатки буржуазного порядка, — в торговле и мануфактурном производстве,

она изначально несла в себе элемент новизны в противополож ность господству традиции. В условиях XIX и ХХ веков именно сектор, представленный корпорациями, отождествлялся исследова телями с индустриальным хозяйством; как отмечает Дж.К.Гэлбрейт, «было бы удобно иметь какое-нибудь название — до того, как будет найдена более точная формулировка — для той части экономики, которая характеризуется присутствием больших корпораций… Я буду именовать ее индустриальной системой»²⁴³. Легко предположить в этой связи, что переход от индустриальной системы к постиндустриальной, от экономического общества к пост экномическому не может не сопровождаться радикальными изменениями на уровне корпорации.

Модернизация структуры и переосмысление места корпорации в обществе являются ключом к пониманию новейших хозяйствен ных процессов. «Современный мир — это мир организаций»²⁴⁴, и в этом отношении индустриальное и постиндустриальное общество похожи. Отличия нового типа хозяйственного устройства от прежнего коренятся не в отрицании организаций, не в их преодолении, а в обретении ими качеств, ранее не свойственных индустриальной корпорации. Эти изменения в условиях Їновой реальности, суть которой заключается в отказе от старых правил»²⁴⁵, касаются прежде всего характера соподчинения и взаимодействия интересов компании и общества, компании и ее работников; новых, в значительной мере неэкономических целей производствен ных структур; организации совместной деятельности в рамках компании и взаимодействия обновленной корпорации с внешней средой.

В отличие от корпорации индустриального типа, представляв шей собой «властно координируемую ассоциацию»²⁴⁶, современная корпорация, превращаясь в значительной мере в постэконо мическую как по своим целям, так и по применяемым для их достижения методам, «более не рассматривается как конкретное выражение капитализма… и ее скорее можно описать в терминах менеджмента рынков и технологий, чем в терминах рационали зации классового господства»²⁴⁷. В индустриальном обществе промышленная организация служила, как полагал К.Маркс, осуществлению целей капиталистического способа соединения ра-ботника со средствами производства; сегодня, когда основным производственным ресурсом становятся информация и знания, в

этом нет необходимости. В прежних социальных формах корпорация давала возможность многократно повысить производитель ность труда, открывая путь массовому производству; сегодня потребность в нем весьма условна. В рамках капиталистического строя производственная компания являлась единственным источником средств существования для наемных работников, диктуя последним цену на их труд; сегодня ситуация представляется скорее обратной. Что же стоит в настоящее время за корпорацией? Что она предлагает обществу в качестве своего основного ресурса? Что оправдывает ее существование? Ответ на эти вопросы может быть только один: современная компания объединяет в единый социальный организм людей, обладающих как способностью к труду, так и средствами производства.

Модернизация корпорации представляет собой естественный процесс, являющийся «частью более широкого преобразования социальной сферы в целом, которое происходит параллельно с кардинальными изменениями в технологической и информаци онной областях»²⁴⁸. Однако, в силу отмеченных выше обстоятельств, ее движение в сторону того способа социологизации, о котором говорил в свое время Д.Белл²⁴⁹, не исчерпывается обеспечением для работника максимальных социальных гарантий и пресловутой уверенности в завтрашнем дне, а предполагает его интегрирование в ту новую общность (Gemeinschaft), которой является современная компания. По словам М.Хэммера, «корпорация — это нечто больше, чем система технологических процессов, чем набор продуктов и услуг и даже чем группа людей, производя щая какую-то работу. Помимо всего прочего, это — человеческое общество и, как и все другие сообщества, оно создает собственную разновидность культуры — корпоративную культуру. У каждой компании имеются свой язык, своя официальная история (мифология), свои герои и злодеи (свои легенды), как исторические, так и современные, что служит укреплению престижа ветеранов корпорации, приобщению новичков к ее духу и к принятым в ней особым формам поведения»²⁵⁰.

Сегодняшняя корпорация объединяет людей не в качестве простых источников физической энергии или придатков машин и механизмов, а прежде всего как творческих личностей. Поэтому она отличается от компаний эпохи капитализма в первую очередь своим социологизированным характером. Основной ее целью является не примитивно понимаемая функция заставить служащего взяться за работу, но «втянуть сотни тысяч людей в то, что являет-

ся для них совершенно новой культурой со своими подразумевае -мыми представлениями о времени, красоте и т. д.»²⁵¹. Это задача исключительной сложности, поскольку отношения компании с новыми участниками являют собой пример субъект-субъектного взаимодействия, взаимопроникновения культур, пример процесса в высокой степени творческого и неповторимого.

Базируясь на максимальном использовании креативного потенциала работников, современная корпорация использует для управления ими принципы, кардинально противоположные применявшимся ранее. Исследователи, описывающие методы управления в постмодернистском обществе, обращают внимание на разные их стороны и черты, но во всех работах по соответствующим проблемам неизменно обнаруживается противопоставление новых методов прежним и отрицание первыми вторых. Дж.Нэсбит и О.Тоффлер, Т.Кэннон и Д.Гарвей²⁵², а вслед за ними десятки других современных авторов находят все новые и новые направления, по которым предпринимаются радикальные противопоставления, сводящиеся к констатации перехода от минимизации рисков, связанных с переменами, до максимизации возможностей, заложенных в переменах, от драконовских методов руководства к руководству, предполагающему сотрудничество, от высокой степени специализации к стиранию разграничительных линий между видами деятельности, от вертикальной системы подчинения к горизонталь ной организации труда и так далее.

Характерно, однако, что большинство исследователей избегают обобщений относительно глубинной сущности происходящих изменений. Мы же хотим отметить, что все впечатляющие трансформации в недрах современных корпораций имеют своей основой изменение базовых характеристик тех активных субъектов, которые представлены на всех уровнях корпоративной структуры. Сущность скрывающегося за эволюцией сегодняшних компаний феномена, о котором фактически никогда не говорится прямо, может быть выражена следующей формулой: на смену руководства трудовым процессом приходит руководство творческим процессом, управление трудящимися индивидами заменяется управлением творческими личностями, — и именно это обстоятельство в полной мере объясняет те радикальные перемены в системе организации деятельности, которые сегодня с такой очевидностью констатируют социологи.

В условиях, когда информация становится главным производственным ресурсом, а стратегическое значение для организации приобретают «работники, обладающие знаниями, приобретенны ми за длительный период обучения, более специфическими и более отвлеченными, чем навыки физической или канцелярской работы, обучение которым, зачастую в обязательном порядке, организовывалось руководством в прошлом»²⁵³, задачей менеджера становится не непосредственное или опосредованное давление на работника ради выполнения им заданных технологией функций, а формирование условий, в которых тот способен самостоятельно синтезировать новые цели и достигать их. Особое значение, как отмечает П.Дракер, имеет сегодня поддержание оптимально го соотношения между всемерной активизацией творческого потенциала работников и сохранением за руководителями корпорации или ее подразделений прав и возможностей принимать решения, касающиеся принципиальных путей и направлений ее развития²⁵⁴.

В этой связи следует отметить два важных процесса, характери зующих работников и менеджеров современной корпорации. Каждый из них заслуживает внимательного рассмотрения.

С одной стороны, деятельность работников интеллектуальной сферы может быть достаточно легко субординируемой в их собственном кругу. Высококвалифицированные специалисты обнаруживают столь высокую способность к самоорганизации, что автономность и самостоятельность отдельных работников, необходимые для проявления креативных черт личности, не приносят компании ущерба. Именно поэтому потребность в менеджерах как представителях специальной управленческой группы резко снижается. Примером может служить прогноз для Великобритании: определяя десять лет назад необходимое к 2000 году количество менеджеров в 3 млн. человек, эксперты сегодня останавливаются на цифре, не превышающей 2 млн.²⁵⁵ При этом снижение прогнозируемой потребности более чем в полтора раза происходит на фоне увеличения занятости в сфере услуг и информационном секторе, что подтверждает растущую самостоятельность современных работников и их способность создавать мобильные и эффективные сообщества, не требующие традиционного иерархического управления. Относительное снижение роли менеджеров как отдельной социальной группы наблюдается сегодня во всех развитых странах, и его темп ускоряется по мере развития новых форм органи-

зации производственных процессов. В результате доминирующим оказывается представление об управлении как о необходимом зле, потребности в котором должны постоянно сокращаться²⁵⁶.

С другой стороны, эффективное управление сообществом творческих личностей требует от менеджеров совершенно иных, нежели прежде, качеств. Последнее обусловлено тем, что исполнение управленческих решений в структурах, предполагающих высокую степень автономности, зависит в большей мере от незыблемого морального авторитета руководителя в глазах работников, чем от его квалификации, как это было в прежних типах индустриальных компаний. Там, где раньше служащие трудились как наемные работники, движимые экономическими мотивами, уже одного факта, что менеджер представляет волю собственника компании, оказывалось достаточно для исполнения его решений. Там же, где работники требуют к себе отношения как к добровольцам, этого мало. Когда сегодня T.Кэннон говорит, что компании наиболее успешно управляются теми, кто ими владеет, а не наемными менеджерами²⁵⁷, он глубоко ошибается. Приводя в качестве примера корпорации, во главе которых стоят Билл Гейтс, Анита Роддик, Ричард Брансон и подобные им кумиры современных предприни мателей, он проходит мимо того обстоятельства, что успех этих людей как менеджеров обусловлен отнюдь не тем, что они контролируют большую часть капитала своих компаний, а тем, что они, как основатели бизнеса, ставшего главным проявлением их творческой натуры, несут за него высшую ответственность, тем, что они представляют собой живую историю компании, воплощая в себе непререкаемый авторитет в глазах ее работников и контрагентов. Именно эти люди «обладают ключевыми знаниями об организации, являются носителями ее философии, передают из поколения в поколение ее мифы и формируют долговременные взаимоотношения со служащими и партнерами»²⁵⁸. Тот факт, что отношение новых предпринимателей к бизнесу как своему творению вызывает у работников большую приверженность целям организации, нежели отношение к ней как к своей собственности, также подтверждает вывод о том, что одним из важнейших факторов развития современной корпорации является творчество.

Принципы организации корпорации, оптимальным образом учитывающие как специфический характер ее работников, так и стоящие перед ней задачи, формировались на протяжении всего нынешнего столетия, и в их развитии можно, на наш взгляд, выде

лить четыре этапа, в целом соответствующие фазам становления творческой активности объединяемых ею людей.

На первом этапе, охватывающем период до окончания Второй мировой войны, в полной мере господствовали принципы индустриальной организации, основанной на массовом производстве воспроизводимых благ и полном доминировании экономических мотивов и целей как у работников корпорации, так и у ее руководителей; естественным воплощением подобной системы были фордизм и сходные с ним принципы, ориентированные на достижение максимальной производительности и максимальных экономических результатов.

На втором этапе элементы творчества проявлялись прежде всего за пределами процесса производства, не оказывая на мотивацию хозяйственной активности работника ощутимого влияния. В большей мере возрастающие потребности людей в самореализации проявлялись в потреблении, что создало первые прецеденты преодоления массового производства как идеального типа организации хозяйственной структуры. В свою очередь это потребовало диверсификации производственных функций работников, результатом чего стало расширение и совершенствование форм мотивации продуктивной деятельности. Повышение производительности стало успешно достигаться не столько четким соотношением заработной платы и результатов труда, сколько созданием в рамках коллектива элементов «человеческих отношений», позволяющих работнику ощутить свою значимость для организации. Терминологи чески этот переход принято обозначать как дихотомию фордизма и постфордизма²⁵⁹.

Следующий шаг связан с усилением децентрализации, демассификации и фрагментации производства²⁶⁰. Эта тенденция становилась все более заметной по мере обретения работниками автономности и распространения индивидуализма²⁶¹. Данные пе-

ремены ознаменовали переход к системе гибкой специализации, призванной быстро отвечать на новые запросы рынка и включающей в себя такие элементы, как оперативное изменение объемов производства²⁶², подвижная кадровая политика²⁶³, быстро меняющийся парк машин²⁶⁴, гибкие технологические процессы и организационные формы²⁶⁵. Вызывая к жизни «децентрализован ные и деиерархизированные системы управления»²⁶⁶, эти изменения подготавливали переход полномочий на возможно более низкий уровень и отвечали возрастающему творческому потенциалу и организаторским способностям работников. Оценивая подобные явления в их совокупности, Д.Белл говорил о них как о «революции участия», разворачивающейся первоначально на уровне трудового коллектива, профессиональных союзов и общественных организаций, но способной в скором времени распространиться и на прочие формы совместной деятельности²⁶⁷; результатом же, по Л.Туроу, становится то, что «»служащие» теперь гораздо более свободны в принятии решений, чем это было в традиционных иерархических компаниях»²⁶⁸.

Эти три этапа подготовили возможность перехода к четвертому, наиболее отвечающему потребностям развития творческой личности. Соответствующий период пришелся на 80-е годы и характеризовался прежде всего экспансией производственного принципа, получившего название модульной специализации.

Со стороны самой трудовой деятельности таковая ознаменова лась перенесением акцента с отдельных производственных операций на процесс создания продукта в целом. В новых условиях основную роль приобретают скоординированные усилия работников, главной задачей которых является уже не модификация готового продукта, а максимальное совершенствование приводящих к его созданию процессов — от непосредственного производства до инновационных решений, имеющих к формированию конечного результата весьма отдаленное отношение²⁶⁹. Соответственно, креативной личности не задается непосредственное направление поиска, а предлагается широкая гамма возможностей для проявления ее способностей; в то же время индивидуализиро ванная природа творческой деятельности уравновешивается ее

коллективным характером. На сегодняшний день подобная форма труда представляет собой оптимальный тип организации творчества в рамках корпорации. Как отмечает M.Хэммер, «к процессам нельзя больше относиться как к пасынкам бизнеса, безликим трудовым операциям, не заслуживающим уважительного отношения к себе. Теперь они должны занять центральное место в наших организациях. Процессы должны быть ядром, а не периферией системы управления и руководства компанией. Они должны оказывать влияние на все другие структуры и системы. Они должны формировать образ мыслей и взгляды людей; смещение акцента на процесс инициирует цепную реакцию, которая оказывает воздействие на всех, начиная от рядовых сотрудников и кончая руководством высшего звена. Старые роли исчезают или изменяются до неузнаваемости, и возникают совершенно новые»²⁷⁰.

Со стороны организации деятельности работников данная система знаменует собой переход от централизованного управления к модульной организации, в основе которой лежат «небольшие компоненты, соединенные во временные конфигурации»²⁷¹. Разрушение прежней хозяйственной структуры и замена ее этой новой формой являют собой настолько существенные признаки современного производства, что О.Тоффлер считает допустимым определять супериндустриальное общество как «основанное на принципе достаточно устойчивой «структуры» и менее долговечных «модулей»»²⁷². Следствием становится качественно новый тип организации деятельности, который имеет два принципиальных преимущества, отличающих его от прежних форм организации производства. Во-первых, именно он позволяет наиболее полно использовать стремление творческих работников к нововведениям и инициативам и переносить принятие ответственных решений на возможно более низовой уровень; при этом «необходимость вовлечения коллектива в данный процесс диктуется не политической идеологией, а осознанием того факта, что в ее нынешних структурных формах система не может эффективно реагировать на быстро меняющиеся внешние условия»²⁷³. Во-вторых, небольшая мобильная группа предоставляет наилучшие возможности для интерперсонального взаимодействия творческих личностей²⁷⁴, внутри нее легче всего возникает чувство коллективно го действия, уравновешивающее индивидуалистические стремления, быстро формируются специфические мотивационные ориентации и

этические ценности, в результате чего «на основе морального консенсуса у членов группы возникает взаимное доверие»²⁷⁵.

В современной социологической теории данные изменения рассматриваются как переход к командной, или, что кажется нам точнее, ассоциированной деятельности (teamwork). Этот вид активности отличается от прежней формы организации труда в той же степени, в какой ассоциация (team) отличается от группы (group). Если в индустриальной организации корпорация строилась на основе тех же принципов, на каких базировалось и общество (society), представляя собой его подобие, то сегодня производственные ассоциации являются в большей мере общностями (сommunity)²⁷⁶. В соответствии с этим активность отдельных индивидов в составе подобной ассоциации осуществляется не на основе решения большинства и даже не на основе консенсуса, а на базе внутренней согласованности (congruence) ориентиров и стремлений²⁷⁷. Впервые мотивы деятельности в значительной мере вытесняют стимулы²⁷⁸, а основанная на единстве (coexistence) мировоззрения и ценностных установок ее членов организация становится самодоста точной и наиболее динамичной формой производственного сообщества²⁷⁹.

Элементы производственных ассоциаций начали возникать в первой половине 50-х годов²⁸⁰, однако широкое распространение эта организационная форма получила лишь после кризиса середины 70-х, когда креативный потенциал значительной части работников позволил применять соответствующие принципы в массовом масштабе. Роль деятельности, организованной в рамках производственной ассоциации, очень велика; не говоря о снижении потребности в менеджерах как отдельной социальной группе²⁸¹ и о том ускорении, которое она придает технологическому про грессу²⁸², следует в первую очередь указать на ее значение для преодоления фундаментальных основ экономической структуры. Во-первых, развитие модульной специализации и производствен

ных ассоциаций повышает уникальность и невоспроизводимость создаваемых благ, затрудняя их традиционные стоимостные оценки. Во-вторых, оно усиливает зависимость руководства или владельцев корпорации от работников²⁸³, фактически превращая в объект собственности не условия производства, а сам его процесс; это явление, все чаще называемое «process ownership», мы подробнее рассмотрим ниже. В-третьих, с укоренением внутренней мотивации членов подобных ассоциаций они воспринимают свою деятельность как подлинно свободную, что в значительной мере способствует преодолению эксплуатации как субъективного в своей основе феномена.

Поэтому мы должны согласиться с теми из современных исследователей, кто считает «самоуправляющуюся ассоциацию высшей формой производственной деятельности»²⁸⁴ и полагает, что именно эта форма организации творческой активности станет основной в ближайшие десятилетия²⁸⁵.

Использование принципов модульной специализации приводит к результатам, значение которых трудно переоценить. Корпорация, ранее представлявшая собой вертикальную структуру, становится совокупностью коллективов, каждый из которых является фактически завершенной организацией со своими целями, ценностями, мотивами и лидерами²⁸⁶, коллективов, внутри которых невозможен иерархический принцип управления. Это в свою очередь неминуемо приводит к тому, что использование жесткой вертикальной структуры становится невозможным и в корпорации в целом. Таким образом, смена дифференциации гомогенизацией²⁸⁷ ставит под вопрос само существование корпорации в ее традиционном виде. Beсьма характерно в этом отношении определение, данное Г. и Э. Пинчот современной компании. Отталкиваясь от традиционного английского термина «enterprise», связанного именно с процессом организации компании как системы взаимосвязей и взаимозависимостей, они предлагают применять к современным организациям понятие «intraprise», считая, что таковые могут быть поняты только как самоорганизующиеся системы, предоставляющие своим членам дополнительные возможности и свободы²⁸⁸.

Развиваясь внутри производственных ассоциаций, новые принципы межличностного взаимодействия подготавливают становле ние радикально отличного от ныне существующего типа социаль-

ной структуры. В последние десятилетия весьма активно идет теоретическое осмысление данного процесса, приводящее к появлению все новых и новых определений, призванных уловить наиболее сущностные аспекты современной компании. Понятия зрелой (mature²⁸⁹) и адаптивной (adaptive²⁹⁰, или adapting²⁹¹) кор порации кажутся сегодня уже устаревшими. Особое внимание сосредоточивается не на степени инкорпорированности компании с систему социальных институтов, не на ее способности приспосабливаться к изменениям внешней среды, а на ее внутренней структуре и качествах ее персонала. В начале 90-х М.Педлер, Дж.Бургойн и Т.Бойделл ввели понятие обучающейся (learning) компании, определяя ее как организацию, постоянно модернизирующуюся на основе непрерывного обучения всех ее членов²⁹²; данный термин получил широкое распространение²⁹³ и применяется сегодня наряду с понятиями креативной²⁹⁴ и виртуальной²⁹⁵ корпорации.

Однако более важным представляется то, что в ходе исследова ния структуры и характерных признаков современных компаний наряду с появлением новых терминов рождаются представления о глобальном характере происходящей трансформации. В прошлом году А. де Гюс впервые противопоставил современную корпорацию прежним формам производственных компаний как экономическим образованиям²⁹⁶; таким образом, уже высказывавшиеся ранее предположения о том, что компания постепенно утрачивает свой капиталистический характер²⁹⁷, уступают место трактовке развития современной корпорации как одного из процессов, формирующих основы постэкономического общества.

В нынешних условиях развитие корпорации представляет собой определенную проекцию общего вектора прогресса человеческой деятельности, позволяющую наблюдать, как пробуждение творческого потенциала отдельных личностей ведет к ста новлению нового типа социума, пронизанного постэкономиче скими принципами. Порождая систему модульной организации,

корпорация обеспечивает условия для своей деструкции, для распада на новые структуры и общности, способные продолжить самостоятельное существование и стать мощными конкурентами материнской компании не только в сфере производства, но и в сфере совершенствования принципов внутренней организации и более полного использования творческого потенциала личности. Как отмечает Дж.Нэсбит, «работать в крупной корпорации уже не престижно. Работа в небольшой компании гораздо интереснее и приносит больше удовлетворения, так как предполагает более высокую степень личной ответственности сотрудника и связана с его активным участием в решении задач, стоящих перед организаци ей… Наиболее квалифицированные работники переходят поэтому в малые компании или открывают собственный бизнес»²⁹⁸ ; удовлетворение же, получаемое ими в новых условиях, обусловлено прежде всего тем, что они являются уже скорее не служащими, a партнерами компании, дающей возможность максимального проявления способностей всех ее членов²⁹⁹.

Современные исследователи, как мы отметили, зачастую весьма односторонне трактуют внешние факторы давления на корпорацию как основные в нынешних условиях. Столь же односторонним представляется и весьма распространенное толкование вызова, который новые формы хозяйственных организаций бросают традиционным компаниям, как противостояния и борьбы мелкого бизнеса с крупными производственными структурами.

Безусловно очевидны расширение индивидуальной занятости, развитие мелких производств, рост числа обособленных производителей информации и знаний, распространение мелкого производства в сфере услуг. Доля пятисот крупнейших корпораций в валовом национальном продукте Соединенных Штатов за период c середины 1970-х по начало 1990-х годов снизилась почти вдвое³⁰⁰ и продолжает падать. Однако экспансия мелкого бизнеса, воспринимаемая иногда как одна из основных современных тенденций, может встретить в будущем столь же объективные пределы, как те, на которые натолкнулись концентрация и централизация индустриального производства. Поэтому более важным мы считаем иное обстоятельство.

В течение последних сорока лет радикальным образом изменился сам список крупнейших американских корпораций. Более трети из 500 фирм, составлявших элиту национального бизнеса, по тем или иным причинам вообще прекратили свое существова ние, еще около трети выбыли из списка, и лишь около 34% со-

хранили свои позиции*³⁰¹. Этот процесс в последние годы замет но ускорился: только между 1985 и 1994 годами список обновился на 40%³⁰². Из ста американских компаний, имевших в 1956 году наибольшие показатели валового дохода, в соответствующем перечне в 1989 году присутствовали лишь 29; для ста крупнейших фирм за пределами США данный показатель составил 27³⁰³. Весьма характерно в этой связи то, что между 1985 и 1994 годами лишь менее половины новых корпораций, создававшихся в качестве крупных производственных единиц, достигли устойчивого развития, тогда как для мелких и средних компаний данный показатель превысил 70%³⁰⁴. Последнее означает, что новые структуры, создаваемые в результате выхода за пределы традиционных корпораций их наиболее мобильных подразделений, обладающих в высшей степени творческим персоналом, способным к нововведени ям и риску, не только занимают все большее место на периферии современного бизнеса, но и радикально изменяют конфигурацию его основных звеньев. Успехи мелкого бизнеса естественным образом преломляются в успехах компаний, которые, возникнув совсем недавно, уже стали лидерами в своих отраслях и странах. Между тем, поскольку нетрадиционные формы производства, не требующие сосредоточения значительного капитала, зачастую являются наиболее передовыми и достигают наибольших успехов, общая результативность компаний, использующих творческий потенциал и мобильность своих лидеров, оказывается гораздо большей, чем это можно предположить, изучая одни лишь соотношения производства на крупных и мелких предприятиях. А очевидные успехи новых корпораций отнюдь не исчерпываются рамками мелкого бизнеса: 15 из 20 самых богатых людей США представляют сегодня компании, возникшие в течение последних одного-двух десятков лет в самых высокотехнологичных отраслях экономики — «Майкрософт», «Метромедиа», «Интел», «Оракл», «Нью Уорлд Коммьюникейшнз» и другие³⁰⁵.

Быстрое распространение неэкономических целей, преследуе мых лидерами бизнеса, на возникающие новые корпорации и на все общество в целом приводит к тому, что если раньше соци * Подобное соотношение между компаниями, выжившими в течение первых двух десятилетий после своего основания, характерно и для современных высокотехнологичных отраслей хозяйства. Так, T.Форестер отмечает, что из 250 фирм, основанных в 60-е годы в Силиконовой долине, примерно 31% достиг устойчиво го развития, тогда как остальные обанкротились или стали объектом слияний и поглощений (см.: Forester T. High-Tech Society. P. 57).

альная ориентированность компании была по сути вторичной и создавала лишь соответствующий имидж ее владельцам*, то сегодня она становится одним из главных атрибутов фирмы. Современная компания входит в круг организаций, «в совокупности образующих общество»³⁰⁶, в том числе и потому, что включает социальные цели в систему своих базовых ценностей, тем самым достигая высшей степени социологизации и оказываясь социальной структурой даже в большей мере, нежели экономической.

Однако не статус организации делает корпорацию важным элементом социального целого. В современных условиях «корпорация может функционировать как представительное общественное учреждение только в том случае, если выполнение ею социальных функций укрепляет ее позиции как высокоэффективной производственной структуры, и наоборот. Однако в качестве представи тельного общественного учреждения корпорация является не только экономической единицей, но также и общественно-полити ческим учреждением; ее общественные функции как коллектива не уступают по значению ее экономическим функциям как производственной структуры»³⁰⁷. Эти неэкономические цели корпорации связаны прежде всего с целым рядом направлений ее деятельности.

Во-первых, корпорации, имея главным источником развития творческий потенциал своих сотрудников, являются в то же самое время и важнейшим инструментом формирования работников интеллектуального труда и других высококвалифицированных и самостоятельных тружеников. Инкорпорируя в себя новых работников, они осуществляют то непрерывное образование, необходимость которого для современного общества отмечают все ведущие социологи.

Во-вторых, корпорации, совершенствуя свою внутреннюю структуру, не только повышают тем самым результативность собственной деятельности, но и становятся источниками образования и развития новых производственных форм, которые, нередко выходя за рамки компании, придают общественному производству дополнительный динамизм и не только обеспечивают возрастающую продуктивность деятельности, но и формируют дополнительные потребности в творческих работниках. * Так, Дж.К.Гэлбрейт отмечает, что «семьдесят лет назад корпорации были орудиями в руках своих владельцев и отражали особенности их личности. Имена этих крупнейших бизнесменов — Карнеги, Рокфеллер, Гарриман, Мелон, Гуггенхайм, Форд — были известны всей стране. Их все еще помнят, но лишь благодаря тем картинным галереям и благотворительным фондам, которые они создали» (Galbraith J. K. The New Industrial State. P. 21-22).

В-третьих, корпорации представляют сегодня наиболее мобильную часть социальных структур. Чтобы убедиться в этом, достаточно проанализировать взлеты и падения современных компаний, оценить их способность к реструктурированию, их реакцию как на внешние, так и на внутренние вызовы. Отвечая на изменения конъюнктуры и мотивации, корпорации в необходимой мере дестабилизиру ют и само общество, приводя в движение другие социальные институты и придавая им должный динамизм.

В-четвертых, корпорации выполняют важную роль, находясь на стыке сообщества организаций и самого общества как единого целого. Масштабы деятельности современных производственных компаний, особенно оперирующих на международном уровне, соизмеримы с размерами национальных экономик, в силу чего общество стремится контролировать подобные фирмы все более тщательно. Вмешательство общества и государства в деятельность корпораций в большей степени делает их активность отвечающей принципам социальной ответственности, нежели деятельность других организаций и институтов.

Современная корпорация, под которой можно понимать не только промышленную компанию или институционального производителя услуг, но также научно-исследовательские учреждения и другие центры производства знаний, является одним из главных центров притяжения различных форм творческой активности. При этом отмечаемый многими исследователями рост индивидуально го предпринимательства, выделение из промышленных компаний отдельных подразделений, становление новых производств и процветание мелкого бизнеса представляют собой лишь отдельную форму внешнего проявления творчества, которым пронизаны внутренние основы корпорации.

В современных условиях творческая деятельность сохраняет значительную зависимость от экономических факторов, развиваясь в рамках структур, общие цели которых сохраняют экономический характер. Тип поведения как руководителей компаний, так и их служащих безусловно может рассматриваться в качестве постматериа листического в том смысле понятия постматериализма, какой вкладывает в него Р.Ингельгарт, однако это не исключает присутствия существенного экономического элемента. На наш взгляд, подобное развитие вполне естественно, так как творчество, являясь по своей сути процессом глубоко индивидуальным, не может не проявляться первоначально на индивидуальном уровне, лишь постепенно распространяясь на все общество в целом.

Следует особо отметить, что мы полагаем развитие современной творческой деятельности исходящим в первую очередь из научных институтов и корпораций. При этом ее результаты, будучи продуктом индивидуальных усилий, усваиваются на индивидуаль

ном уровне, иногда на уровне группы, но не на уровне социума как такового. Общество и составляющие его страты воспринимают обычно не столько теории, сколько идеологии, а разница между ними соответствует различиям между индивидуальным и так называемым социальным творчеством.

Между тем многие авторы акцентируют внимание на процессах, трактуемых ими в качестве наиболее явных и адекватных форм проявления творческой активности. Речь идет об объединениях, не ставящих перед собой экономических целей. Именно эти некоммерческие организации привлекаются для иллюстрации того, как креативная деятельность воздействует на общественные институты не опосредованным, а вполне непосредственным образом. На наш взгляд, однако, подобные структуры, представляя собой одну из форм творческой активности людей, не могут служить примером адекватного проявления таковой в современном мире.

«Некоммерческий сектор»: избыток творчества или его недостаток?

Творческая активность, заданная стремлением человека к самосовершенствованию и имеющая своим результатом изменение личности самого творящего субъекта, не может подразделяться на производственную и непроизводственную. Она преодолевает разграничение времени на рабочее и свободное, противопоставление труда и досуга. Подобная деятельность в коммерческих и некоммерческих организациях не отличается ни по своим целям, ни по своим предпосылкам, ни по своим итогам; отличия состоят лишь в том, что в первом случае результаты творческой деятельности социализируются посредством придания им внешней формы экономических благ, во втором же случае общество и его члены имеют возможность непосредственного усвоения таковых. При этом характеристики деятельности, по которым мы относим ее к творческой, не превосходят, как правило, соответствующих параметров в материальном производстве или сфере услуг.

Творческая деятельность, рассматриваемая на уровне общества в целом, представляет собой сложный феномен, перспективы которого далеко не столь однозначны, как это принято иногда считать. Переоценка значимости развития некоммерческого сектора как фактора формирования и экспансии творческой активности обусловлена, на наш взгляд, двумя обстоятельствами. С одной стороны, отсутствует понимание двойственного характера этой сферы, состоящей как из организаций, внутренняя структура которых

в значительной мере воспроизводит принципы и механизмы функционирования традиционной корпорации, так и из добровольных сообществ, действительно представляющих собой качественно новое, «постэкономическое» явление. С другой стороны, недооценивается фактор того, что мы называем внутренней самодостаточностью творчества, в результате сами причины распространения и развития добровольных организаций оказываются иногда не вполне правильно понятыми.

Выделение некоммерческого сектора происходит на основе принципов, которые вряд ли можно считать в полной мере корректными. Так, зачастую полагают, что своим существованием он обязан разделенности общественного продукта на товары личного и общественного потребления. При этом, в отличие от первых, которые «делимы, и каждый покупает те товары и услуги, которые ему нужны по принципу свободного потребительского выбора», вторые «не могут быть разделены на отдельные предметы собственности и являются социальными службами — система национальной обороны, полиция, пожарная охрана, общественные парки, водные ресурсы, автомагистрали и т. д.»³⁰⁸. Следует также добавить, что в данный сектор входят и другие социальные услуги: бесплатное образование и здравоохранение, поддержание и сохранение культурного достояния, крупномасштабные государственные строительные проекты и так далее. Значение этого сектора возрастает, причем наиболее активно после Второй мировой войны. Как пишет Д.Белл, «в 1929 году… на долю некоммерческого сектора приходилось 12,5% всех продаваемых товаров и услуг. К 1963 году его доля увеличилась до 27% и с тех пор не перестает возрастать. В 1929 году 4,47 млн. человек работали в правительственных и некоммерческих организациях, что составило 9,7% всей рабочей силы. В 1960 году 13,58 млн. человек, или 20% всего активного населения, было занято в некоммерческом секторе… где создавалась большая часть новых рабочих мест»³⁰⁹.

Однако тот факт, что данная сфера производит блага, которые могут быть использованы лишь обществом в целом, еще не делает некоммерческий сектор альтернативой традиционному хозяйству. Это утверждение может быть аргументировано с двух точек зрения.

Во-первых, в государственном секторе используются те же принципы менеджмента, которые распространены и в крупных корпорациях. Крайне сложно найти принципиальное различие между деятельностью клерков в оборонном ведомстве, распределяющих и контролирующих заказы в промышленности, и менед жеров корпораций, распределяющих эти заказы через своих

субподрядчиков. Этот тезис равно применим фактически ко всем сферам общественного потребления; важно также отметить, что государственные средства расходуются на покупку товаров и услуг, производство которых никак не является бесприбыльным для их создателей. В этом отношении рост числа чиновников представляет собой явление, полностью аналогичное расширению управленческого персонала крупных компаний.

Во-вторых, хотя объекты общественного пользования и являются специфическим видом благ, рыночная оценка которых (в отличие от затрат на их создание) серьезно затруднена, а воспроизводство существенно отличается от соответствующих процессов в рамках традиционного хозяйства, деятельность в некоммерческом секторе весьма близка к деятельности в корпоративном. И в государственном управлении, и на уровне муниципальных организаций, и в других сферах, создающих продукты, не получающие непосредственной рыночной оценки, имеет место вполне традиционно экономически мотивированная активность, причем в государственном и общественном секторах организации выступают, как правило, в качестве более бюрократизированных и жестко управляемых вертикальных структур, нежели в современном бизнесе.

Именно эти обстоятельства, как мы полагаем, и послужили основой для выделения того феномена, который обычно обозначается как «третий сектор» (third sector)*. Относясь, как и государственное хозяйство, к некоммерческой сфере (non-profit sphere), он с большим основанием может быть рассмотрен в качестве альтернативной системы деятельности, характеризующейся как социально-экономическая и противопоставляемой и коммерческо му, или частному [сommercial (or «private»)], и государственному, или общественному [government (or «public»)] секторам³¹⁰; развитие его в последние годы многие склонны считать одним из факторов, определяющих будущее современных постиндустриальных стран.

Однако, хотя истоки коммунитарной деятельности (communitarian action) вполне объяснимы и понятны, хотя она присуща социуму уже потому, что он представляет собой не только «организа цию организаций» (society of organizations), но и «сообщество сообществ» (community of communities)³¹¹, экспансия данного типа активности должна восприниматься в контексте порождающих ее причин и с учетом ее естественных пределов; между тем при подобном анализе ее тенденции не выглядят очевидными. * В данном контексте «третий» сектор противопоставляется миру корпораций и частного предпринимательства как «первому» и государственному хозяйству как «второму».

Как отмечает Дж.Рифкин, безоговорочно рассматривающий развитие данного сектора в качестве фундаментальной тенденции, оп-ределяющей лицо современного общества, «организации «третьего сектора» выполняют множество функций. Это инкубаторы новых идей и форумы для публичного обсуждения проблем общества. Коммунальные ассоциации интегрируют потоки иммигрантов в американский образ жизни; малообеспеченные и социально незащищен ные люди находят там помощь и поддержку. Некоммерческие организации — такие, как музеи, библиотеки, исторические общества, — сохраняют традиции и способствуют созданию новых интеллектуаль ных ценностей. Именно в «третьем секторе» многие впервые приобщаются к искусству демократического соучастия в делах общества. Там люди ищут и находят новых знакомых и друзей. Религиозные и медицинские организации позволяют миллионам американцев позабыть о своих повседневных проблемах. И наконец, «третий сектор» — это отдых, развлечения, путь к более полному ощущению радостей жизни и всего того, что дарит человеку природа»³¹². Ему вторит и A.Этциони, полагающий, что в добровольных организациях в полной мере воплощается склонность людей «брать на себя моральную ответственность и как можно больше полагаться на собственные силы»³¹³. Аналогичные процессы отмечает и П.Дракер: «Организа ции американского «третьего сектора», — пишет он, — стремитель но становятся создателями новых связующих звеньев [между членами] общества…»³¹⁴

Обосновывая свое внимание к внутренним закономерностям и процессам, приводящим к росту «третьего сектора», сторонники данной концепции отмечают прежде всего его впечатляющую количественную экспансию. По словам Дж.Рифкина, в США в середине 90-х насчитывалось более 1,4 млн. некоммерческих организаций, в Великобритании их число достигло 350 тыс., а в Германии превысило 300 тыс. еще в конце 80-х годов³¹⁵. Не менее впечатляют данные о том, сколько своего свободного времени посвящают этим организациям их члены. П.Дракер говорит о более чем 90 млн. американцев, участвовавших в деятельности доброволь ных организаций в начале 90-х годов³¹⁶, и отмечает, что «к 2000 или 2010 году количество таких сотрудников, работающих на общественных началах, может увеличиться до 120 млн., а среднее за трачиваемое каждым из них время — до пяти часов в неделю»³¹⁷.

Наиболее полную картину представляет Дж.Рифкин: «В 1991 году более 94,2 млн. взрослых американцев, или 51% населения страны, добровольно работали в различных движениях и организаци ях, отдавая им в среднем 4,2 часа своего времени в неделю. Всего же американцы посвятили такой деятельности более 20,5 млрд. часов, из которых 15,7 млрд. пришлось на постоянную работу в добровольных организациях и ассоциациях, что эквивалентно совокупному рабочему времени 9 млн. служащих, занятых полную рабочую неделю, а в денежном выражении — 176 млрд. долл.»³¹⁸ Значение подобного участия настолько велико, что в традицион ных ассоциациях — церковных организациях, благотворительных фондах, обществах защиты окружающей среды — сегодня к добровольцам относятся не как к помощникам (helpers) и даже не как к коллегам (colleagues), а как к неоплачиваемому персоналу (unpaid staff)³¹⁹. Это обстоятельство кажется нам очень показатель ным; в некоторой мере оно может быть воспринято как прообраз будущей организации интерперсонального взаимодействия и в производственном секторе.

Экспансия добровольных организаций рассматривается зачастую как пример проявления преодоления того индивидуализма и той разобщенности общества, которые отмечались большинством авторов в 70-е и 80-е годы. Как пишет A.Этциони, «восьмидесятые были десятилетием, когда местоимение «Я» писалось с заглавной буквы, когда эгоцентризм был возведен в добродетель; теперь настало время качнуть маятник в обратную сторону, приходит эпоха пересмотра ценностей, эпоха смещения акцента на «мы», на дух коллективизма»³²⁰. Помимо этого, расширение данного сектора нередко ассоциируется с нарастанием творческой активности, с проявляю щимся все более выпукло стремлением человека реализовать себя в возможно более разнообразной деятельности, преодолеть определенную замкнутость в привычном кругу людей и действий, столь характерную как для индустриального общества, так и для социального поведения индустриального типа.

Между тем следует весьма осторожно подходить к вопросу о том, является ли развитие добровольных организаций показателем реального проявления тенденции к социализации; сколь кардинально отличаются мотивы деятельности в подобных ассоциациях от мотивов и целей организаций, наследующих индустриаль ные тенденции; существенна ли разница между их внутренними структурами?

Нельзя не отметить, во-первых, что добровольные организации весьма предрасположены если не к иерархической системе управления, то к разветвленной статусной структуре. Данное обстоятельство представляется нам весьма важным ввиду его связи со стремлением основателей и членов подобных ассоциаций самоутвердиться в коллективе посредством обретения определенного социального положения. В отличие от современного производства, где «в организациях профессионалов очень немногие сотрудники имеют звания»³²¹, современные добровольные ассоциации представляют картину скорее противоположную; утверждение A.Этциони о том, что «общественные движения являются источника ми необходимой политической энергии»³²² лишь подтверждает, что многие из них строятся по принципу политических организаций, в которых господствует иерархия и которые создаются с целью достижения их членами определенных доминирующих социальных позиций.

Во-вторых, структура добровольных организаций зачастую предполагает отнюдь не бесплатный характер деятельности их руководителей, а также значительные расходы на другие нужды организации. Несмотря на распространенное мнение о том, что управление некоммерческими организациями приносит не выгоду, а одну лишь ответственность³²³, зачастую оказывается, что подобные ассоциации ведут вполне традиционную хозяйственную деятельность, существуя на взносы и пожертвования, причем их руководители и персонал оказываются вполне экономически мотивированными административными работниками и служащими. Все это позволяет говорить о них как об определенном виде корпораций, действующих в некоммерческом секторе и отличных от традиционной компании скорее основными направлениями активности, нежели внутренней структурой и мотивацией значитель ного числа своих членов.

В-третьих, нам представляется гипертрофированной весьма распространенная позиция, достаточно ярко выраженная П.Дракером: «Отличительной чертой этих так называемых некоммерческих структур общественного сектора является цель, которую они преследуют, — цель изменения человеческой природы»³²⁴. Чтобы согласиться с подобным утверждением, необходимо, с одной стороны, признать, что подлинная самореализация человека и подлинное развитие его личности происходят сегодня вне рамок профессиональной деятельности и связанных с нею заня

тий. С другой стороны, нужно полностью абстрагироваться от всех изменений, произошедших в организации производства и в характере трудовой деятельности за последние десятилетия. Вряд ли можно согласиться с тем, что развитие личности успешнее всего осуществляется в новых иерархических организациях, не имеющих прямого отношения к основной деятельности человека, а не в научных институтах, промышленных и сервисных компаниях, где люди проводят большую часть своей жизни, где активно используются возможности для развития творчества и элиминиру ются многие статусные различия.

Поэтому мы считаем более точным понимание роли доброволь ных организаций как структур, скорее смягчающих некоторые современные социальные противоречия, нежели способных определить новое направление общественного прогресса. В этом отношении характерно признание того же П.Дракера: «Учреждения «третьего сектора» — это мосты через расширяющуюся пропасть между работниками интеллектуального труда и остальными членами общества»³²⁵; мы бы добавили к этому, что базу подобных организаций составляют прежде всего именно те слои населения, которые все более и более социально отдаляются от работников интеллекту ального труда. В формировании и развитии общественных организаций безусловно проявляется креативная деятельность; однако эта ее форма не может стать магистральным направлением развития творчества. Если стремление человека к общению с людьми, близкими ему по духу, воплощается в инкорпорировании его в рамки определенной добровольной организации, если оно сопряжено с желанием повысить таким способом свой реальный или иллюзорный социальный статус, то это, с нашей точки зрения, есть прежде всего реакция на относительную неудовлетворенность своей основной деятельностью, и особенно активно такая реакция возникает у лиц, не принадлежащих к категории работников интеллектуального труда или управленческому персоналу.

Таким образом, оценивая проявления творческой активности на социальном уровне, не следует упускать из виду, что они могут быть связаны с недостатком возможностей для соответству ющих проявлений в сфере профессиональной деятельности ; поэтому добровольные организации в современном обществе могут рассматриваться отнюдь не в качестве высшей формы реализации творческих начал, как иногда полагают, а скорее в качестве реакции определенных социальных групп на нетворческий характер их основной активности. Исследователи, стремящиеся подчерк нуть роль добровольных организаций, нередко отвлекаются от от четливо прослеживающихся контртенденций или не замечают не-

которых существенных явлений, сближающих традиционные сферы деятельности с «третьим сектором».

В настоящее время в США, наряду с ростом общего числа добровольных организаций и участия граждан в них, заметен также и отток людей из наиболее социализированных обществен ных объединений. В результате этого процесса «с 50-х годов членский состав многих добровольных организаций постепенно сокращается. Хотя Америка гораздо более религиозна, чем другие промышленно развитые страны, посещаемость церквей в целом упала на одну шестую; общее число членов профсоюзов снизилось с 32,5 до 15,8% занятых; количество членов ассоциаций резко сократилось — с 12 млн. в 1964 до 7 млн. в настоящее время; клубные организации, именующие себя «братствами», — такие, как Lions, Elks, Masons, Jaycees, — потеряли за последние двадцать лет от одной восьмой до половины своих членов. Такая картина наблюдается и в ряде других организаций, от бойскаутов до Американско го Красного Креста»³²⁶.

Причинами этого процесса мы считаем, с одной стороны, то, что многие такие ассоциации превратились в подобия корпоратив ных структур, и, с другой стороны, то, что основы организации современных компаний постепенно приближаются к принципам, изначально определявшим функционирование добровольных ассоциаций. Это позволяет нам констатировать не привычно отмечаемое нарастание, а скорее преодоление разрыва между традиционными структурами, с одной стороны, и «третьим сектором» — с другой, причем такое преодоление происходит на основе изменения характера коммерческих организаций. В результате формируются возможности для распространения на все социальное целое методов организации деятельности, выработанных и примененных в рамках корпораций и, в частности, стимулирование ее творческого характера. Разумеется, при этом не прекращается усвоение и совершенствова ние самими корпорациями принципов отношения к своим работникам как к добровольцам. В этой связи A.Сэйер и Р.Уолкер подчеркивают: «по мере разрушения дихотомии фирмы и рынка становится очевидным, что мир за пределами фирмы нуждается в руководстве, а мир в пределах фирмы должен регламентироваться в зависимости от внешних условий»³²⁷.

Добровольные организации представляют собой явление, хорошо известное индустриальному обществу. В его рамках они противостояли бюрократически организованным производственным единицам и играли значительную роль в социализации людей, в которых индустриальная система воспитывала лишь индивидуа-

листические ценности, экономические по своей природе. Сего дня, при всем количественном росте добровольных организаций, можно заметить их быстрое расслоение.

С одной стороны, множатся ассоциации типа научных организаций, сообществ менеджеров, профессионалов и деятелей культуры, а также ассочиации и объединения, нацеленные на популяризацию и утверждение ценностей, признанных в качестве общесоциальных; к ним относятся экологические и правозащитные организации, ассоциации, выступающие против войны, насилия и прочих асоциальных явлений. Так, например, «10 000 членов Коалиции защиты окружающей среды от ядерной энергии, созданной в 1970 году, выступают за проведение в США безопасной энергетической политики за счет отказа от применения ядерной энергии. Движение «Женщины против порнографии» стремится настроить общественное мнение против порнографии, требует прекращения унижения и обесчеловечивания женщины и жестокого с ней обращения»³²⁸ и так далее. Такие объединения могут и должны рассматриваться как проявление той креативной сущности человека, которая определяется чувством социальной ответственности, воспитанным в результате усвоения формирующихся ценностей коллективизма.

С другой стороны, многие организации объединяют в своих рядах тех, кто не столько стремится совершенствоваться в широких рамках своей профессиональной деятельности или привлекать внимание общества к определенным общесоциальным проблемам, сколько хочет самоутвердиться в отдельном коллективе или социальной группе. Зачастую такое стремление проистекает из невозможности или нежелания совершенствоваться в сфере своей основной деятельности. Пример подобных объединений приводят авторы, процитированные выше: «В конце 70-х годов, — пишут они, — в городе Херст (шт. Техас) был создан клуб «Хорошенького понемножку»; членами его были 1213 любителей национальной телевизионной передачи «Футбол в понедельник вечером», которые считали, что передача была бы еще более интересной без Хорварда Козелла, комментатора канала АВС, — и добавляют: — добившись ухода Козелла, члены клуба нашли себе другое общее дело, за которое стоило браться»³²⁹. Вовлекая людей в коллективные акции, подобные организации не столько решают задачу совершенствования креативного потенциала нации, сколько выражают отмеченную выше необходимость смягчения возможного противостояния между новыми социальными группами современного общества — противостояния, рассматриваемого

многими исследователями в качестве основного источника социальных конфликтов будущего.

Особое место занимают организации, цели которых заведомо противоречат основным общественным ценностям, а деятельность способна принять неконтролируемые формы и привести к малопредсказуемым результатам. Мировая пресса не раз сообщала о подобных примерах только за последние месяцы — от самоубийства 39 членов секты, возглавлявшейся M.Г.Эпплуайтом,³³⁰ до схватки с полицией группы, вознамерившейся провозгласить Республику Техас. Хотя такие асоциальные действия в определенной степени также являются следствием возрастающей автономности и свободы самовыражения³³¹, мы оставим их за пределами нашего исследования.

Понимание обществом роли и места добровольных ассоциаций проявляется в формировании кардинально нового подхода к оценке их деятельности. Мы наблюдаем сегодня попытки унифицировать подходы к организациям, представляющим как коммерческий, так и некоммерческий секторы. Такая унификация базируется на применении, в качестве основного параметра их сравнения, динамики используемого ими интеллектуального капитала. В этой ситуации как промышленные и сервисные компании, так и организации, представляющие некоммерческий сектор, рассматриваются не с точки зрения создания качественно отличных друг от друга благ, а с точки зрения формирования и применения определенных человеческих способностей, объединяемых в понятие «интеллектуальный капитал»³³². Таким образом, в современной социологии все более широко признается то обстоятельство, что творческая активность людей формируется на различных уровнях и в рамках самых разных организаций.

Мы далеки от желания принизить роль добровольных общественных ассоциаций и движений в качестве факторов развития творческой активности. Мы хотим лишь отметить, что ни на сегодняшнем этапе, ни в обозримом будущем человек не станет универсальной личностью, в равной степени специализирован ной во всех областях знаний и деятельности. Сам выбор профессии есть креативный акт, и человек осознанно посвящает свою жизнь тому или иному конкретному занятию. Творчество и его развитие воплощают стремление людей наполнить избранную ими деятельность более глубоким смыслом и содержанием. Это не исключает самовыражения в потреблении, культуре, личной

жизни, однако резкий всплеск активности в организациях «третьего сектора», если они не имеют непосредственного отношения к профессиональной деятельности человека, может скорее рассматриваться как свидетельство недостаточно креативного характера последней, нежели как воплощение стремления к дополнительным формам развития творчества. В результате воздействие на общество деятельности, осуществляющейся в рамках добровольных организаций, хотя и служит примером непосредственного проявления творчества, играет далеко не первую роль в процессе становления новых видов человеческой активности.

* * * * *

ыделение в истории общества индустриальной и постиндуст риальной эпох хотя и является частью адекватного историчес кого построения, не подчеркивает всей глубины различий между современным и только еще формирующимся состояниями социума. Не умаляя достоинств теории постиндустриализма, мы склонны противопоставлять экономическую эпоху постэкономической как периоды, конституируемые в одном случае господством труда, в другом — творчества в качестве основного вида человеческой деятельности.

В рамках изложенного в данной части книги методологическо го подхода труд выступает как сознательная деятельность, основной побудительный мотив которой связан с удовлетворением материальных потребностей человека. В отличие от труда, творчество представляется более высоким и совершенным типом деятельно сти. Его побудительный мотив связан с внутренними потребностя ми человека, стремлением к самореализации, к умножению своих способностей и талантов, возможностей и знаний. Основным проявлением творчества становится интерперсональное взаимодей ствие, общение человека с ему подобными, а главным продуктом — сам творящий субъект, его усовершенствованные способности, открывшиеся перед ним новые возможности.

Творчество является видом сознательной орудийной деятельно сти (work), его формой, свойственной наиболее высокоорганизо ванным типам общества. Способность человека к созданию нового, его стремление к деятельности, не мотивированной утилитарными потребностями, существовали всегда, и в этом отношении творчество столь же старо, как и сам человеческий род. Однако нас интересуют не столько психология и закономерности творчества, сколько новая хозяйственная реальность, перед которой стоит современное человечество; творчество же как хозяйственный феномен было фактически неизвестно ни архаическому, ни современному обществу. Творчество, проявляющееся в массовом масштабе, способном воздействовать на хозяйственные закономерности, будучи порождено всей историей яеловечества, стало непосредственным результатом трех фундаментальных изменений. Во-первых, к моменту вызревания основ постиндустриального общества производство достигло такой степени развития, что материальные потребности большинства граждан оказались весьма полно удовлетворены за В

счет сравнительно небольшой части рабочего времени. Во-вторых, наука и знания стали непосредственной производительной силой, их носители — олицетворением высшей власти, существующей в обществе, а ценности, связанные с образованностью и интеллекту альной деятельностью, — непререкаемыми свидетельствами человеческого достоинства. И наконец, в-третьих, радикально изменилась сама сущность производства и потребления. Производство стало доминировать над потреблением, не отвечая его задачам, а формулируя их. В таком качестве оно становится специфическим видом квазипотребления, что делает новизну и креативность важнейшими условиями успеха самого производства. Материальные и интеллектуальные предпосылки творчества оказались соединенны ми с потребностями в нем, и с этого времени творческая активность стала одним из основных факторов социального прогресса.

Между тем на стыке современной и наступающей эпох на поверхности явлений отмечается гораздо меньше изменений, чем, казалось, должно было бы произойти при столь масштабных модификациях фундамента социальных процессов. Тому есть две причины.

С одной стороны, основное отличие творческой деятельности от трудовой заключено, повторим это еще раз, в ее мотивацион ной структуре. Мотивы же человеческой деятельности, являясь глубинным основанием таковой, не обязательно проявляются в поверхностных характеристиках ее продукта. Мы решительно отказываемся от распространенного разделения видов деятельности на творческие и нетворческие; продукты массового материального производства способны быть результатом творческой деятельнос ти даже в большей степени, нежели обладающие несомненной новизной и оригинальностью произведения, относящиеся к духовной сфере. В связи с этим креативный характер деятельности не может с легкостью прослеживаться на поверхностном уровне и, тем более, фиксироваться количественно. Последнее обстоятель ство особенно затрудняет понимание обусловленности современной социальной трансформации экспансией творческой активности.

С другой стороны, становление нового социального порядка происходит в условиях, когда общество тотально пронизано товарными отношениями. Возникнув как отражение экономическо го характера целей индивидов, обеспечив тот гигантский прогресс производительных сил, который отличает XIX и XX столетия от всех прошлых исторических эпох, эти отношения проникли се го-дня во все общественные структуры. Большинство продуктов деятельности принимают товарную форму и обретают денежную оценку, базирующуюся как на овеществленном в товаре труде,

так и на редкости соответствующего блага, но при этом модифицирующуюся под влиянием множества иных обстоятельств и факторов. В подобных условиях продукты творческой деятельности естественным образом вовлекаются в круг товарного обращения и, несмотря на то что они не созданы трудом, а зачастую не являются лимитированными, обретают стоимостную оценку. Эта ситуация изменится не ранее, чем абсолютное большинство обращающихся в обществе благ окажется продуктами творческой деятельности, что вряд ли произойдет в течение ближайших десятилетий.

Обе отмеченные причины обусловливают распространенность иррациональных рыночных оценок результатов творческой деятельности, и на поверхностном уровне противостояние творчества и труда остается малозаметным. Оно заслоняется дихотомией постиндустриального и индустриального хозяйства, различиями между корпорациями, государством и «третьим сектором» и так далее.

Поэтому главной ареной противостояния творчества и труда становится сегодня сам производственный процесс. Творчество выступает сегодня как необходимый элемент производства, поскольку современные условия требуют от человека мобилизации всех его способностей, и в первую очередь интеллектуальных, его умения создавать новые технологии и процессы, предлагать новые решения, генерировать новое знание. Эти возможности достигаются не только и не столько исходным образованием и эрудицией человека, сколько его стремлением максимально использовать свой внутренний потенциал, стремлением, которое не может быть в полной мере мотивировано системой материальных целей и интересов.

Проявления творческой активности в рамках современного производства многообразны, но все они основаны на формирующемся доминировании нематериальных мотивов деятельности и превращении самой этой активности в вид межсубъектного взаимодействия. На уровне отдельного индивида основное изменение заключается прежде всего в преобладании неэкономических, или, как их зачастую называют, нематериальных, ценностей, отражающих стремление к личностному росту и совершенствованию как в рабочее, так и в свободное время. В результате такой трансформа ции человек становится более независимым от господствовавших в рамках индустриального общества отношений. Это проявляется и на уровне организаций, вынужденных изменять принципы управления работниками и взаимодействия с ними. В соответствующих условиях производственный коллектив становится сообществом обладающих высокой степенью свободы групп и отдельных лиц, в результате чего возникает серьезная угроза стабильности подоб

ной производственной единицы. Импульсы к творческой деятельности, не находящие адекватного выхода в рамках основной профессии, реализуются в деятельности различного рода некоммерческих и добровольных организаций, выполняющих в большинстве своем важные социальные функции.

Однако при всей несомненности растущего значения нематериальных факторов все явления общественной жизни, о которых мы говорили, пусть и с определенными сложностями и натяжками, могут быть объяснены исходя из принципов внутренней организации экономического общества. Так, развитие новых мотивов деятельнос ти вполне может быть соотнесено с общим процессом развития потребностей, и предположение о том, что новые потребности в благах и услугах вызывают соответствующие особенности поведения индивидов в производстве, не кажется нелогичным или противоестественным. Более того, в рамках подобной гипотезы возможно предположение, что, коль скоро возвышение потребностей представляется бесконечным, то бесконечным может быть и совершенствование мотивов и стимулов деятельности. Стремление работников современных компаний и корпораций отказаться от строгой бюрократической структуры и перейти к максимально самостоятельным формам организации труда не только не противоречит в этом случае рыночным тенденциям и свойственному экономичес кому типу общества индивидуализму, но и является их прямым и непосредственным проявлением, способствующим укреплению и развитию свободной конкуренции. Экспансия же творческой деятельности в рамках общественных организаций и добровольных союзов кажется еще более объяснимой, поскольку таковые вполне активно развивались и в пределах индустриального строя, а повышение жизненного уровня и уровня социализированности населения неминуемо должно найти свое проявление в росте добровольных ассоциаций.

Понятно, что объяснение новых явлений с позиций индустриальной эпохи не может быть полным и выдержать любую критику; однако мы хотим подчеркнуть, что все отмеченные моменты, отражая нарастание творческого характера современной деятельно сти, скорее подготавливают переход к постэкономическому состоянию, чем являются его непосредственными свидетельствами.

Что же символизирует наиболее зримые проявления того вызова, который несет творческая деятельность экономическому обществу, какие социальные процессы делают реальностью то, что ранее мы назвали постэкономической революцией?

Мы полагаем, что постэкономическая революция должна прежде всего преодолеть три основные характерные черты экономического общества.

Экономическая система формировалась тогда, когда разделение труда вызвало обособление отдельных производителей и, породив феномен индивидуального производства и индивидуально го присвоения, обусловило возникновение отношений возмездно го обмена, вызвавших затем к жизни рыночные структуры, развившиеся в систему всеобщего товарного производства; когда насилие, соединенное в ряде случаев с хозяйственной целесообразностью, породило классовые и кастовые различия, проявившиеся сначала в государственной и клановой, а затем и частной собственности; когда поставленные в привилегированное положение социальные слои утвердили свое господство на основе эксплуатации угнетенного населения, вне зависимости от наличия или отсутствия его декларированной политической свободы. С тех пор и на всех этапах своего развития экономическая система базировалась на трех фундаментальных элементах — товарном обмене, частной собственности и эксплуатации. Выход за пределы экономической формы общества возможен только с преодолением всех трех этих наиболее принципиальных его характеристик.

В соответствии с логикой предлагаемой нами концепции первой важнейшей целью постэкономической революции является преодоление товарного производства и устранение рыночных механизмов как основных регуляторов общественного хозяйства. Данная задача, которая ставилась еще в утопических мечтах первых социалистов, не может, вопреки распространенному марксистскому тезису, быть решена посредством реформирования принципов распределения. Проблема соотношения ценностей материальных благ и услуг, лежащего в основе феномена стоимости, равно как и в основе товарного обращения как такового, не решается посредством введения схем «справедливого обмена» или пресловутого социалистического планового производства. Для того чтобы стоимостные характеристики благ перестали быть основой меновых отношений, необходимо радикальное изменение самой деятельности, создающей материальные блага и услуги, ее превращение из труда в творчество. Подобная перемена означает преодоление стоимости в любом ее экономическом понимании.

Известно, что классическая политическая экономия, традиция которой идет от А.Смита к К.Марксу, в основу стоимости кладет определенное количество рабочего времени, общественно необходимого для производства того или иного товара. С дру гой стороны, последователи «австрийской» школы, или маржиналисты, утверждают, что возможность соизмерения благ связана с понятием предельной полезности. Все последнее столетие привер

женцы обоих направлений провели в резкой и зачастую идеологизированной полемике друг с другом. Между тем обе эти концепции отражают один и тот же факт: стоимость является показате лем давления на человека внешней материальной необходимости. В марксизме это трансформируется в анализ усилий, требующихся для преобразования природы ради удовлетворения соответствую щей потребности, в маржинализме же в центре внимания оказывается вопрос о мере актуальности тех или иных нужд и о системе индивидуальных предпочтений в очередности их удовлетворения. Предполагая, что творческая деятельность не мотивируется стремлением к удовлетворению материальных потребностей, мы изначально приходим к пониманию того, что она не создает и не может создавать стоимость в любом понимании последней. Рыночная экономика и рыночные принципы соизмеримости благ могут быть преодолены только вместе с устранением труда в том его понимании, какое мы приняли. Именно развитие творческой активности конституирует отдельные этапы данного процесса, каждый из которых мы возможно более подробно рассмотрим в следующей части.

Вторым важнейшим фактором, который должен быть преодолен в ходе постэкономической революции, является частная собственность. Именно она выступает формальной причиной товарного обмена, поскольку узаконивает и закрепляет разделенность производителей материальных благ и услуг, чем создает основы для принятия продуктами труда товарной формы. Частная собственность, как и сами товарные отношения, не может быть разрушена средствами, предлагаемыми социалистами. Обобществление средств производства, которое марксисты считали основой коммунистичес ких преобразований, не преодолевает проблемы отчуждения условий труда от деятельного субъекта. Частная собственность будет обусловливать экономический характер соответствующего общества до тех пор, пока владение — отдельными лицами или обществом в целом — определенными средствами производства будет вызывать отношение работника к ним как к чуждым. Поэтому даже идея «распыления» частной собственности, концепция владения всеми членами общества акциями или иными знаками собственности на средства производства, которыми располагает социум, не меняет ситуации. Отношение к неким средствам производства как не к чужим не тождественно отношению к ним как к своим. Поэтому мы полагаем, что преодоление деструктивного воздействия частной собственности на общество возможно только при двух условиях: во-первых, когда средства производства, дающие возможность осу

ществления социально значимой производственной деятельно сти, перейдут из категории частной в категорию личной собственности самих производителей и, во-вторых, когда использование средств производства, которые не могут быть по объективным причинам превращены в личную собственность, перестанет оказывать значимое воздействие на производственные отношения. Поясняя эти положения, отметим, что в первом случае речь идет о том, что большая часть работников должна иметь необходимые им средства производства в своем личном распоряжении; такие возможности предоставляет развертывающаяся научно-техническая революция, превращение все большего количества людей в интеллектуальных работников, а знаний — в основной производственный ресурс и основной продукт современного общества. Во втором случае речь идет о том, что производственные комплексы, которые нельзя превратить в личную собственность, продолжат свое функционирование в основном как автоматизиро ванные системы, с использованием труда весьма незначительно го числа людей. Социальное положение этих работников и их место в общественной структуре станет понятным из дальнейше го анализа. В случае выполнения данных условий частная собственность, даже сохранившись в ограниченных масштабах, перестанет быть элементом формирования социального неравенства и средством угнетения человека человеком. Обладание правом собственности на производственные предприятия или их часть не будет автоматически означать власти собственников над остальными людьми или отдельными социальными группами, так как большинство работников окажется способно к автономной деятельности, позволяющей удовлетворить их материальные и духовные потребности.

Переход от труда к творчеству изменяет и сущность социальных конфликтов, свойственных экономическому типу общества. В той же степени, в какой не мотивированная утилитарными побуждения ми деятельность не может привести к формированию стоимостной основы товарного обмена, она не может быть и предметом традиционно понимаемой экономической эксплуатации. И в данном случае речь идет даже не о том, что эксплуатация перестает поддавать ся тому количественному измерению, схемы которого в свое время пытался создать К.Маркс; появляются основания для утверждения, что эксплуатация творческой деятельности невозможна в силу самой ее природы, как деятельности неэкономической. В пределах экономической эпохи феномен эксплуатации проявлялся прежде всего в присвоении собственниками средств производства или носителями политической власти части материальных благ,

создаваемых непосредственными производителями. Конфликт, лежащий в основе эксплуатации, оказывался одним из главных в любом обществе, составлявшем экономическую эпоху. Его значимость и острота обусловливались прежде всего тем, что с обеих сторон сталкивались однопорядковые материальные интересы. Непосредственные производители стремились присвоить созданные ими блага ради удовлетворения своих насущных потребнос тей, тогда как представители господствующих классов стремились к отчуждению этих благ в свою пользу, движимые при этом аналогичными мотивами. Отличия в этом случае касались лишь актуальности материальных нужд эксплуатируемых и эксплуататоров.

В случае замещения труда творчеством феномен отчуждения продукта, даже если таковой и возникает (а не возникать он не может, так как разделение труда и различные предпочтения работников, безусловно, сохраняются), не приводит к воспроизводству указанного противоречия уже потому, что сталкивающиеся интересы оказываются разнопорядковыми — с одной стороны, собственник производства стремится увеличить свое материальное благосостояние, но, с другой стороны, творческий работник стремится прежде всего самовыразиться в деятельности, и если его материальные потребности удовлетворены, он не стремится к присвоению готового продукта, получая удовлетворение уже от самого процесса его производства. В данном случае — подчеркнем это особо — рассмотрен предельный, сугубо гипотетический вариант, на самом деле и собственник производства в меняющихся условиях также не ставит рост своего материального благосостояния на первое место в системе мотивов деятельности. Представляя собой неэкономически мотивированную деятельность, творчество не подвержено эксплуатации в ее традиционном понимании. При преодолении труда классовые конфликты прежних эпох замещаются другими, основанными уже на новых, сейчас еще не известных нам, характеристиках постэкономического общества.

Все, о чем говорится на этих страницах, даже с учетом реальных событий последних десятилетий, кажется фантастическим; по крайней мере, читатель вполне может предположить, что автор привержен идее, еще менее реалистической, чем та, которую исповедовали социалисты и коммунисты прошлого и начала нынешнего столетий. Мы не станем опровергать подобных предположений, однако отметим, что происходящие в мире перемены способны очень быстро менять господствующие представления не только об отдаленных, но даже о достаточно близких перспективах развития общества. Единственным способом уменьшить сомнения в справедли

вости рассмотренной пока лишь в крайне общих чертах парадигмы является подробный анализ современных хозяйственных и социальных процессов, происходящих в трех названных направлениях. В следующих трех главах мы попытаемся дать читателю возможность самому ответить на вопрос, является ли представленная выше картина постэкономической трансформации в той же степени иллюзорной и фантастической, в какой она могла показаться на первый взгляд.

189 - Kemenade, W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. N.Y., 1997. P. 33.
190 - Drucker P.F. The Age of Discontinuity: Guidelines to Our Changing Society. New Brunswick (US)-L., 1994. P. 158.
191 - Ibid. P. 158.
192 - Touraine A. Le retour de l’acteur. Essai de sociologie. P., 1984. P. 88.
193 - Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. XIX.
194 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 441-442.
195 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 20.
196 - См.: Hampden-Turner Ch., Trompenaars F. Mastering the Infinite Game. How East Asian Values Аre Transforming Business Practices. Oxford, 1997. P. 3, 2.
197 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 73.
198 - См.: Hampden-Turner Ch., Trompenaars F. Mastering the Infinite Game. Р. 113.
199 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 76.
200 - Forester T. Silicon Samurai. P. 199-200, 206.
201 - Arrighi G. The Long Twentieth Century. P. 334.
202 - См.: Рalat R.A. (Ed.) Pacific-Asia and the Future of the World System. Westport (Ct.), 1993. P. 77-78.
203 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 23.
204 - См.: Rohwer J. Asia Rising. Р. 83.
205 - См.: Kemenade, W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. P. 6, 4.
206 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 3.
207 - См.: Drucker on Asia. A Dialogue Between Peter Drucker and Isao Nakauchi. Oxford, 1997. P. 7.
208 - Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. P. 136.
209 - См.: Cannon T. Welcome to the Revolution. P. 26.
210 - См.: Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. P. 103.
211 - См.: Naisbitt J. Global Paradox. N.Y., 1995. P. 339.
212 - См.: Handy Ch. Beyond Certainty. The Changing Worlds of Organisations. L., 1996. P. 181.
213 - См.: Krugman P. The Myth of Asia’s Miracle // Foreign Affairs. 1994. No 6. P. 70.
214 - См.: Smith P. Japan: A Reinterpretation. N.Y., 1997. P. 124.
215 - См.: Rohwer J. Asia Rising. P. 16.
216 - См.: Gibney F. Stumbling Giants // Time. 1997. November 24. P. 55.
217 - Cм.: Financial Times. 1997. November 21. P. 1.
218 - См.: Schuman M., Cho N. Korea Moves to Tackle Economic Woes // The Wall Street Journal Europe. 1997. November 20. P. 28.
219 - См.: Kristof N.D. Crisis Shakes Faith in the «Asian Miracle» // International Herald Tribune. 1997. November 22-23. P. 1.
220 - См.: Rohwer J. Asia Rising. P. 211.
221 - Krugman P. The Myth of Asia’s Miracle. P. 70.
222 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 85.
223 - Rohwer J. Asia Rising. P. 79.
224 - См.: Boyett J.H., Boyett J.T. Behind Workplace 2000. Essential Strategies for the New American Corporation. N.Y., 1996. P. XV; Garten J. The Big Ten. P. 45; Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 110.
225 - Cм.: Garten J. The Big Ten. P. 45.
226 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 245.
227 - См.: Morrison I. The Second Curve. P. 122-123, 167.
228 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 19.
229 - См.: Daniels P.W. Service Industries in the World Economy. Oxford (UK)-Cambridge (US), 1993. P. 31.
230 - Cм.: Garten J. The Big Ten. P. 39.
231 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 181, 183.
232 - См.: Lipietz A. Towards a New Economic Order. Postfordism, Ecology and Democracy. Cambridge, 1992. P. 112.
233 - Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 250-251.
234 - Cм.: Santis H., de. Beyond Progress. P. 174.
235 - См.: Bono E., de Serious Creativity. Using the Pover of Lateral Thinking to Create New Ideas. N.Y., 1995. P. 18.
236 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 77.
237 - См.: Handy Ch. The Age of Unreason. L., 1995. P. 27.
238 - См.: Morrison I. The Second Curve. P. 17, 16.
239 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 198.
240 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 180; Drucker on Asia. P. 9.
241 - См.: Kantor D. Understanding Capitalism. How Economies Work. L.-N.Y., 1995. P. 88.
242 - См.: Kemenade, W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. P. 4, 6-7, 37.
243 - Morrison I. The Second Curve. P. 99. * Нельзя не отметить в этой связи, что попытки азиатских стран продвинуть ся по пути наращивания массового индустриального производства посредством снижения издержек и девальвации национальных валют во второй половине 1997 года натолкнулись на адекватную реакцию западных рынков, ответивших плавным снижением большинства фондовых индексов с августа по начало октября. Характерно, что европейские рыночные индикаторы вновь достигли в середине октября рекордных значений, в то время как фондовые и финансовые рынки Азии продолжили неконтролируемый спад, вылившийся в крах 27 октября, за которым последовал обвал котировок на Уолл-Стрит и европейских биржах. Однако западные рынки к середине декабря обнаружили устойчивый рост, одним из условий которого, правда, стала массированная помощь терпящим бедствие азиатским экономикам со стороны МВФ и других международных финансовых организаций.
244 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 32.
245 - Morrison I. The Second Curve. P. 138, 139.
246 - Подробнее см.: Farley R. (Ed.) State of the Union. America in the 1990s. Vol. II. N.Y., 1995. P. 85.
247 - Cannon T. Welcome to the Revolution. P. 26.
248 - Castells M. The Power of Identity. P. 124.
249 - Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. P. 61.
250 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 181. ><~251> См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. 251 - Naisbitt J. From Nation States to Networks // Gibson R. (Ed.) Rethinking the Future. L., 1997. P. 216.
252 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 199.
253 - Ibid. P. 225.
254 - Cм.: Сannon T. Сorporate Responsibility. P. 182.
255 - См.: Waters M. Globalization. P. 106.
256 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 181.
257 - Gore A. Earth in the Balance. P. 123.
258 - Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. P. 91.
259 - Cм.: Garten J. The Big Ten. P. 72.
260 - См.: Duchin F., Lange G.-M., et al. The Future of the Environment. Ecological Economics and Technological Change. N.Y.-Oxford, 1994. Р. 33.
261 - McRae H. The World in 2020. P. 135.
262 - См.: Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. P. 166.
263 - Cм.: Garten J. The Big Ten. P. 97.
264 - Cм.: Santis H., de. Beyond Progress. P. 157.
265 - См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 166. ><~266> Thurow L. 266 - См.: Toffler A. The Third Wave. N.Y., 1980.
267 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 121.
268 - См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 6.
269 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 219.
270 - См.: Gore A. Earth in the Balance. P. 304.
271 - Ibid. P. 307.
272 - См.: Heilbroner R. 21>^st 273 - См.: Martin W.J. The Global Information Society. N.Y., 1995. P. 200.
274 - Cox R.W., Sinclair T.I. Approaches to World Order. Cambridge, 1996. P. 193.
275 - Frankel B. The Post-Industrial Utopians. Madison (Wi.), 1987. P. 144.
276 - См.: North D.C. Structure and Change in Economic History. N.Y.-L., 1981. P. 15.
277 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 25. ><~278> См.: Eberstadt N. Population Change and National Seciruty // Foreign Affairs. 1991. No 3. P. 128. <~279> Cм.: Сannon T. 278 - Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 13. С. 7.
279 - Smith Ad. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. Chicago, 1952. P. 28.
280 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 99.
281 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 25.
282 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 404.
283 - См.: Brzezinsky Zb. Out of Control. P. 51.
284 - Cм.: Сannon T. Сorporate Responsibility. P. 216.
285 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 99.
286 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 56.
287 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 134.
288 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 5.
289 - См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 34.
290 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 69.
291 - Castells M. The Rise of the Network Society. P. 134. ><~292> См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. 292 - Обзор таковых см.: Sayer A., Walker R. The New Social Economy: Reworking the Division of Labor. Cambridge (Ma.)-Oxford (UK), 1994. P. 25-26.
293 - См.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 24-25.
294 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 5.
295 - См.: Caufield C. Masters of Illusion. The World Bank and the Poverty of Nations. N.Y., 1997. P. 332.
296 - Ibid. P. 331.
297 - Подробнее см.: Dicken P. Global Shift. P. 179.
298 - См.: Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. P. 97.
299 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 282.
300 - См.: Вrockway G.P. The End of Economic Man. P. 202-203. ><~301> См.: Caufield C. 301 - См.: Baudrillard J. The Transparency of Evil. P. 10.
302 - Baud M.-F. Market Globalization // UNESCO Courier. 1996. No 11. P. 34.
303 - См.: Caufield C. Masters of Illusion. P. 335. ><~304> Cм.: Duchin F., Lange G.-M., et al. 304 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. P. 347.
305 - Bartley R.L. The Case for Optimism // Foreign Affairs. 1993. No 4. P. 17.
306 - Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. P. 131.
307 - Cм.: Lipietz A. Towards a New Economic Order. Postfordism, Ecology and Democracy. Cambridge, 1992. P. 35.
308 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 160-161.
309 - Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford, 1959. P. 301.
310 - Brzezinski Zb. Between Two Ages. N.Y., 1970. P. 9.
311 - Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 344.
312 - См.: Kleinberg B.S. American Society in the Postindustrial Age: Technocraсy, Power and the End of Ideology. Columbus (Oh.), 1973. P. 51-52.
313 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. Р. 70.
314 - См.: Young M. The Rise of Meritocracy. L., 1958.
315 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. Р. 52.
316 - Подробнее см.: Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. P. 263-264; Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 55, и др.
317 - Toffler A. The Adaptive Corporation. P. 87.
318 - Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. P. 201, 268.
319 - См.: Ellul J. The Technological Society. N.Y., 1964. P. 400.
320 - Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 285, 286-288.
321 - См.: Touraine A. Critique de la modernitй. P., 1992. P. 308-309.
322 - Цит. по: Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 65.
323 - Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 147.
324 - См.: Touraine A. Lе retour de l’acteur. P. 133.
325 - См.: Marcuse H. One-Dimensional Man. P. 53.
326 - Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization. P. 25.
327 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 205-206.
328 - См.: Berger P.L. The Capitalist Revolution. Fifty Propositions About Prosperity, Equality, and Liberty. Aldershot, 1987. P. 67-69.
329 - Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 161.
330 - Cм.: Inglehart R. Modernization and Postmodernization. Cultural, Economic, and Political Change in 43 Societies. Princeton, 1997. P. 327.
331 - Cм.: Giddens A. The Consequences of Modernity. Cambridge, 1995. P. 156.
332 - См.: Lyotard J.-F. The Postmodern Explained. P. 79.

Часть третья. Основные направления постэкономической революции

Следует со всей определенностью отметить, что понятие «постэкономическое общество» не может быть использовано для характеристики любого из существующих сегодня социумов. Это всего лишь научная абстракция, обозначающая совокупность принципов, которым, как следует из хода исторического развития, предстоит стать основными для социальной организации, приходящей на смену современной эпохе. Тем не менее данный термин может и должен использоваться в социологических и экономических теориях нашего времени.

Когда полтора века тому назад основоположники марксизма наблюдали непреодолимый, как им тогда казалось, кризис буржуазного общества, они совершенно справедливо полагали, что основы нового социального устройства естественным образом подготавливаются всем ходом эволюции предшествующего. В начале своего творческого пути они называли коммунизм не целью, которая должна быть установлена, не идеалом, с которым должна сообразовываться действительность, а реальным развитием, устраняющим существующее состояние¹.

Когда в конце 60-х годов теоретики постиндустриального строя вводили в научный оборот новый термин, они отмечали, что «концепция постиндустриального общества — это не картина целостного общественного строя»², что данное понятие является абстракцией, отражающей направления и рамки современного социального развития.

Сегодня мы говорим о постэкономическом состоянии в том же смысле, в каком основоположники марксизма говорили о коммунизме, а теоретики 60-х годов — о постиндустриальном обществе; такого социума как целостного явления, как реальной структуры еще не существует, но оно естественным образом порождается всеми происходящими на наших глазах изменениями. Перефразируя приведенное выше выражение К.Маркса и Ф.Энгельса, можно утверждать, что постэкономическое общество — это не цель, которая должна быть установлена, не идеал, с которым должна сообразовываться действительность; оно представляет собой реальное движение, уничтожающее современное состояние.

Рассматривая постэкономическое общество как формирующийся социум, мы определяем происходящие сегодня изменения как постэкономическую революцию. Непосредственным методологическим основанием для этого служит созданная основоположниками марксизма теория социальных революций, опосредующих смену общественных формаций. Таким образом мы стремимся подчеркнуть методологическую последовательность и обоснованность противопоставления формирующихся ныне отношений не только законам индустриального, и даже капиталисти ческого, общества, но закономерностям, характеризовавшим все ранее существовавшие общественные формы, основанные на товарном обмене, частной собственности и эксплуатации человека человеком.

Постэкономическая революция знаменует скорее не завершение формирования основ постэкономического общества, а его начало. В этом отношении можно провести условную историчес кую параллель между постэкономической и индустриальной революциями. Исследователи относят последнюю ко второй половине XVIII — началу XIX столетий; но это время выдающихся технических достижений, активного развития новых форм производства и становления класса промышленников в качестве важнейшего элемента социальной структуры не характеризовалось, однако, господствующей ролью промышленного сектора в общественном производстве. Как известно, в середине и даже во второй половине прошлого века, фактически через сто лет после развертывания основных событий промышленной революции, в большинстве европейских государств и США аграрный сектор по-прежнему обеспечивал больше половины валового национально го продукта. Однако промышленная революция продемонстриро вала возникновение новой тенденции, показала, что альтернатив ный традиционному сектор начал быстрое и самодостаточное развитие, не оставлявшее прежнему типу хозяйства надежд на выживание. В этом отношении постэкономическая революция уже сейчас находится в своей достаточно яркой фазе, наглядно демонстрируя миру открывающиеся перспективы и не оставляя шансов ставшим ретроградными индустриальному хозяйству и экономическим закономерностям.

Завершая предыдущую часть, мы выделили три основных направления преодоления экономических закономерностей — подрыв отношений рыночного хозяйства как наиболее развитой формы товарного обмена, присущей высшим фазам экономического общества; радикальное изменение форм и природы частной собственности и последующее замещение ее личной собственнос тью; и, наконец, изменение сущности основного социального конфликта, заключающееся в снижении роли эксплуатации человека человеком как основы классового противостояния и в перенесении основных элементов конфронтации в иные плоскости общественных отношений. Отдельной и совершенно особой проблемой является самодостаточность постэкономической трансформации и отношения нового общества с окружающей его средой; она будет рассмотрена несколько позже.

Все три процесса, представляющие собой элементы постэкономической революции, определяют в то же время содержание развития современных постиндустриальных обществ. Нельзя не признать, что наиболее острые дискуссии вызывает возможность преодоления рыночного хозяйства и вытекающие из этого последствия. Проблема эта, представляющаяся нам наиболее общей, поскольку она затрагивает вопросы, связанные с характером товарного производства — одного из сущностных признаков экономического общества, заслуживает первоочередного рассмотрения.

За пределами экономического общества. Постиндустриальные теории и постэкономические тенденции в современном мире.
Оглавление

Глава девятая. Деструкция рыночного хозяйства

На протяжении всей истории существования капиталистичес кого общества как его противники, так и апологеты постоянно говорят о тех или иных вызовах этому строю. Опасность пролетарской революции сменяется глобальными проблемами, кризисы перепроизводства уступают место экспансии информационного сектора и так далее. Между тем данная социальная система не может быть преодолена или разрушена ничем, кроме деструкции самой предпосылки, вызвавшей ее к жизни, каковой было формирование и развитие рыночного хозяйства — завершенной производственной системы, нацеленной на получение и присвоение стоимости как всеобщего богатства, отделенной от потребитель ной стоимости благ и противостоящей ей.

Именно в силу того, что буржуазное общество основано на принципах всеобщего товарного хозяйства, единственным поистине радикальным вызовом ему может стать деструкция основ рыночной системы. И если понятия постиндустриального или информационного капитализма не несут в себе внутреннего логического противоречия, хотя и кажутся несколько вызывающими, то идея пострыночного капитализма представляется нонсенсом. Устраняя рыночное хозяйство как таковое, постэкономическая революция преодолевает тем самым и капиталисти ческую форму организации производства как его высшее воплощение.

В экономической и социологической теории рыночное хозяйство и товарное производство рассматриваются зачастую как идентичные явления. Поэтому все чаще возникающее стремление разграничить положения, касающиеся концепции рыночной экономики, и тезисы, относящиеся к теории производства и потребления высокотехнологичных и информационных благ, во площается, как правило, лишь в призывах к замене «экономиче-ской теории товаров» новой «экономической теорией продуктов»³. При таком подходе в теорию рынка и товарного производства наряду с понятиями «рыночные товары и изделия» вводится термин «продукты», имеющий столь широкое значение, что его плодотвор ное применение в рамках какой-либо прикладной концепции представляется невозможным. Мы предлагаем иной, более последовательный путь, основанный на теоретическом противопостав лении терминов «рыночное хозяйство» и «товарное производство», понятий взаимосвязанных, но не тождественных.

Рыночное хозяйство и стоимость: к определению понятий

Товарное производство обозначает чрезвычайно широкий круг явлений, описываемых в рамках единственного предположения: в обществе существует определенное разделение труда, и создаваемые тем или иным субъектом хозяйствования блага, характеризую щиеся в первую очередь потребительной стоимостью как для него самого, так и для других членов общества, могут быть обменены на иные товары, удовлетворяющие его потребности. Товарное производство присуще всем периодам развития экономической эпохи — от того момента, когда черты экономического устройства сосуществовали с элементами архаического, и вплоть до завершения формирования всего комплекса законов и отношений постэкономи ческого строя. Целью обмена выступает здесь максимизация присваиваемых потребительных стоимостей и формирование той их структуры, которая в наибольшей мере отвечает стремлениям хозяйствующего субъекта; основа количественного соизмерения товаров при этом может быть любой — от исчисления трудовых затрат до субъективной оценки полезности блага.

Напротив, рыночное хозяйство представляет собой систему, в которой производство товаров осуществляется как производ ство некоей всеобщей ценности, а сами они выступают воплощением всеобщего эквивалента, обычно называемого стоимо стью. Условием формирования основ этого типа хозяйства является распространение принципов товарного обмена не только на большую часть потребительных благ, но и на все основные усло вия и ресурсы производства. Именно поэтому оно возникает на этапе, когда эпоха прогрессивного развития экономического общества приближается к завершению. Мы уже цитировали К.Марк- са, полагавшего, что «…в историческом движении Западной Европы, древней и современной, период земледельческой общины является переходным периодом от общей собственности к частной, от первичной формации к формации вторичной»⁴, и считавшего, таким образом, становление завершенной формы экономической общественной формации не законченным даже в XIX веке. Сегодня позиция К.Маркса представляется чрезмерно радикальной, и мы придерживаемся мнения, что существенные элементы рыночной экономики встречаются в хозяйстве европейских стран, начиная лишь с XV—XVI веков. В отличие от товарного производства, цель рыночного хозяйства заключается в максимизации присвоения стоимости как воплощения богатства; принципы обмена оказываются жестко эквивалентными и основанными на соизмерении стоимости обмениваемых товаров.

Таким образом, превращение развивающегося товарного производства в рыночное хозяйство, продолжавшееся в течение столетий, было одним из важных элементов той революции, которая устранила все неэкономические черты хозяйства и привела к полному доминированию принципов экономического общества. В свою очередь устранение элементов рыночного хозяйства и воссоздание системы отношений товарного производства как инструмента перераспределения потребительных стоимостей является важнейшей характеристикой постэкономической трансформа ции.

Рыночное хозяйство кардинально отличается от товарного производства тем, что в его рамках безусловно наличествует всеобщий эквивалент, соизмеряющий стоимость производимых благ, причем растущий темп присвоения этого эквивалента тем или иным хозяйствующим субъектом отражает его растущее благосостояние. Цель товарного производства, и это отмечалось выше, состоит в росте присвоения конкретных потребительных стоимостей, поэтому в данном случае нет острой необходимости в эквиваленте, соизмеряющем товары. Мы полагаем, таким образом, что основное отличие товарного производства от рыночного хозяйства состоит в отсутствии или наличии фундаментального эталона для соизмерения благ, придающего обмену ими эквивалентный характер.

Вот почему преодоление рыночной экономики не требует устранения обмена материальными и нематериальными благами; последнее было бы абсурдным, так как информация и знания приобретают подлинную ценность лишь в условиях максимальноширокого их потребления всеми членами общества. Главный вопрос заключается в освобождении обмена от довлеющего над ним эквивалентного стоимостного характера, в преодолении господства меновой стоимости над стоимостью потребительной.

Сегодня важнейшим условием адекватного понимания социальных процессов становится анализ субъективных мотивов и целей, социальных и психологических характеристик. Не отказываясь от прежнего стремления к максимизации того удовлетворе ния, которое всегда было и всегда останется целью любой осознанной деятельности, люди все более активно получают его вне сферы роста материального потребления. В этом мы видим первый основной фактор, подрывающий принципы жизнедеятельности «экономического человека». Определяя свои основные потребнос ти и желания как не лежащие в сфере материального потребления, человек впервые в истории конституирует их именно как свои потребности, как свои желания, не идентичные потребнос тям и желаниям других людей не только количественно, но и качественно. Это имеет своим следствием невозможность определения стоимости как объективной категории; если ранее индивидуальные потребности в материальных благах, сталкиваясь с ограниченностью их предложения, создавали и поддерживали состояние рыночного равновесия, то теперь потребности нового типа, формирующиеся на основе стремления личности к самореализации, уже не создают тех усредненных (общественных) потребностей, которые, балансируя со столь же усредненными (общественными) издержками, определяли бы пропорции обмена. Более того, люди, ориентированные на развитие собственных способностей и собственной личности, способны считать полезными для себя действия, не преследующие материальной выгоды и не согласующиеся с принципами «экономического человека». Таким образом, с переходом к постэкономическому обществу индивидуальные полезности проявляются per se, а не посредством трансформации в объективные общественные оценки.

Это изменение качества в оценке полезностей тех или иных благ подготовлено в первую очередь технологическим прогрессом последней половины столетия. Обеспечив в развитых странах людям, способным к творческой деятельности, высокий уровень жизни, когда нематериальные мотивы стали доминировать над материальными, современное производство вывело на первый план факторы, хотя и известные ранее, но обретающие в новых условиях совершенно иные формы проявления. Главным из них стало распространение знаний и информации в качестве непосредствен ного производственного ресурса. Это второй основнойфактор, подрывающий традиционные стоимостные отношения. Если новая мотивация деятельности «отменяет» прежнюю субординацию потребностей, лишая как индивидуальную, так и общественную полезность их количественной определенности, то экспансия новых производственных факторов делает невозможной квантифика цию издержек производства и затрат труда, с которыми связано создание того или иного блага. Это связано с тем, что, во-первых, информация представляет собой такое условие производства, которое не потребляется в производственном процессе и может использоваться в неограниченном количестве воспроизводственных циклов. Во-вторых, процесс передачи информации основан на субъект-субъектных взаимодействиях и невозможен без соответствующих усилий не только ее производителя, но и потребителя. В-третьих, создание знаний, которые, как подчеркивают современные социологи и психологи, далеко не тождественны информации, представляется процессом сугубо индивидуальным, и ценность знания не может быть определена исходя из «стоимости» произведшей ее «рабочей силы». В-четвертых, информация, имеющая свойство безгранично распространяться, характеризуется не редкостью, а избирательностью, в результате чего, даже приобретя формальные права на информационный продукт, то есть став его собственником, не каждый может им воспользоваться, ибо для этого требуется целый набор качеств, отличающих современную личность. Таким образом, в условиях хозяйства постиндустриального типа формируется ситуация, в которой никто не может определить ни общественные, ни даже индивидуальные усилия и издержки, воплощенные в том или ином продукте, выходящем на рынок.

Современная технологическая революция радикально изменила среду обитания людей. Она не только преобразила процессы производства и потребления, но обновила также мотивы человеческой активности и усовершенствовала критерии, которыми определялись основные потребности личности. Однако и в новых условиях, где существенной ревизии подверглись представления о рыночном хозяйстве, а силуэты возникающего общества обрели далеко не традиционно-капиталистический характер, смещение приоритетов почти не затронуло собственно экономическую теорию, так как само понятие подрыва стоимостных отношений является нонсенсом в рамках economics, привычно оперирующей с ценами благ и не рассматривающей их глубинной природы. Между тем социологи и философы, психологи и футурологи, исследующие современные сдвиги в производстве и потреблении, предлагающие зачастую весьма оригинальные решения, как правило, не стремятся ни усвоить подходов предшественников, ни привести собственную терминологию к некоему «общему знаменателю», что оборачивается невостребованностью и утратой многих важных теоретических положений.

Сегодня становится ясно, что упадок индустриального строя вызывает к жизни вопросы, бывшие актуальными и в эпоху его становления. Единство многих выдающихся экономистов — от И.Бентама до К.Маркса и от А.Смита до К.Менгера — в признании поиска источника стоимости достойной исследователя задачей убеждает нас в актуальности этой работы и в нынешних условиях. И важнейший ее аспект мы усматриваем в упорядочении применяемой терминологии.

Говоря о стоимости, мы всегда сталкиваемся не с объектом, но с отношением, причем оно может проявляться как на субъективном, так и на объективном уровне, быть как внутренним, так и внешним, как внутриперсональным, так и социальным. Стоимость как value является более цельным и комплексным понятием, чем стоимость как стоимость, так как в первом случае феномен value в той или иной мере присутствует везде, где имеет место процесс evaluation, а рамки такового весьма и весьма широки. С этой точки зрения дихотомия понятий стоимости и ценности, отмечаемая в русскоязычной терминологии, с одной стороны, предоставляет более тонкий инструмент анализа, но, с другой, искусственно сужает рамки исследования. И, отмечая заранее, что далее мы будем анализировать преодоление стоимости, а не value, остановимся вкратце на тех исторических и логических ступенях формирования стоимости, через которые невозможно перешагнуть, если мы действительно хотим понять «механику» и последовательность ее устранения.

Первым этапом формирования value как ценности был период становления производства как осознанного процесса. На этом уровне каждый субъект производства, движимый своими материальными потребностями, производил сравнительную оценку потребности в том или ином продукте и усилий, необходимых для его создания; по сути дела, сравнивались эффект от потребления того или иного блага с эффектом от его не-производства. Это идеальное действо представляется первым примером evaluation, и именно оно определяло, имеет ли тот или иной продукт индивидуальную ценность. Мы считаем данное обстоятельство очень важным, так как стоимость, проявляясь в обмене, не создается таковым; «прежде чем одна вещь заменит другую в процессе обмена, они обе должны существовать и обладать стоимостью (куpcив мой. — В.И.) … как предшественницей обмена, как главным условием, без которого обмен не может иметь места»⁵. Таким обра-зом, индивидуальная ценность продукта, будучи непосредствен -ным разрешением противоречия между потребностями и производством, является самой простой потенциальной формой стои-

мости, существующей в значительной степени даже до процесса производства и инициирующей его как свое собственное следствие.

Второй этап формирования стоимостных оценок связан с окончанием производственного процесса и обретением готового блага. На этом этапе гипотетические усилия, ранее соизмерявши еся с индивидуальной потребностью в продукте, материализуют ся в конкретном труде, в то время как сама потребность может быть удовлетворена за счет созданного продукта, для обозначения которого с определенной степенью условности может быть применено понятие потребительной ценности (use-value). Данный этап не предполагает того регулярного обмена, в котором стоимость может быть квантифицирована в ее классическом смысле; здесь лишь потенциальная индивидуальная ценность продукта превращается в его актуальную, но по-прежнему индивидуальную ценность. Именно здесь возникают прецеденты обмена, в ходе осуществления которых ценность впервые выступает не только как актуальная индивидуальная ценность, но и как актуальная интерперсональная ценность. Такое явление было названо многими исследователями дарообменом⁶, и сегодня становится очевидным, что не только период гибели примитивных общин, но и современная нам экономика в значительной мере характеризуются подобным феноменом⁷, на котором мы еще остановимся более подробно. Пока же отметим, что характерным признаком данной системы обмена является неподверженность его традиционной квантификации: уже затраченный производителем конкретный труд в этом случае противостоит его потребности в имеющемся у контрагента продукте, но не самому продукту как таковому; такой обмен служит именно удовлетворению потребности, но не максимизации полезности.

И только на третьем этапе актуальная интерперсональная ценность может быть признана тем, что традиционно считается стоимостью. В этой ситуации место конкретного труда, создающего благо как индивидуальный продукт, занимает абстрактный труд, формирующий результат производства как благо, получающее об

щественную оценку; в то же самое время потребительная ценность как характеристика, подтверждающая саму возможность применения того или иного продукта, замещается полезностью. Стоимость определяется теперь как отношение воплощенного в благе абстрактного труда к его общественной полезности.

Уже на этом этапе обнаруживаются наши расхождения с традиционной марксистской теорией. Во-первых, мы не следуем марксову противопоставлению меновой стоимости стоимости потребительной: первая является категорией только общественного хозяйства, тогда как вторая имеет смысл и в условиях индивидуального производства. Во-вторых, в рамках нашего подхода вы-глядела бы странной встречающаяся в марксизме дихотомия потребительной стоимости и стоимости, поскольку последняя представляет собой отношение, в отличие от первой, не выходящей за рамки объекта. В-третьих, категорию полезности, используе мую в марксизме только в связи с рассмотрением цены производства, мы трактуем более широко, полагая, что она воздействует на сами основы стоимости, а не на ее количественную модификацию. В-четвертых, этапы становления стоимостного характера обмена, будучи исследованы не абстрактно-логичес ки, а исторически, позволяют определить направления развития форм обмена в будущем обществе.

Рассматривая стоимость как преходящую категорию, свойственную лишь развитым формам рыночного обмена, следует четко определить те параметры общества, которые вызывают стоимость к жизни и преодоление которых устраняет и ее саму. Представляется логичным, что такие параметры развиваются и изживаются как бы в двух разных ипостасях: с одной стороны, мы имеем дело с характеристиками производства, с другой — с чертами потребления. При всей относительности их раздельного рассмотрения в современных условиях мы все-таки считаем это необходимым для более последовательного анализа как самого феномена стоимости, так и направлений его преодоления.

Наш подход к стоимости как к явлению, порожденному развертыванием противоречия между потребностями и производством, открывает возможность для обнаружения первого ограничивающего ее развитие фактора. Будучи объективизацией субъективных оценок, опосредующих активность человека как фактор материального производства, стоимостные отношения на любой стадии своего развития базируются на материальной мотивации субъектов производства. Это положение сильно завуалировано в рамках марксистской доктрины, где в понятии use-value устранено какое бы то ни было отношение потребительной стоимости к материальным целям и потребностям человека. Говоря о том, что стоимость существует как атрибут общества, основанного на ма

териалистической мотивации, мы вовсе не утверждаем, будто она ограничена материальным производством; мы лишь отмечаем, что стоимостью обладают продукты, производители и потребители которых (даже если таковые воплощены в одном и том же субъекте) относятся к их созданию и потреблению как к средству удовлетворения своих материальных интересов.

Поэтому второй важный фактор, ограничивающий развитие стоимости, связан с ролевой системой, в которой человек способен отождествить себя с субъектом либо производства, либо потребления. Cчитая, что «абстрактный производитель — это человек, олицетворяющий меновую стоимость», a «абстрактный индивид (личность со своими потребностями) — это человек, олицетворяющий потребительную стоимость»⁸, Ж.Бодрийяр допускает существенное упрощение ситуации, однако сам подобный подход кажется нам верным в том отношении, что, хотя производство и потребление, приводящие к формированию стоимостной или протостоимостной оценки, могут сочетаться в человеке как едином субъекте, способном к разной деятельности, они не могут быть сочетаемы в нем как в субъекте одной определенной активности. Мы имеем в виду, что стоимостные оценки в любых их формах отражают противостояние, а не взаимопроникновение производства и потребления и не могут быть использованы по отношению к процессу, производительная и потребительская стороны которого не разделены самим его субъектом.

Данные два фактора отражают то не учитываемое в марксизме обстоятельство, что стоимостные оценки, сформировавшиеся на некотором уровне социализации и объективизации индивидуальных интересов и мотивов, могут быть преодолены посредством их прогрессирующих де-социализации и де-объективизации в условиях становления постэкономического общества. Подобные процессы, на наш взгляд, и являются теми реальными причинами, под воздействием которых отношения стоимости и основанное на них современное товарное производство могут претерпеть преобразования, выводящие их за рамки не только буржуазного, но и индустриального типов социума.

Между тем необходимо остановиться также и на более конкретных моментах, характеризующих те формы производства и потребления, которые вызывают к жизни и поддерживают существование традиционных стоимостных отношений.

Обращаясь к производству, следует, наряду с доминирующей материальной мотивацией его субъектов, обратить внимание на два обстоятельства. Во-первых, абстрактный труд, воплощающий

ся в благе, имеющем стоимостную оценку, должен обладать свойством, которое в марксизме было рассмотрено как признак редуцируемости; при этом, на наш взгляд, важно не столько искать формулы сведения разных видов труда к «простому» труду, что предлагал К.Маркс, сколько сосредоточиться на повторяемости данного трудового процесса в иных пространственно-временных условиях. Если такая повторяемость имеет место, квантифициру емость затрат труда не вызывает сомнений и соответствующий продукт может быть воспроизведен, а отношение абстрактного труда, затрачиваемого на подобное воспроизводство, к общественной полезности данного блага определит его стоимость. Во-вторых, прочие факторы, используемые в производственном процессе, также должны вовлекаться в него как воспроизводи мые ресурсы, имеющие достаточно определенные общественные оценки. В этом случае мы сталкиваемся с феноменом естествен ной редкости, на котором остановимся подробнее при анализе трансформаций стоимостных отношений под воздействием прогресса современного производства.

Процессы потребления также становятся все более сложными и все менее обусловленными материальной стороной жизни. Чтобы потребление тех или иных благ вызывало отношение к ним как к «квантифицируемым полезностям», должны соблюдаться два основных условия. С одной стороны, потребности должны быть воспроизводящимися, как должно быть воспроизводящимся и производство соответствующих продуктов. Этот вопрос следует рассматривать исключительно на социальном уровне, так как, хотя некоторые потребности воспроизводятся на личностном уровне постоянно (например, потребности в пище, одежде и т.д.), а некоторые характеризуются своего рода дискретностью (как потребность в воздвижении надгробного монумента), и те и другие могут быть признаны совершенно равными и идентичными en masse. С другой стороны, полезность отражает развивающиеся материальные потребности, характеризуя одну из сторон противоречия между производством и потреблени ем, а именно ту, которая может быть названа потребностями (needs). Выходя за пределы, определяемые рациональными материальными потребностями, стремления человека смещаются от needs к желаниям (wants, или desires)⁹; объекты таких желаний характеризуются уже не потребительной стоимостью, а тем, что многие современные авторы стремятся квалифицировать как символические ценности (sign values¹⁰), отмечая тем самым нетрадиционный характер потребления

ряда благ и полагая, что экспансия такого потребления должна означать не что иное, как «извращение политической экономии»¹¹. Не присоединяясь к столь решительным заявлениям, отметим, что сама проблема безусловно существует и ее присутствие лишь служит дополнительным свидетельством того, что стоимость как категория традиционного рыночного хозяйства модифицируется сегодня под влиянием множества разнообразных факторов.

Завершая этот вводный раздел, еще раз отметим, что предлагаемый нами «ограничительный», если его можно так назвать, подход к стоимости представляется оптимальным в силу того, что сегодня, в условиях становления постэкономической социальной системы, необходимо прежде всего исследовать источники тех хозяйственных и общественных трансформаций, которые составят само содержание жизни ближайших поколений, а не стремиться объявить таковые несущественными, а принципиальные основы рыночной экономики — вечными и нерушимыми. Подчеркнем при этом, что в той же степени, в какой процесс становления и прогрессивного развития стоимостных оценок и отношений был идентичен процессу становления и развития общественного производства и протекал параллельно с процессом социализации производителей, деструкция этих отношений обусловлена прежде всего индивидуализацией человека в его качестве как производителя, так и потребителя, имманентно присущей нашей эпохе. Та революция, которую многие ожидали как социальную революцию, проявляется как революция десоциализации, затрагивающая все стороны жизни людей. В этих условиях стоимость как явление, присущее хозяйству, основанному на производстве воспроизводимых материальных благ и предполагающему утилитарную мотивацию человеческой жизнедеятельности, устраняется столь радикально, как того не предполагали революционеры прошлых десятилетий.

Переходя к рассмотрению процесса устранения стоимости и подрыва рыночных отношений, мы должны остановиться на двух моментах. Во-первых, следует уделить значительное внимание сущности, значению и перспективам развития стоимостных отношений с точки зрения фундаментальных принципов теории политической экономии; инструментом анализа в этом случае станет оценка новых тенденций, наблюдаемых в современном производстве; они рассматриваются как с точки зрения их воздействия на издержки производства, так и со стороны потребитель -ской оценки, той полезности, определение которой становится сегодня все более и более сложным и субъективированным процес

сом. Во-вторых, необходимо рассмотреть не столько саму стоимость как противоречивое единство объективных и субъективных характеристик и процессов, сколько представление современного человека о таковой, попытаться соотнести понятия стоимости и ценности, благосостояния и богатства, потребностей и полезности, рассмотреть феномен товарного фетишизма под углом зрения как производителя, так и потребителя, оценить пути преодоления рыночных отношений и последствия разворачивающихся сегодня в этой сфере процессов.

Деструкция стоимости со стороны производства

В течение долгих веков сфера производства оставалась тем «царством необходимости», которое в полной мере отражало господство внешнего мира над человеком. Противопоставив себя природе, человек на протяжении столетий занимался ее «покорением», чтобы в эпоху, ознаменованную, казалось бы, его полным торжеством, осознать необходимость не подчинять себе внешний мир, а подчиняться своей внутренней природе. Модернизируя методы и формы создания материальных благ, он обнаруживает, что целью и ориентиром его развития является не вещное богатство, а совершенствование сущности, позволившей св. Фоме Аквинскому определить людей как пограничных между природой и Господом существ¹². Однако прошедшие века не оказались напрасными, ибо без них мечты человека о развитии собственной личности остались бы столь же иллюзорными, как и стремление выйти за рамки материального производства. Именно технологи ческое развитие, особенно радикальное в последние десятилетия, обеспечило необходимые и достаточные предпосылки для изменения системы человеческой мотивации, параллельно с совершенствованием которой происходило и формирование условий для преодоления стоимостных отношений.

Рассматривая сферу производства, мы сталкиваемся как с материальными, так и с нематериальными предпосылками преодоления стоимостных отношений. Основная из материальных предпосылок связана с утратой возможности квантификации издержек в результате распространения нередуцируемой к простому труду деятельности как главного фактора современного хозяй

ства. Нематериальные проявляются в мотивации деятельности человека, стирающей грань между свободным и рабочим временем, между активностью по необходимости и деятельностью, порождаемой стремлением к самосовершенствованию. Мир современного человека как субъекта производства уже не противостоит его самосознанию как потребителя или как свободно развивающейся личности; такая трансформация обусловлена в первую очередь структурой общественного хозяйства, новым соотношением прежних и неизвестных ранее факторов производства.

Становление новой структуры общественного производства

Хозяйственная история ХХ века — это история выхода человечества за пределы индустриального строя в частности и материального производства в целом. Решительное ускорение в динамике этого сложного процесса и перегруппировка его движущих сил пришлись на последнюю треть нашего столетия, ознаменовав собой самую масштабную из пережитых человечеством социальных революций и начало конца стоимостных отношений.

С конца XIX столетия в экономике наиболее развитых стран вполне четко стала проявляться тенденция сокращения доли материального производства в целом и его наиболее примитивных форм в частности. Так, если в США в 1869 году около 40% валового национального продукта создавалось в сельском хозяйстве, то в 1918 году этот показатель снизился до 14%, а сегодня составляет не более 1,4%¹³. Еще более очевидны изменения в структуре занятости: если в середине прошлого столетия до 60% рабочей силы было занято в аграрном секторе, то ныне этот показатель не превосходит 2,7%¹⁴. Процессы, развернувшиеся в американской экономике в межвоенные годы, по окончании Второй мировой войны проявились и в европейских странах: в Германии и Франции с 1960 по 1991 год доля занятых в сельском хозяйстве уменьшилась с 14,0 до 3,4 и с 23,2 до 5,8%¹⁵; в добывающих отраслях, доля которых в валовом национальном продукте стран ЕС сегодня не превышает 3%¹⁶, занятость сократилась более чем на 12% только за последние пять лет¹⁷.

Однако подобные легко прослеживаемые тенденции наблю-дались до середины 70-х годов лишь во взаимной динамике первичных секторов хозяйства и сферы услуг. Собственно же про-мышленное производство оставалось фактически на одних и тех же позициях как по числу занятых, так и по его доле в валовом национальном продукте, составлявшей от 21 до 23% в США¹⁸ и около 20% в странах ЕС¹⁹; в начале 90-х годов суммарная доля как первичного, так и вторичного секторов в постиндустриальных державах стабилизировалась на уровне 30—32% их валового национального продукта²⁰, а занятость в них колеблется в пределах 25—30% общей рабочей силы этих стран. Масштабы же сферы услуг постоянно росли: составив более половины ВНП США в cередине 50-х годов, третичный сектор обеспечивает сегодня более 73%²¹; в ЕС на его долю приходится около 63% ВВП и 62% от числа занятых, а для Японии эти цифры составляют 59% и 56%²².

Однако развитие сферы услуг, которое имело место до середины 70-х годов, не дает, на наш взгляд, возможности говорить о нем как о непосредственной материальной предпосылке преодоления стоимостных отношений. В тот период третичный сектор развивался не столько за счет новых факторов производства, сколько в связи с сокращением спроса на продукцию первичных отраслей; в таких условиях стал происходить быстрый переток труда и капитала в сферу торговли, обслуживания, обществен ного питания и другие подотрасли сферы услуг, где могли быть использованы не отличавшиеся высокой квалификацией бывшие работники традиционных отраслей промышленности и сельские жители. Эта ситуация отражается и в статистике: несмотря на то что в сферу услуг включаются такие отрасли, как образование, здравоохранение, финансовые услуги и т.д., требующие высокой квалификации и характеризующиеся высокими производствен ными результатами, средняя производительность работников третичного сектора снижается. Если в 1960 году в США она составляла 77,5% аналогичного показателя в промышленности, то в

1992 году опустилась до уровня ниже 70%, и темп нарастания разрыва становится все быстрее²³.

На наш взгляд, эти и некоторые иные данные свидетельству ют, что тот этап трансформации структуры производства, который завершился к концу 70-х годов, был этапом преобразований, управлявшихся потребительскими предпочтениями. Они заключались в стремлении людей к максимизации и совершенствованию потребления даже ценой использования гигантских ресурсов в отраслях, не обнаруживавших высокой производительности.

С середины 70-х годов начался новый этап, принципиально иной характер которого обусловил проявление целого ряда очевидных признаков кризиса традиционных стоимостных оценок. Основными легко наблюдаемыми чертами этого периода стали, с одной стороны, абсолютное сокращение занятости во всех отраслях промышленности и, с другой стороны, быстрое ускорение роста тех секторов сферы услуг, которые могут быть отнесены к так называемой «информационной» составляющей общественного хозяйства.

Первый из отмеченных процессов принимает различные, иногда более, а иногда менее заметные, формы. Наиболее очевиден тот факт, что в 70-е годы во всех развитых постиндустриаль ных странах относительно одновременно (в ФРГ с 1972 года, во Франции с 1975-го²⁴, а в США — с 1979-го) началось абсолютное сокращение занятости в промышленности. Только между 1980 и 1994 годами в США оно превысило 11%²⁵. Не столь очевидными оставались как то обстоятельство, что еще более быстрыми темпами снижалось количество работников, непосредственно занятых в производственных операциях (их доля в рабочей силе США в начале 80-х годов составляла чуть более 12%²⁶, а в начале 90-х опустилась до уровня менее 10%²⁷), так и то, что такое снижение тем выраженнее, чем масштабнее само производство (как пока

зали расчеты Т.Сакайи, на промышленных предприятиях, применяющих труд более ста работников, непосредственно производственными операциями заняты не более 60% персонала, но этот показатель падает до 55% на предприятиях с числом занятых более тысячи²⁸). Отсюда следует, что вторичный сектор становится производителем не столько материальных благ, сколько информации и технологий, и это радикально меняет как направления, так и структуру потоков материальных благ и услуг.

Другой процесс непосредственно связан с развитием «информационной экономики». Это понятие возникло в конце 50-х годов, и уже в начале следующего десятилетия некоторые авторы оценивали долю «knowledge industries» в валовом национальном продукта США в пределах от 29,0% ²⁹ до 34,5% ³⁰. При всей условности подобных подсчетов нельзя не видеть двух тенденций, меняющих лицо современного производства. Во-первых, в течение последних 25 лет наиболее «знаниеемкие» отрасли сферы услуг (часто выделяемые в так называемые «четвертичный» и «пятеричный» секторы и включающие в себя здравоохранение, образование, исследовательские разработки, финансы и страхование и т.д.) обнаруживали самые высокие темпы роста занятости (так, в середине 90-х годов только в бизнес-услугах в США было занято 6 млн. человек³¹ — почти столько же, сколько во всей строительной индустрии, применявшей труд немногим более 7 млн. работников³²). Во-вторых, началось формирование отраслей, специфическим образом сочетающих формы материального производства и услуги на базе использования высоких технологий: речь идет о производстве программных продуктов, телекоммуникационных услугах и т.д. В 1994 году информационные услуги обеспечили около 10% внешнеторгового оборота развитых стран³³; при этом объем рынка коммуникационных услуг достигает почти 400 млрд. долл., из которых на долю Соединенных Штатов приходится 41%³⁴, а сумма продаж информационных услуг и услуг по обработке данных составила в 1995 году 95 млрд. долл.³⁵, три четверти которых также приходятся на долю США³⁶. Подобные примеры можно продолжить.

Данный этап модернизации структуры общественного производства существенно отличается от предшествующего. На этот раз источник развития сферы услуг связан не столько с изменяющи мися приоритетами потребителей, сколько с перестраивающими ся потребностями самого производства. Сдвиги последних десятилетий отражают радикальные изменения не только в соотношении факторов производства, но в характере деятельности и мотивации его субъектов.

Таким образом, мы наблюдаем две ступени совершенствования структуры общественного хозяйства и, соответственно, развития стоимостных отношений. Первая знаменует собой достижение экономикой, основанной на стоимостных оценках, предела ее внутренних возможностей: с распространением принципов воспроизводимости и массовости на большинство потребительских услуг индустриальный тип хозяйства доказал свою способность ответить и на этот вызов со стороны потребителей. Вторая ступень, сменившая первую без серьезных внешних потрясений, знаменует преодоление индустриальной модели, которая продемонстрировала здесь всю иллюзорность своих возможностей: будучи способной отвечать на запросы человека-потребителя, она не в состоянии столь же адекватно удовлетворять потребности человека как творческого субъекта. Подняв потребление до определенного уровня, индустриальный тип производства исчерпал источник своего дальнейшего развития. Именно в этих условиях появились две предпосылки для преодоления традиционной роли стоимости: во-первых, информация и знания обрели роль важнейших производственных факторов и, во-вторых, стремление людей к их усвоению заменило присвоение материальных благ в качестве основного непосредственного мотива продуктивной деятельности.

Факторы современного хозяйственного прогресса

Технологическая революция конца ХХ века отличается от прежних переворотов в системе хозяйства не столько новым сочетанием факторов производства, сколько возникновением нового, ранее неизвестного условия экономического прогресса — условия, не только неотделимого от человека как субъекта труда, но и невоспроизводимого в той мере, в какой невоспроизводим человек как субъект творчества. Это — центральный пункт проблемы преодоления стоимостных отношений, но прежде, чем приступить к его рассмотрению, коснемся вопроса о месте и роли традиционных хозяйственных факторов, а также тех характерис

тик информации и знаний, которые делают их уникальным условием современного производства.

Издержки производства традиционно рассматривались как важнейший компонент, конституирующий денежные оценки благ со стороны производства. В соответствии с этим экономисты никогда не пренебрегали анализом соотношения и взаимодействия факторов производства, определяющих уровень развитости хозяйственной системы. Между тем любая беспристрастная оценка современного положения дел неизбежно имеет своим результатом не столько обнаружение новой композиции естественных ресурсов, труда и капитала, сколько признание того, что все они не могут оцениваться сегодня иначе как второстепенные.

Рассмотренное в предыдущем разделе сокращение роли первичного сектора в современной экономике свидетельствует о том, в какой степени использование земель и спрос на естественные ресурсы испытали на себе технологические изменения последних десятилетий. Еще раз обратим внимание на то, что наиболее радикальные сдвиги сопровождали переход от первого этапа совершенствования производственной структуры ко второму; именно с середины 70-х годов наиболее активно идет процесс формирования основ экономики «нелимитированных ресурсов»³⁷, безграничность которых обусловлена не масштабом их добычи, а сокращением потребностей в них³⁸. С 1973 по 1985 год валовой национальный продукт постиндустриальных стран увеличился на 32%, а потребление энергии — на 5%³⁹; только между 1975 и 1987 годами при росте валового продукта более чем на 25% американское сельское хозяйство сократило потребление энергии в 1,65 раза⁴⁰. Сокращение потребностей в материалах и сырье также не менее значительно. При выросшем в 2,5 раза национальном продукте Соединенные Штаты используют сегодня меньше черных металлов, чем в 1960 году⁴¹; с 1973 по 1986 год потребление бензина средним новым американским автомобилем снизилось с 17,8 до 8,7 л/100 км⁴², а доля материалов в стоимости микропроцессо

ров, применяемых в современных компьютерах, не превышает 2%⁴³. С каждым годом технологии позволяют не только использовать лимитированные естественными факторами природные ресурсы все более экономно, но и в ряде случаев вообще отказываться от их применения, заменяя их воспроизводимыми синтетическими материалами. В результате исчерпаемость ресурсов, казавшаяся вполне близкой, сегодня стала гораздо более отдаленной⁴⁴, а цены на сырье, только в первом полугодии 1997 года сократившиеся на 16% в годовом исчислении⁴⁵, находятся на более низком уровне, нежели когда бы то ни было ранее.

Не менее драматически обстоит дело и с другим важнейшим фактором производства — трудом. И наиболее принципиальное значение имеет не сокращение занятости в промышленности и первичном секторе, не тот факт, что в начале 90-х годов американское промышленное производство обеспечивалось лишь 40% того количества «синих воротничков», которое использовалось за пятнадцать лет до этого⁴⁶; эти явления в значительной мере компенсируются ростом занятости в сфере услуг. Подлинными свидетельствами того, в какой степени «промышленность отделяется от труда»⁴⁷, служат, с одной стороны, разнонаправленная динамика прибыли компаний и заработной платы большинства их работников⁴⁸ и, с другой стороны, тенденция к снижению доходов низкоквалифицированного персонала и росту благосостоя ния выпускников колледжей⁴⁹ — закономерности, возникшие совсем недавно, однако позволяющие cчитать, что «от этих тенденций не будет возврата назад»⁵⁰. Это означает, что человек во все большей степени выступает сегодня не как субъект редуцируемой к абстрактному труду деятельности, а как носитель уникальных способностей, процесс использования которых не может быть назван трудом в традиционном значении данного термина.

Капитал сталкивается с не менее радикальным вызовом, бросаемым ему технологическим прогрессом. В условиях, когда с 1980 по 1995 год объем памяти стандартного персонального компью

тера вырос более чем в 250 раз⁵¹, его цена из расчета на единицу памяти жесткого диска снизилась между 1983 и 1995 годами более чем в 1 800 раз⁵², а затраты на копирование информации уменьшились почти в 600 раз только за последние 15 лет, условия производства, ранее монополизированные капиталистическим классом, стали доступны каждому работнику, способному обеспечить им адекватное применение. Чертой современного общества является «тенденция к воссоединению труда и средств производства», в результате чего «тенденция к отделению капитала от труда заменяется на противоположную»⁵³. В этих условиях капитал либо уступает место организации людей, принадлежащих скорее к когнитариату⁵⁴, либо открывает простор для индивидуальной деятельности, субъекты которой во все большей мере становятся подлинно независимыми от крупных корпораций⁵⁵.

История развития форм производства дает урок, который не усвоили (и не могли усвоить!) революционеры XIX века. То, что в течение последнего тысячелетия миром экономики управляли два основных ресурса — земля и капитал, — было столь же не случайно, как и то, что этим миром никогда не управлял труд. Ни земля, ни капитал не несли в себе той воспроизводимой природы, какую имел труд; и земля, и капитал были конечны и ограниченны, в то время как труд во все времена имелся в избытке и был самым доступным хозяйственным ресурсом. Именно поэтому сегодня субъекты труда остаются в стороне от магистрального направления прогресса, как бы ни хотелось марксистам обосновать противоположное. И так же, как в свое время капитал заменил землю в качестве ресурса, привлекавшего наибольший спрос при ограниченном предложении, так и сегодня «знания, будучи редким (куpcив мой. — В.И.) производственным фактором, заменяют капитал»⁵⁶, причем ограниченность и редкость знаний являются ограниченностью и редкостью совершенно иного порядка, нежели у всех ранее известных ресурсов.

Информация и знания, понимаемые не как субстанция, воплощенная в производственных процессах или средствах производ

ства (knowledge embodied in machines), а уже как непосредствен -ная производительная сила (immediately productive force)⁵⁷, становятся важнейшим фактором современного хозяйства. Производя щие знания и информационные продукты отрасли, традицион -но относимые к «четвертичному» или «пятеричному» секторам экономики, ныне становятся первичным («primary», пользуясь терминологией М.Пората⁵⁸ ) cектором, «снабжающим хозяйство наиболее существенным и важным ресурсом производства»⁵⁹. Характерно, что, говоря о важности этого ресурса, сегодня мы имеем в виду не сугубо качественную характеристику; речь идет не столько о том, что не избыток или недостаток сырьевых ресурсов, труда или капитала, а «концепции, которые люди держат в своих головах, и качество доступной им информации определяют успех или неудачу предприятия»⁶⁰, сколько о том, что информационные издержки, как ранее затраты труда или капитала, становятся основными и в чисто количественном аспекте. В 1991 году в США впервые расходы на приобретение информации и информационных технологий, составившие 112 млрд. долл., стали больше затрат на приобретение производственных технологий и основных фондов, не превысивших 107 млрд. долл.⁶¹ Рост значения информации настолько стремителен, что к началу 1995 года в американской экономике «при помощи информации производилось около трех четвертей добавленной стоимости (куpcив мой. — В.И.), создаваемой в промышленности»⁶².

Экспансия информации и знаний в качестве основного производственного ресурса представляется нам первым прямым направлением преодоления стоимостных отношений. Как фактор производства знания имеют такие свойства, которые резко выделяют их из других условий производства: в них противоречиво сочетаются подлинная безграничность с редкостью высшего уровня, объективный характер с беспрецедентным субъективизмом, невоспроизводимость с тиражируемостью; неэкономическая мотивация их обретения вызывает очевидные и вполне экономические по своей сути последствия.

Системные исследования информации проводились еще в первой половине столетия, однако ее оценки как фактора произ

водства начались в середине 50-х годов. По мере развертывания технологической революции внимание к этому кругу вопросов все более обострялось, и со второй половины 70-х многие ученые заговорили о становлении «информационного» общества как о некоей данности. Мы не будем останавливаться сейчас на вопросе об обоснованности самого термина, отметим лишь, что, говоря об информации как о факторе производства, имеем в виду не простую совокупность сведений и данных, а ведем речь прежде всего о возможностях, непосредственно воплощенных в человеке, владеющем соответствующими методами и знаниями. Что же касается роли и значения информационной революции, то они заключены главным образом в том, что преодолено характерное для экономического общества разделение знаний (knowledge) и умений (skills)⁶³, а усвоение и применение кодифицированной информации стало одним из основных видов и направлений человеческой активности.

Информация и знания всегда использовались в производстве; между тем именно сегодня, когда они занимают доминирующее место в организации национального хозяйства, становится понятной мера их исключительности.

Уникальность информации как производственного фактора обусловлена заключенной в ней дихотомией распространенности и редкости, неисчерпаемости и конечности. Ни одно из ранее известных условий производства не отличалось подобным сочетанием соответствующих свойств и характеристик.

Тому, что информация не имеет свойства редкости, есть несколько причин. Во-первых, хотя информация, создаваемая в условиях товарного хозяйства, может выступать объектом собственности и обмена, и в этом качестве ее распространение может ограничиваться и осуществляться на условиях, определяемых правами собственности на нее⁶⁴, подобные ограничения относятся лишь к достаточно специфическим ее видам и оставляют широкие возможности для распространения информации, на основе которой генерируются новые знания⁶⁵; при этом само право собственности на информацию не только не противоречит возможности ее максимального распространения, но предполагает та-

ковое как источник дохода владельца такого права. Во-вторых, потребление информации тождественно формированию нового знания; как отмечают многие исследователи, «знания расширя ются и саморегулируются… они наращиваются по мере использования. Таким образом, в экономике знаний редкость ресурсов заменена на их распространенность»⁶⁶. В этом контексте очевид но, что распространение информации тождественно ее самовоз растанию, исключающему применение к этому феномену понят ия редкости. В-третьих, к информации не может быть отнесена такая характеристика, как потребляемость в традиционном смыс ле данного термина. Использование информации приводит к появлению новой информации и нового знания, не ограничивая при этом возможностей других членов общества синхронно применять для собственных целей ту же самую информацию, которая «долговечна и сохраняет стоимость после использования… Знания… могут быть использованы не только личностью, достигшей их, но и теми, кто ознакомился с составляющей их информацией»⁶⁷. И наконец, в-четвертых, современная технологическая революция сделала информацию наиболее легко тиражируемым благом, создание дополнительного количества которого требует издержек, стремящих ся к нулю и возлагаемых в большинстве случаев на самого ее потребителя⁶⁸.

Учитывая это, многие исследователи пришли к выводу, что «информация обладает характеристиками общественного блага»⁶⁹, если понимать под таковым «нечто такое, чем дополнительно может воспользоваться человек, не увеличивая издержек производства»⁷⁰; последнее, однако, прямо предполагает, что «с технической или концептуальной точки зрения ничто не может измерить стоимость таких благ в рыночных терминах»⁷¹. Таким образом, сама распространимость и определенного рода нелимитированность информации обусловливают невозможность стоимостной оценки как ее самой, так, следовательно, и продуктов, в создании которых она играет доминирующую роль.

Информация имеет и другое свойство, на которое гораздо реже обращают внимание. Говоря о неисчерпаемости и безгранич ности информации и знаний, экономисты и социологи не замечают того, что как производство, так и потребление информации представляют собой субъект-субъектные процессы. Это означает, что потенциально информация может быть доступна огромному количеству людей, но в то же время не быть реально усвоена ими. Потребление информации не ограничивает возможностей ее использования другими членами общества, однако сам этот процесс обусловлен наличием у человека специфических способностей. Данное свойство информации мы называем ее избирательностью ; однако нельзя не подчеркнуть, что она может быть рассмотрена не столько как отрицание редкости, сколько как ее высшее проявление.

Таким образом, для экономического анализа актуально сегодня сосредоточиться не только на объективных характеристиках факторов производства, но и на субъективных качествах участвующих в этом процессе людей. Именно на этом уровне впервые можно говорить о том, что человек перестает быть субъектом труда как рациональной деятельности, затраты которой прямо пропорциональ ны ее результатам, и становится субъектом творческих процессов, значимость которых не может быть оценена в экономических категориях.

Итак, возрастание роли и значения информации как фактора производства радикально модернизирует процесс образования издержек производства. Несмотря на то что материальные носи-тели информации легко тиражируемы, обладающие ею люди остаются уникальными и невоспроизводимыми. Издержки по распро-странению материализованной информации весьма невелики и могут быть квантифицированы; в то же самое время ценность заключенного в носителях кодифицированного знания не может быть определена даже приблизительно. В этой ситуации мы имеем дело с радикальным подрывом фундаментальных основ традиционных стоимостных оценок. К такому выводу можно прийти, рассуждая с позиций как неоклассической теории факторов производства, так и трудовой теории стоимости. Поскольку в произ водстве информации из информации продукт имеет ту же специфическую природу, что и сам фактор, и фиксирование складыва ющейся в результате взаимодействия спроса и предложения рыночной цены заключенного в информации знания невозможно, то и неоклассическое определение вклада единицы фактора в издержки производства через его предельный продукт в денеж ном выражении теряет всякий смысл. С точки зрения трудовой теории стоимости существенными становятся два факта: с одной стороны, издержки производства информации и знания стано-

вятся неисчислимыми, так как деятельность по их созданию уже не может рассматриваться как один из видов труда; с другой стороны, процесс тиражирования не является воспроизводственным процессом в собственном смысле слова, следовательно, затраты труда на воспроизводство блага, выступающие объективной стороной стоимостного отношения, становятся в условиях информационной экономики совершенно иррациональным понятием, не только не способным получить количественной оценки, но и внутренне противоречивым. С того момента, как тиражируемый объект перестает быть аналогом первоначального блага, неисчислимость издержек производства дополняется утратой процессом воспроизводства своей традиционной экономической формы.

Радикальные перемены произошли не только в соотношении, но и в характере взаимодействия факторов производства. Если одно из его условий не характеризуется теперь традиционно понимаемой редкостью, издержки не коррелируют с результатами производства столь непосредственно, как это имело место ранее; все осталось по-старому лишь в отраслях массового производства и добывающем секторе, роль которых с каждым годом снижается.

В условиях, когда информация и знания — эти сущности, не получающие адекватной объективации вне владеющего ими человека, — становятся основным производственным фактором, проблема стоимости утрачивает свой прежний экономический характер и становится во все возрастающей мере социологической проблемой⁷². Это подтверждается, в частности, тем, что инкорпорирование проблем информационного хозяйства в рамки современной экономической теории нельзя признать успешным. Периодом зарождени я экономической теории информации (economics of information) считают начало 60-х годов, когда ее основы были заложены в статье Д.Стиглера⁷³. В течение 60-х — 80-х годов это направление отмечено большим количеством работ, среди которых особенно заметны публикации Д.Стиглица⁷⁴ и К.Эрроу⁷⁵, а также

фундаментальные труды Ф.Махлупа⁷⁶. Выдвинутые в русле этого направления положения сводятся в большинстве к анализу факторов, влияющих на цену информации, рассматриваемую в частных случаях — в ситуации неопределенности, асимметрии информации, морального риска и т.п. При этом современные экономисты осознанно уходят от констатации того, что их наука, «основанная на концепции редкости… где стоимость соотносит редкость с полезностью»⁷⁷, не дает ответа на вопрос о стоимостной оценке нелимитированных благ. Попытки определить цену информации, связывая ее с ценами товаров, производство которых основано на использовании этой информации, все чаще приводят к выводу, что исчислимость цен товаров мало что дает для понимания цены и стоимости информации⁷⁸.

Актуальность этого круга проблем подтверждается также масштабностью попыток пересмотра традиционных макроэкономи ческих показателей: еще в 60-е годы Д.Белл начал разработку так называемой Системы социальных счетов⁷⁹; позднее ряд специалистов обратились к проблеме оценки «интеллектуального капитала» промышленных компаний и других социальных институтов⁸⁰; очередной ступенью стала развернувшаяся в последнее десятилетие радикальная критика показателя валового национального продукта и других связанных с ним стоимостных по своей природе индикаторов⁸¹.

Таким образом, рассматривая материальную сторону произ-водства, мы сталкиваемся с невозможностью исчисления издержек при производстве продукта и с устранением необходимости воспроизводства как с двумя основными факторами, препятствующими квантификации стоимостных оценок. Эта ситуация дополняется и тем, что в современных условиях люди руководствуются в своих предпочтениях совершенно новыми мотивами и ценностями, которые сегодня только становятся предметом осмысления социологов и философов. Однако прежде чем рассматривать субъектив ную составляющую стоимости, остановимся на тех переменах, которые произошли во внутреннем мире человека как субъекта производства.

Cтановление новой мотивации

Две ступени совершенствования структуры общественного хозяйства, о которых мы говорили выше, отличаются одна от другой не в последнюю очередь тем, какой тип мотивов определяет деятельность человека как субъекта производства.

В традиционном экономическом обществе большинство людей движимо утилитарными мотивами и стимулами, базирующи мися на необходимости удовлетворения материальных потребностей. Значение этой констатации трудно переоценить; благодаря именно такому характеру мотивации успешно функционировали производственные системы, поддерживалось равновесие между социальными классами и группами, обеспечивался возрастаю щий хозяйственный динамизм. Во второй половине нашего столетия положение стремительно меняется под воздействием трех основных факторов: во-первых, предшествовавший рост благосостояния обеспечил столь высокий уровень жизни значительной части населения развитых стран, что стремление к совершенство ванию собственной личности стало доминировать в системе ценностей все более широкого круга людей; во-вторых, развитие новых производственных форм, требующих усвоения все большего количества информации, вызывает настоятельную потребность в постоянном повышении образовательного уровня и накоплении новых знаний, что постепенно превращает данный процесс в саморазвертывающийся и самоцельный; в-третьих, в обществе, основанном на наиболее совершенных производственных методах, обладание информацией и способность продуцирования новых знаний становятся сегодня столь же важным источником социального признания и столь же необходимым условием включен

ности человека в состав доминирующих социальных групп, каким была в условиях индустриального общества собственность на материальные богатства.

Относительно первого фактора следует заметить, что повышение материального благосостояния создает скорее потенциаль ные, чем реальные предпосылки для становления новой мотивационной системы. Освобождая человека от необходимости постоянного поиска средств для удовлетворения материальных потребностей, оно создает основу для перехода от традиционных материальных ценностей (material needs) к выходящим на первое место человеческим потребностям (human needs)⁸², рассматривае мым во всем их многообразии, но не вызывает немедленного доминирования новой системы ценностей в масштабах обществен ного целого. Как подчеркивает Р.Ингельгарт, система предпочте ний и ориентиров конкретного человека, как правило, формируется еще в начале жизни и впоследствии меняется крайне редко⁸³; это приводит к тому, что доля людей с явно выраженными «постматериалистическими» ориентирами увеличивается по мере смены поколений, вступающих в жизнь с новыми ценностными установками⁸⁴. Однако это не умаляет значения данного фактора, ибо с ростом числа людей, освобождающихся от «материалисти ческих» мотивов, возникает новая социальная страта, объединяю щая лиц, которые, «даже меняя свою работу… не меняют своих экономических и социальных позиций… [и поэтому] не принадлежат к пролетариату и не могут быть эксплуатируемы как класс»⁸⁵, в силу чего «должны быть управляемы таким образом, как если бы они были членами добровольных организаций»⁸⁶. В результате мотивационная система, в 70-е годы названная «постматериали стической» («post-materialist»)⁸⁷, сегодня все чаще обозначается уже как «постэкономическая» («post-economic»)⁸⁸, что точнее соответствует осознанию все более значительной частью общества своих интересов не в терминах максимизации присваиваемых благ, а в категориях внутреннего интеллектуального роста и развития.

Говоря о втором из отмеченных нами факторов, следует подчеркнуть, что нарастание потребности в усвоении все новых знаний делает эту тенденцию устойчивой и самовоспроизводящейся. Впервые данный феномен был отмечен в массовом масштабе после Второй мировой войны⁸⁹, когда обозначились признаки исключительно быстрого роста числа работников в управленческом и информационном секторах⁹⁰; значение, придававшееся в тот период этому обстоятельству, прекрасно иллюстрируется тем, что фактически четверть знаменитой работы Д.Белла посвящена детальному анализу процесса распространения знаний и информации в американском обществе и сопутствующим этому социальным изменениям⁹¹. Это, несомненно, не менее важное, нежели повысившееся материальное благосостояние, условие становления новой мотивационной системы. Когда на первое место среди достоинств работника выходят объем и качество знаний, которыми он владеет, подготавливаются все необходимые условия, чтобы центральная роль в производственном процессе сместилась от информации к воображению⁹², что вызывает к жизни ситуацию, в которой «за деньги не продаются больше солидарность и смысл деятельности»⁹³. Возникающее на этой основе стремление к автономности быстро превращается в центральный элемент всей современной социальной трансформации⁹⁴, является важнейшим средством отрицания прежних отношений⁹⁵.

Третьим фактором мы назвали осознание возможности самоутвердиться в современном социуме через обладание знаниями. Знание становится сегодня не только важнейшим источником той свободы, в которой воплощено стремление «к удовлетворе нию и возвышению личности»⁹⁶, но и наиболее сильным и в то же время наиболее демократическим источником власти над обществом⁹⁷. В современном обществе стремление людей к самореа

лизации вызывает заметные изменения социальной иерархии и структуры. Именно преодоление материальной мотивации, а не нарастание информационной составляющей современного хозяйства, как это полагают О. и Г. Тоффлер⁹⁸, приводит к смягчению и устранению противостояния буржуазии и пролетариата, и это позволяет утверждать, что «рабочий класс в том виде, как он рассмотрен в «Капитале» Маркса, больше не существует»⁹⁹. В этих условиях, однако, не только теряет свои значение и роль класс низкоквалифицированных работников, но формируются предпосыл ки нового типа социального конфликта, основа которого лежит в обостряющемся противостоянии между представителями материалистической и постматериалистической мотивационных парадигм¹⁰⁰. С того момента, как подобная квазиклассовая градация становится достаточно устойчивой, формирование надутилитарной мотивации само оказывается уже не столько возможностью, вытекающей из стремления человека к самореализации, сколько необходимостью, диктуемой условиями его жизни в постэкономическом обществе. Круг замыкается, и новая социальная данность обретает самовоспроизводящийся характер.

Проблема изменяющейся мотивации имеет, однако, гораздо более комплексный характер, нежели это может показаться на первый взгляд. Помимо того, что деятельность, в значительной мере связанная с применением и производством информации и знаний, имеет своим результатом невоспроизводимые блага, издержки производства которых не могут быть определены даже приблизительно, сама она, не будучи мотивированной экономическими факторами, вообще не является источником создания благ, обладающих экономическими характеристиками. Как мы отмечали, понятие стоимости, обусловленное соотнесением полезностей и усилий, то есть актуальной потребности и средств, необходимых для ее удовлетворения, имеет смысл только в ситуации, когда человек рассматривает преодоление внешних материальных обстоятельств в качестве своей основной задачи. Рассматривая формирующийся новый тип деятельности как не определяемый стремлением к удовлетворению материальных потребностей, мы изначально приходим к пониманию того, что он не создает и не может создавать стоимость. Объективные основы стоимостного отношения преодолеваются только вместе с преодолением мате

риально мотивированной деятельности; именно поэтому роль изменяющегося характера человеческой активности исследуется нами столь же подробно, как и технологические факторы, де-лающие большинство создаваемых в современном обществе благ невоспроизводимыми, а издержки по их созданию — неисчисли мыми.

* * * * *

Подытоживая, мы могли бы несколько схематически представить процесс деструкции объективной составляющей стоимостного отношения происходящим на двух уровнях — формальном и сущностном — в два этапа.

Когда речь идет о формальном уровне, это означает, что нарастание технологических изменений, формирующиеся новые предпочтения потребителей и становление знания и информационных ресурсов в качестве основного фактора современного производства обусловливают технологическую (задаваемую чисто объективными факторами) либо консумационную (вызываемую искусственной ограниченностью спроса) невоспроизводимость того или иного блага. Результатом становится невозможность определения стоимости через воспроизводственные затраты. Существен но также, что утрачивается возможность исчислять не только издержки воспроизводства аналогичного блага, но и затраты, требующиеся для создания его самого; это обусловлено в первую очередь несводимостью интеллектуального труда, воплощающегося в создании нового знания, к другим видам деятельности. Таким образом, формальному уровню деструкции стоимостных отношений в производственном аспекте соответствует формирующаяся неквантифицируемость затрат, необходимых для создания того или иного блага. Не устраняя стоимость как таковую, этот феномен в значительной мере преодолевает количественную определенность стоимостного обмена.

Говоря о сущностном уровне подрыва стоимостного отношения, мы имеем в виду гораздо более сложную совокупность явлений, базирующихся на меняющейся мотивации человеческой деятельности. Этот процесс знаменует собой радикальный качественный сдвиг; будучи основан на снижающейся актуальности материальных потребностей, он предполагает диссимиляцию как основания, традиционно лежавшего в основе стоимостного отношения, так и труда. В первом случае важно обратить внимание на то, что, будучи свободным от материальных мотивов, творчество не конституирует себя как субстанцию, противостоящую внешним полезностным характеристикам; во втором случае не

обходимо видеть невозможность обозначения надутилитарно мотивированной деятельности как труда в том его качестве, в котором он способен порождать объективные основания стоимостно го отношения. На этом уровне уже невозможно говорить о модификации данной стороны стоимости; речь может идти только об ее устранении, а коль скоро устраняется одна из сторон отношения, прекращается существование и его самого как целого.

Как было отмечено, преодоление объективной составляющей стоимостного отношения происходит в два этапа.

Первый этап связан с нарушением той унифицированности потребления и производства, которая была характерна для индустриальной эпохи. На этом этапе основная роль принадлежала человеку как субъекту потребления, стремящемуся вырваться из заданных производством пределов. Последнее не означает, что мы имеем дело только с противостоянием сфер производства и потребления; в самом производстве его субъект также выступает в качестве потребителя, так что рассматриваемый процесс гораздо более широк, чем это может показаться на первый взгляд. Однако даже с учетом этой оговорки остается справедливым то, что на данном этапе движущей силой перемен был человек как субъект потребления, инициировавший соответствующие изменения в производственной сфере. Уже сам этот факт делает понятным всю условность преодоления стоимостных отношений на первом этапе: ситуация, характеризующаяся давлением потребления на производство, заведомо отмечена противостоянием этих двух сфер, которое, как мы уже отмечали, и порождает стоимостное отношение. Поэтому первый этап в целом ознаменован лишь количественным подрывом стоимостных пропорций, не затрагива ющим качественной стороны стоимости; хронологически мы ограничиваем его, с одной стороны, наиболее глобальным экономическим кризисом 1929—1932 годов, с другой — становлением основ постиндустриального строя в середине 70-х.

Второй этап начался со второй половины 70-х годов и характеризовался в первую очередь тем, что быстрое развитие потребностей и способностей людей стало обусловлено факторами производственного, а не потребительского характера. Именно качества человека как субъекта производства провоцируют его стремление к знаниям, ставят на главное место в шкале соци альных ценностей способности к созданию нового знания и усвоению кодифицированной информации и т.д. На этом этапе наметилось и приобрело нарастающую динамику сокращение того разрыва между производством и потреблением, который во все времена определял само существование стоимостного отношения. Материальное производство и материальное потребление вообще выходят за рамки человеческих интересов, определяющих основы

системы мотивации, тогда как нематериальное производство и потребление, становясь лишь сторонами процесса самосовершенство вания личности, не предполагают того противостояния, которым производство и потребление характеризовались со времен становления экономической эпохи. В этом отношении сущностью второго этапа является качественное устранение самих предпосылок и основ стоимостного отношения.

Между тем любое исследование изменений, происходящих в современном производстве, не дает полного представления о трансформации стоимостного отношения, так как остается без внимания не менее важная составная его часть — та, которую выше мы называли полезностью.

Деструкция стоимости со стороны потребления

Роль полезностных оценок в формировании стоимостного отношения не менее важна и существенна, чем роль производственных факторов. При этом один из самых показательных хозяйственных парадоксов состоит в том, что именно сегодня, когда производство имеет статус несомненной доминанты хозяйственного развития, полезность не только не утрачивает своего прежнего значения, но занимает совершенно особое место в ряду факторов, определяющих социальные процессы.

Причина этого заключена в характере деятельности современного человека. В условиях экономического общества, когда основной задачей людей оставалось обеспечение своего материального существования, производство не только противостояло потреблению как автономная сфера, но и совершалось в условиях, когда фактически любое материальное благо обладало полезностью и могло быть потреблено если не его создателем, то другими членами общества. В этой ситуации полезность оставалась как бы фоном, а количествен ная величина стоимости определялась прежде всего издержками производства. В постэкономическом обществе положение меняется: безграничная экспансия производства, предполагающая возможность его увеличения без пропорционального роста затрат труда и ресурсов, делает малозначимой квантификацию издержек, тем самым передавая полезностным факторам роль прерогативы в количественном измерении стоимостных пропорций. Таким образом, когда издержки по созданию того или иного блага перестают быть значимым фактором, способным ограничить масштабы его производства, главная роль в определении величины стоимости продукта закрепляется за его полезностными оценками.

Однако парадоксальность современного положения вещей не в полной мере отражена этими обстоятельствами. Ситуация, отмеченная возможностью безграничного наращивания количества производимых благ, характеризуется также и снижающейся возможностью определения стоимости продуктов, не обладающих редкостью. Массовое производство материальных благ если и не становится все более независимым от сферы материального потребления, то по крайней мере замыкается вместе с ним в рамках сектора, не определяющего основных направлений хозяйствен -ного прогресса. Между тем индивидуальная полезность отдельных невоспроизводимых благ приобретает особое значение, отражая уже не столько реальную потребность общества в таковых, сколько субъективные желания каждого человека, связанные с развитием его личности. Но последнее как раз представляет собой ту единственную форму, которую обретает производство в историчес ких рамках постэкономической эпохи. Таким образом, мы приходим к выводу, что стремление к присвоению благ, обладающих субъективной полезностью, столь свойственное сегодняшнему человеку, подтверждает преодоление того разрыва между производством и потреблением, который и порождал стоимостные оценки; следовательно, утверждение полезностных регуляторов в качестве основы количественного определения стоимости не столько знаменует собой новую ступень в ее развитии, сколько символизирует окончание эпохи господства рыночных отношений.

Индивидуальные издержки и субъективная полезность

При попытках оценить стоимость со стороны потребления неизбежно возникает вопрос об основных характеристиках потребностей (needs) современного человека в тех или иных благах. Он имеет два существенно различающихся по своему значению аспекта.

С одной стороны, изменение мотивационной структуры человеческой деятельности приводит к преодолению привычного разрыва между производством и потреблением, традиционно считавшегося фундаментальной основой не только стоимостных отношений, но и товарного производства как такового. Признание рынка как «прямого неизбежного следствия отделения производителя от потребителя»¹⁰¹ не должно дополняться утверждением

о том, что «товары, произведенные на основе такого разделения… не могут непосредственно после производственного процесса стать потребительными стоимостями; для их превращения в таковые требуется выход во внешнюю среду с целью создания возможнос ти непрерывного производства и общего воспроизводства системы капитала»¹⁰². Совершенно очевидно, что деятельность, объединяющая в себе черты как производства, так и потребления, и создающая вещные и нематериальные блага лишь в той мере, в какой они обеспечивают самосовершенствание личности, не создает продукты как такие потребительные стоимости (use-values), иной стороной которых неизбежно выступает меновая стоимость (еxchange-value).

Современные социологи отметили данный феномен, указав на то, что новое содержание полезности заключено не столько в универсальной потребительной стоимости продукта, сколько в его высокоиндивидуализированной символической ценности (sign-value); по их мнению, «постмодернистская культура… [не только] в большей мере способствует потреблению благ как «символических ценностей», чем как потребительных стоимостей»¹⁰³, но и изменяет сам характер потребления, которое Ж.Бодрийяр называет consumation в противоположность традиционному французскому consommation¹⁰⁴. Между тем понятие символической ценности кажется нам несколько более комплексным, чем его обычно представляют; мы вернемся к этому вопросу несколько позже, сейчас же ограничимся лишь констатацией того, что восстановление внутреннего единства производства и потребления безусловно приводит к радикальным изменениям в природе и характере стоимостных оценок.

С другой стороны, имеет место феномен, в значительной мере основывающийся на тех же хозяйственных и социологических изменениях, что и формирование символической ценности, однако принимающий совершенно иные формы. Речь идет о престижном, или статусном, потреблении и других видах симулированных потребностей. По нашему мнению, это явление более низкого порядка и степени сложности, чем становление символической ценности. Анализ симулированных потребностей основан в первую очередь на противопоставлении needs и wants, предполагающем, что первые отражают уже прошедшие социологизацию потребности, которые «заставляют нас рассматривать потребительское

поведение как социальный феномен»¹⁰⁵, в то время как вторые, хотя и могут становиться объектом социального прогнозирования, основаны на субъективных стремлениях личности к самовыражению в потреблении¹⁰⁶. Можно утверждать, что они определяют важные черты социального состояния, часто называемого «обществом потребления» и знаменующего собой одно из проявлений экономического строя в условиях, когда импульсы к самореализации уже становятся серьезным фактором социального развития, но еще не проникают в сферу производства.

Когда рассматривается проблема симулированных потребнос тей, чаще всего говорят о феномене фетишизма потребительной стоимости, предполагающего возможность влияния социума на потребности, ибо, «если бы потребности имели единственную реально выраженную причину, было бы абсурдно говорить о фетишизме»¹⁰⁷. Называя сущности, возникающие в результате такого влияния, символическими ценностями (symbolic values)¹⁰⁸, Ж.Бодрийяр совершенно справедливо отмечает их относительную несравнимость друг с другом¹⁰⁹. Между тем неоднократно подчеркивается, что фетишизм потребительной стоимости характерен прежде всего для «потребительского общества», сложившегося в западных странах после Второй мировой войны, то есть на протяжении периода, в течение которого вследствие индивидуализации потребностей росло производство уникальных благ, и на этом фоне он, пусть и с некоторыми оговорками, действительно может рассматриваться как нечто не менее важное, чем фетишизм меновой стоимости в конце XIX века. Подобно тому как для экономистов проблематично количественное определение стоимостей в условиях распространения индивидуализированного производства и потребления, современные социологи обращают внимание на утрату возможности «исчисления стоимости подобных объектов в квантифицируемых единицах цены или общей полезности»¹¹⁰.

Феномен символической ценности хотя и рассматривается как одна из форм проявления полезности, следующая за потребитель ной стоимостью, подразумевается как более сущностным, так и более глобальным. Нельзя не отметить ни мнения М.Фуко, связы

вающего одно из условий возникновения символической ценно-сти с тем, что во все времена «богатство представляет собой систему знаков, которые созданы, преумножены и модифицированы человеком»¹¹¹, ни позиции Ж.Бодрийяра, прямо противопоставляю щего символическую ценность не только потребительной, но и меновой стоимости¹¹². В соответствии с комплексным пониманием символической ценности как феномена, не только логически, но и исторически замещающего потребительную и меновую стоимость в качестве основного мотива производства, исследователи выделяют три этапа в истории развития стоимостных отношений по признаку доминирования той или иной субстанции на каждом из них; при этом отмечается возможность формирования основ четвертого, наиболее совершенного этапа. По мнению Ж.Бодрийяра, «после натуральной, товарной и структурной стадий стоимость проходит фрактальную (курсив мой. — В.И.) стадию. На первой из них господствовали натуральные отношения, и представления о стоимости возникали на основе естественного восприятия мира. Вторая базировалась на всеобщем эквиваленте, и стоимостные оценки складывались в соответствии с логикой товара. Третья стадия управляется кодом, и стоимостные оценки здесь представляют собой набор моделей. На четвертой, фрактальной стадии стоимость не имеет совершенно никакой точки опоры (курсив мой. — В.И.) и распространяется во всех направлениях, занимая все промежутки без какой бы то ни было основы… На фрактальной стадии не существует больше никакой эквивалентности — ни натуральной, ни всеобщей… мы не можем более вообще говорить о «стоимости»»¹¹³.

Таким образом, мы хотим обратить внимание на то, что разделение потребительной стоимости и символической ценности достаточно широко признано среди социологов, однако не получило должной поддержки среди экономистов. И то и другое вполне объяснимо: современные философы рассматривают мотивы и цели человека как во все большей мере определяющие и потребление, и производство, а экономисты стремятся, как и ранее, объяснять складывающиеся на рынке уровни цен, исходя из взаимодействия традиционных факторов, и полагают, что любые их изменения могут скорее привести к модификации стоимостных отношений, чем к их полному преодолению¹¹⁴. Такой подход представляется нам безнадежно устаревшим.

Соглашаясь с теми, кто рассматривает символическую цен-ность как феномен, свидетельствующий о новом этапе развития производственной и социальной структур современного общества, мы хотели бы дать несколько иные определения явлений, свойственных последним десятилетиям эволюции стоимостных отно шений.

Во-первых, обращает на себя внимание то, что в степени, в какой несводимая к абстрактному труду деятельность интеллекту ального работника создает неквантифицируемые издержки производства, индивидуализированное статусное потребление, в котором человек выражает себя как уникальная личность, формирует неквантифицируемую полезность потребляемых благ. Как никто не может воспроизвести (а не скопировать) созданное человеком новое знание, так никто не может признать предметом широкого потребления ту полезность, которую несет то или иное благо для конкретного потребителя. Данное свойство предметов статусного потребления углубляет процессы, связанные с экспансией знаний и информации как основного ресурса производства, и усугубляет количественную неисчислимость стоимостных характеристик про дукта.

Во-вторых, современная структура мотивов человеческой деятельности такова, что некая определенная полезность имеет неизмеримо большую ценность для одного конкретного человека, чем для большинства других, а некоторые полезности вообще не подвержены объективации вне конкретного человека. Такие полезности не могут быть учтены в теории стоимости; их формирова ние происходит в условиях, когда человеческая деятельность уже не соизмеряется с активностью других людей не столько по формам и результатам, сколько по мотивам и предпосылкам. Полномасштабное развитие это явление получит лишь в обществе, основной формой деятельности в котором будет творчество; именно тогда будут лишены всякого смысла рассуждения о модификациях стоимости и речь пойдет о полном устранении ее экономического характера и замене ее иными оценками, однако перспективы такой ситуации отчетливо просматриваются уже сегод ня.

Реалии современной экономической жизни делают необходимым отказ от традиционного противопоставления конкретно го труда, создающего потребительную стоимость, абстрактному труду, создающему стоимость. Подобная дихотомия могла быть и была актуальной тогда, когда двойственная природа труда, соединявшего в себе эти два процесса, казалась вполне очевидной. Однако она не должна была претендовать на тот всеобъемлющий характер, который приобрела в рамках марксистской доктрины, и первым заметным пределом на ее пути является тот историчес

кий период, когда виды конкретного труда, несводимого к «абстрактной затрате физических и умственных усилий», становятся столь многочисленны, что их экспансия начинает представлять собой уже не исключение из некоего правила, а явную закономерность.

Специфика соизмерения издержек и полезностей на различных этапах развития стоимостного отношения может быть представлена следующим образом.

Первый этап соответствует классическому индустриальному обществу, в котором любая деятельность мотивирована утилитарным образом, любой продукт может быть воспроизведен в неограниченном количестве, издержки на производство каждой дополнительной его единицы не отличаются радикальным образом от издержек по производству прежних единиц того же продукта, а субъекты рынка ориентированы на потребление унифицированных благ, не имея явно выраженных предпочтений и максимизируя полезность продукта при минимизации цены. В этой, и только этой, ситуации классическая теория стоимости отражает реальное положение дел. Любой вид труда сводим к абстрактному труду, а полезность производимого продукта отражает возможность использования его широким кругом лиц. В таком случае общественные издержки, соотносясь с общественной полезностью, конституируют стоимость в классическом смысле данного понятия и делают возможной ее квантификацию.

Второй этап соответствует началу преодоления закономерно стей индустриального строя. В данном случае фактически любая производственная деятельность может быть признана утилитарно мотивированной, любой продукт может быть предложен рынку в неограниченном количестве, однако, во-первых, потребности перестают быть столь унифицированными, как ранее, во-вторых, труд широкого круга работников не может быть сведен к просто-му труду и квантифицирован в единицах абстрактного труда и, в-третьих, создание дополнительного числа единиц того или иного блага зачастую означает его тиражирование, а не воспроизвод ство, в результате чего издержки могут радикально отличаться от издержек по созданию оригинального блага. В данной ситуации как издержки, так и полезности утрачивают свой универсальный общественный характер и становятся индивидуальными потребно-стями и издержками. В этом понятии мы пытаемся выразить то, что ни потребности, ни издержки не обязательно должны сводиться к общественным категориям, но еще могут быть пред ставлены как их модификации. Стоимостные характеристики не получают здесь прежней четкой квантификации, но сохраняют свое значение как регуляторы производства. Такое положение соответствует тому периоду становления постиндустриального об

щества, для которого характерна трансформация потребительских предпочтений.

Третий этап отражает специфику современного периода становления постиндустриального общества. В этих условиях определяющее значение имеют снижение роли материальной мотивации и качественно новый характер результата деятельности. Сама деятельность не только становится несводимой к абстрактному труду количественно, но и в качественном отношении теряет всякое с ним сходство. Основным мотивом деятельности становится самосовершенствование, а ее непосредственным результатом — характеристики личности. Таким образом, можно говорить уже не столько об индивидуальных издержках и полезности, сколько о субъективных издержках и субъективной полезности продукта. Объектом потребления действительно становится система знаков, и в этом отношении можно согласиться с социологами, обозначающими современный период как период доминирования символической ценности. Он завершает экономическую эпоху, и мы не считаем необходимым детально исследовать здесь ту систему отношений, которая приходит ему на смену.

Таким образом, анализ модификации категории полезности дает нам возможность по-новому осмыслить преодоление стоимостных оценок. Мы считаем уместным еще раз подчеркнуть единство протекания процессов деструкции стоимости как со стороны производственных факторов, так и со стороны развития системы потребностей; по мере того, как уменьшается количество видов конкретного труда, сводимого к абстрактным затратам рабочей силы, увеличивается количество полезностей, которые уже не конституируют потребительных стоимостей, воплощавших в себе универсальные общественные полезности времен индустриального строя. Понятие стоимости социологизируется сегодня не только в том аспекте, что люди производят то, что они более всего ценят¹¹⁵, но и в том, что именно признание за определен ным благом определенной ценности делает таковое действитель но ценным¹¹⁶. Последнее же приводит к тому, что иррациональные оценки начинают распространяться не только на все более широкую номенклатуру материальных и нематериальных благ, но также и на человеческие качества, на самих субъектов производства и на составляющие общество организации и институты.

Интеллектуальный капитал: субъективные оценки неосязаемых активов

Значение субъективных оценок возрастает в современном хозяйстве не только при определении ценности потребительских благ и услуг. В информационной экономике по мере превращения информации и знаний в наиболее эффективный фактор производства субъективные оценки активно вторгаются в балансовые отчеты фирм. Если полезность всегда играла большую или меньшую роль в формировании основы рыночной цены товара, выступая главным атрибутом потребительского спроса, то распространение иррациональных представлений о ценности на активы компаний представляется новым феноменом, вполне логично вытекающим из общих закономерностей становления экономики знаний.

Информация и знания, эти специфические по своей природе и формам участия в производственном процессе факторы, в рамках фирм принимают облик интеллектуального капитала. В отличие от хорошо знакомых экономистам, бухгалтерам и бизнесменам легко осязаемых основных и оборотных активов, таких, как земля, оборудование, сырье, деньги, интеллектуальный капитал почти невидим и неосязаем. «Это знание, которым владеют работники; это электронная сеть, позволяющая корпорации реагировать на изменение рыночной ситуации быстрее конкурентов; это партнерство компании и клиента, укрепляющее связи между ними и вновь и вновь привлекающее потребителя»¹¹⁷. Иными словами, интеллектуальный капитал представляет собой нечто вроде «коллективного мозга», аккумулирующего научные и обыденные знания работников, интеллектуальную собственность и накопленный опыт, общение и организационную структуру, информационные сети и имидж фирмы. Все элементы интеллектуального капитала могут быть рассмотрены как факторы, от которых в той или иной степени зависит создание богатства современного общества.

Очевидно, что составляющие интеллектуального капитала не-однородны. Несмотря на то что все они порождены человеческим интеллектом, одни из них существуют в виде знаний, неотделимых от обладающих ими людей, а другие образуют своего рода объективные условия применения этих знаний для повышения конкурентоспособности фирмы. В связи с этим специалисты в области теории интеллектуального капитала и его практического использования выделяют в нем две крупные составные части: человечес-

кий капитал (human capital), воплощенный в работниках компании в виде их опыта, знаний, навыков, способностей к нововведениям, а также в общей культуре, философии фирмы, ее внутренних ценностях, и структурный капитал (structural capital), включающий патенты, лицензии, торговые марки, организационную структуру, базы данных, электронные сети и прочие объективные факторы¹¹⁸.

Основное различие между этими составными частями заключается в том, что если человеческий капитал, будучи в полном смысле неосязаемым фактором, неотделим и неотчуждаем от тех, кому он принадлежит, и не может быть скопирован или воспроизведен ни в одной другой организации, то структурный капитал в целом или его отдельные элементы, обретающие объективное существование, могут быть скопированы, воспроизведены или отчуждены в пользу иной фирмы или даже отдельной личности.

Деление интеллектуального капитала на человеческий и структурный имеет принципиальное значение для определения источника ценности этого наиболее важного для современного общества ресурса. Поскольку обе его составляющие участвуют в производстве, то обе они и определяют ценность компании, что должно отражаться в бухгалтерских документах.

Стоимость элементов структурного капитала легко обнаружить в балансе фирмы в виде ряда статей, обычно обозначенных как «капитализированные затраты на научно-исследовательские и конструкторские разработки или цена, уплаченная за отдельные права интеллектуальной собственности в виде лицензии или патента»¹¹⁹. Приобретаемые права собственности, лицензии, патенты, базы данных и т.п. в полной мере становятся активами фирмы, отраженны ми в балансе как ее основные средства.

Однако определение ценности человеческого капитала не столь традиционно. Оно зависит от необходимости принятия во внимание одного очевидного момента: человеческим капиталом фирма не может распоряжаться по собственному усмотрению, так как он ей не принадлежит; «фундаментальная особенность человеческого капитала состоит в том, что люди могут быть наняты, но не приобретены в собственность»¹²⁰. Это, казалось бы, простейшее утверждение приводит к парадоксальному выводу: человеческий капитал не может быть отнесен не только к собственным средствам фирмы, но и вообще не может быть рассмотрен как одна из статей ее акти

вов; он может считаться лишь временно привлеченными сред ствами, принадлежащими к пассивам подобно долговым обязательствам и выпущенным акциям¹²¹, и вследствие своей неосязаемости не может быть подвержен традиционным стоимостным оценкам.

Что же противостоит человеческому капиталу как части пас-сивов? «В соответствии с правилами счетоводства это долговое обязательство уравновешивает лишь добрая воля»¹²² (курсив мой. — В.И.) — вера акционеров в успех компании, приверженность клиентов выбору продукции именно этой фирмы, то доверие, которое укрепляет связи между производителем и потребителем.

Между тем «добрая воля» есть не что иное как субъективные оценки неосязаемых активов фирмы покупателями ее товаров и агентами фондовых рынков. Они всецело зависят от индивидуальных предпочтений, отражающих как реальное повышение конкурентоспособности компании, так и навеянные рекламными акциями субъективные представления о нем. Так или иначе, «добрая воля» становится основным критерием, лежащим в основе рыночной цены компании и, подобно человеческому капиталу, не может быть определена путем калькуляции объективных стоимостных показателей.

В связи с этим поиск инструментов и методик определения стоимости человеческого капитала вызывает «большой интерес и большой скептицизм»¹²³, избежать которого тем сложнее, чем насущнее и невыполнимее выглядит задача инкорпорирования в традиционную бухгалтерию субъективных оценок. Современные разработчики теории интеллектуального капитала предлагают судить о них по ряду косвенных показателей, имеющих денежное измерение.

Наличие у современных фирм неосязаемых активов и пассивов проясняет многократное превышение рыночной цены компании, исчисленной как произведение цены одной акции на общее их число, над балансовой стоимостью ее осязаемых активов. Размеры этого превышения дают общее представление о величине «доброй воли»¹²⁴.

Д.Петерсон и Т.Паркинсон из Северо-Западного универси-тета (США) предложили иной вариант определения стоимости невидимых активов через подсчет превышения прибыли компании, имеющей человеческий капитал, над прибылью компании, которая применяет те же осязаемые активы, но не использует нео

сязаемых факторов¹²⁵. К примеру, при прочих равных условиях прибыль фирмы, обладающей торговой маркой, создающей соответствующий имидж, выше, чем у ее конкурентов.

В качестве показателя использования интеллектуального капитала в целом применяется «коэффициент Тобина», разработан ный лауреатом Нобелевской премии Дж.Тобином и отражающий отношение рыночной стоимости актива к его восстановительной стоимости. Для интеллектуального капитала этот коэффициент больше единицы. «Когда коэффициент Тобина очень высок, компания полуяает экстраординарные прибыли от использования этого вида активов… [что является] неплохим доказательством очевидных преимуществ интеллектуального капитала: вы и ваши конкуренты используете примерно одинаковые постоянные активы, но один из вас имеет нечто отличное — людей, системы, покупателей, — и это приносит больше денег»¹²⁶.

Однако все отмеченные методики и многие другие активно разрабатываемые в наши дни подходы к определению стоимости интеллектуального и, в частности, человеческого капитала не совершенны, ибо ориентированы на суждение о субъективных предпочтениях по динамике денежных показателей. Это несовершенство напоминает порочный круг, в который в прошлом веке впали представители австрийской школы в экономической теории, определявшие субъективную ценность благ через объективно сложившиеся на рынке цены. Если тот порочный круг был разорван теоретиками неоклассического направления путем синтеза теории предельной полезности и теории издержек, то для нахождения методов оценки интеллектуального капитала в балансе фирм потребуется обратный ход, нацеленный на поиск сочетания хорошо известных объективных стоимостных показателей и субъективных индивидуальных оценок.

Острота поставленной проблемы кажется еще более очевидной при переходе от микроэкономического анализа к макроэкономическому, поскольку неадекватность показателей микроуров ня ведет к искажению счетов национальной статистики и объективных представлений о динамике экономического развития.

Проблема оценки современных компаний в связи с анализом человеческого, или интеллектуального, капитала как фактора повышения их рыночной цены имеет, на наш взгляд, и иную сторону, которая рассматривается гораздо реже. Речь идет об отклонении оценок той или иной компании от ее реальных активов исключительно из-за субъективных ожиданий участников рынка.

Пример наиболее устойчивого повышения роли таких ожиданий являет американская экономика. С начала 70-х годов тенденция к опережающему росту рыночных оценок корпораций по сравнению с их реальными активами приобрела стабильный характер, на который не влияют даже циклические колебания экономики. Если накануне кризиса 1973—1975 годов среднее отношение рыночной стоимости к балансовой для американских компаний составляло 0,82, то уже через двадцать лет оно выросло более чем в два раза, достигнув значения 1,69¹²⁷.

Утверждение о том, что главным источником такого превышения выглядит приверженность компаний развитию совершенных технологий и укреплению своего интеллектуального потенциала, является несколько односторонним. С одной стороны, легко заметить устойчивую зависимость, существующую между тем, насколько высокотехнологичной является основная деятельность корпорации, и тем, в какой степени ее рыночная оценка превосходит ее балансовую стоимость: если в деловых и социальных услугах, здравоохранении, радиовещании и издательском бизнесе, производстве электронной техники и обработке информации реальные активы компаний, как правило, не достигают и трети их рыночной цены, то в традиционных отраслях — металлообработ -ке, автомобилестроении, различных направлениях добывающей промышленности _ подобный показатель нередко составляет четыре пятых¹²⁸. С другой стороны, эти средние величины не отражают того очевидного обстоятельства, что главным источником разрыва служит индивидуальная деятельность руководства каждой из компаний, обеспечивающая ее акционерам высокую прибыль и повышающая рыночные ожидания относительно ее перспектив. Если рассмотреть основные отрасли американской экономики между 1982 и 1992 годами, можно увидеть, что среднегодовые доходы акционеров превышали 30% у таких корпораций, как «Си-Си-Эс», «Уол-Март Сторз», «Грейт Лейкс Кемиклз», «Купер Таер энд Раббер», «Ю-Эс-Ти», «Беркшир Хатавей» и «Кока-Кола»¹²⁹; первые две представляли оптовую и розничную торговлю, тогда как все остальные _ сектор материального производства.

Можно без всяких натяжек утверждать, что наибольшую цену имеют компании, которым удается создать у потенциального инвестора иллюзию того, что их рост и развитие, столь успешное в течение последних лет, имеет все основания не приостановиться

в ближайшем будущем. Этому есть как минимум два доказатель ства. С одной стороны, становится весьма заметным значение отдельных важных успехов компании, отражающих сохранение или даже рост ее конкурентоспособности, для быстрого изменения рыночной оценки ее акций. Три года назад объявление фирмы «Майкрософт» о выходе на рынок с программой Windows 95 обеспечило такой рост ее акций, который всего за четыре дня сделал рыночную стоимость компании большей, нежели рыночная стоимость «Боинга» — крупнейшего американского экспортера¹³⁰; в прошлом, 1997 году «Боинг», сохранивший позиции крупнейшего экспортера, пропустил вперед и «Компак», акции которого в третьем квартале выросли на 88% ввиду начала серийного производства нового микропроцессора¹³¹. С другой стороны, практика показывает, что в каждом хозяйственном секторе наиболее высокие рыночные оценки демонстрируют компании, успехи которых сочетаются с их относительно недавним присутствием на соответству ющем рынке. Если рассмотреть в качестве примера электронную промышленность и производство информационных продуктов, то весьма показательными представляются соотношения рыночной цены и балансовой стоимости корпораций, составляющие 0,45:1 для «Ай-Би-Эм»; 1,35:1 для «Хьюлет-Паккард»; 2,8:1 для «Интел»; 9,5:1 для «Майкрософт»; 10,2:1 для «Рейтерс»; 13:1 для «Оракл» и 60:1 для «Нетскейп»¹³²; между тем было бы ошибочным полагать, что результат «Ай-Би-Эм» свидетельствует о низкой эффективно -сти компании _ инвестированные в нее в начале 50-х годов 10 тыс. долл. в начале 80-х оценивались более чем в 13 млн.¹³³

Мы не зря говорим об иллюзии успешной деятельности компании. Не пытаясь принизить успехи наиболее высокооцениваемых корпораций, обратим внимание на то, что само понимание результатов деятельности руководства фирмы сегодня существенно иное, нежели несколько десятилетий назад. «Cоздание акционерной стоимости», которое иногда рассматривается в качестве главной задачи руководства фирмы, все чаще достигается за счет «программ создания стоимости», позволяющих увеличить рыночную капитализацию компании в результате частных мер, способствующих изменению ее имиджа; последние получили название стоимостных драйверов (value drivers)¹³⁴ и, по оценкам ряда авторов, способны

обеспечить рост рыночной цены большинства компаний от 50 до 100% в течение двух-пяти лет. В современных условиях инвестиции в ценные бумаги корпораций, отражающие представления об их рыночной цене, ориентированы прежде всего на ожидание роста подобных оценок, а не на получение прибыли от деятельности соответствующих фирм, как то представлялось в условиях индустриального общества. Именно поэтому акции «Нетскейп», основанной в начале 1994 года и обладавшей фондами в 17 млн. долл., применявшей ъруд немногим более пятидесяти работников и не имевшей прибыли от своей деятельности, только на протяжении 1995 года подорожали с 28 до 130 долл., доведя рыночную оценку компании до 3 млрд. долл.¹³⁵ Аналогичные ожидания, возникшие в связи с объявлением «Майкрософт» о начале продаж Windows 95, в значительной мере были сопряжены с самой дорогой в истории компьютерного бизнеса рекламной кампанией, обошедшейся корпорации в 250 млн. долл.¹³⁶

Разрыв между субъективными оценками стоимости компаний и реальными показателями ценности их активов еще заметнее в условиях слияния и поглощения корпораций, где в наиболее «чистой» форме проявляется субъективная заинтересованность одного рыночного субъекта в другом. Достаточно вспомнить, что в 1995 году противостояние «Ай-Би-Эм» и «Майкрософт» при покупке компании «Лотус» привело к росту ее цены до 3,5 млрд. долл. при том, что фонды корпорации были оценены в 230 млн.¹³⁷ В течение последних десятилетий подобные ситуации становятся не исключением из правила, а самим правилом; как показывает британская статистика, реальная цена средней сделки по покупке компании, в 1976 году превышавшая предварительную оценку соответствующей корпорации в среднем на 1%, в 1987 году отклонялась от таковой уже почти в полтора раза¹³⁸. Таким образом, современные процессы на финансовых рынках свидетельствуют о доминирующей роли субъективированных полезностей как факторов оценки компаний, все менее связанной с реальными процессами производства материальных и нематериальных благ. В условиях, когда основой оценки становится даже не текущая, а потенциальная субъективная полезность блага, цены определяются уже не совокупностью известных и наблюдаемых факторов, а чередой обстоятельств, которые невозможно ни прогнозировать, ни сколь-либо определенно охарактеризовать¹³⁹. Соответственно и риски, воспри

нимавшиеся как очевидный негатив в условиях индустриального хозяйства, становятся не только неизбежным спутником, но и самим содержанием рыночной активности¹⁴⁰.

Все эти обстоятельства фокусируются в беспрецедентном отрыве финансового и фондового рынков от реального хозяйственного развития, особенно заметном в последние десятилетия, когда «деньги, вместо того чтобы быть мерилом стоимости, стали почти в каждой развитой стране «козырной картой» в политической, социальной и экономической игре»¹⁴¹. Так, с 1977 по 1987 год рост промышленного производства в США не превысил 50%, в то время как рыночная стоимость акций, котирующихся на всех американских биржах, выросла почти в пять раз¹⁴²; коррекция, происшедшая в октябре 1987 года, составила, однако, не более 20%. На протяжении следующего десятилетия экономический рост был ниже, однако прежнее достижение на фондовом рынке было повторено: к августу 1997 года индекс Доу-Джонса вырос в 4,75 раза, увеличившись вдвое только с начала 1996 года*. Если в 1992 году «финансовые активы ведущих стран Организации экономического сотрудниче ства и развития были равны 35 трлн. долл., что вдвое превышало объем производимой ими продукции, [то ожидается], что к 2000 го ду общая сумма финансовых активов достигнет 53 трлн. долл. в постоянных ценах, что доведет подобное превышение до трех раз»¹⁴³.

Следует признать, что эти тенденции не могут быть преодолены в обозримом будущем не столько потому, что исходящие от них опасности не получают адекватной оценки, сколько потому, что они вполне соответствуют принципиальному направлению подрыва традиционных стоимостных отношений. Субъективиза ция оценок на фондовых рынках становится сегодня самовоспро изводящимся процессом. С одной стороны, это обусловлено активностью трейдеров, нарастающей еще более быстрыми темпами, нежели темпы роста фондовых индексов. Так, между 1979 и 1987 годами количество участников торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже и суммарный капитал брокеров выросли более чем в

десять раз¹⁴⁴; объемы торгов растут еще более непропорциональ но: если в течение всего 1960 года на Нью-Йоркской бирже перешло из рук в руки 776 млн. акций, то накануне краха в октябре 1987 года объем торговли достигал уже 900 млн. акций в неделю¹⁴⁵, между тем 28 октября 1997 года, когда был зафиксирован рекордный объем сделок, 1,2 млрд. акций были проданы в течение одной торговой сессии¹⁴⁶. Рост оборота торгов и специфика групп трейдеров порождают дополнительные факторы неопределенности; так, с точки зрения традиционной логики, совершенно необъяснимо снижение американских фондовых индексов в связи с крахом рынка в Юго-Восточной Азии, затрагивающим в первую очередь наиболее опасных конкурентов американских производителей. С другой стороны, разрушается связь движения цен акций с такими традиционны ми факторами, как прибыль корпораций и уровень процентных ставок. Движение фондовых индексов происходит сегодня скорее вопреки обычным закономерностям, чем в соответствии с ними: так, бум первой половины 90-х годов происходил в условиях, когда реальная прибыль держателей облигаций американского казначейства составляла 8,2% годовых¹⁴⁷, достигая уровня, выше которого она поднималась лишь накануне краха 1929 года; период с конца июля 1996 года по конец июля 1997 года стал не менее уникальным, будучи отмечен ростом всех основных американских фондовых индексов — DJIA, DJ US Market, NYSE Composite, NASDAQ Composite и Value Line _ в пределах от 31,2 до 37,8%¹⁴⁸ одновремен но с повышением курса доллара по отношению к основным мировым валютам, что не могло не ухудшать позиций американских производителей. При этом если в 70-е годы дивиденды приносили держателям акций в среднем от 7 до 11% годового дохода, то сегодня соответствующий показатель по наиболее высоколиквидным бумагам не превышает 2%, что делает ожидания дальнейшего спекулятивного роста единственным стимулом к их приобретению.

Между тем нельзя не обратить внимание на другую важную проблему, возникающую при анализе движения современного фондового рынка. Если, например, в ходе экономических кризисов вплоть до 1973 года нельзя было не заметить высокой корреляции между движениями на фондовом рынке и реакцией производственного сектора, то в последние годы она явно снижается. В 1986—1989 годах валовой национальный продукт США обнаружи-

вал устойчивую тенденцию к росту, повышаясь в среднем на 3,3% в год (в частности, на 3,1% в 1987 году)¹⁴⁹, при том, что падение фондового индекса в октябре 1987 года было почти таким же, как при крахе, положившем начало кризису и стагнации конца 20-х — начала 30-х годов, в течение которого страна пережила падение ВНП на 24%. Анализируя ситуацию конца 1987 года, Ж.Бодрияйр писал: «Что стало в результате этого кристально ясно, так это расхождение между нашими представлениями о том, какой должна быть экономика, и тем, какова она есть. Именно это огромное несоответствие и защищает нас от реальной катастрофы производственной системы»¹⁵⁰. Этот совершенно справедливый тезис имеет, однако, и обратную сторону. Действительно, биржевые катаклизмы все меньше влияют на реальную хозяйственную динамику, но и последняя уже не должна рассматриваться как достаточное условие предотвращения таких катаклизмов; высокая конкурентоспособность американской промышленности и обнадеживающие макроэкономические показатели не предотвратили почти десятипроцентной коррекции фондовых индексов осенью 1997 года. Между тем тенденции современной экономики таковы, что сектор, связанный с движением этих иллюзорных показателей, становится важнейшим местом приложения сил и важнейшим источником существования для все возрастающего числа людей, и сам по себе крах финансовой сферы, даже не влекущий соответствующего спада производства, может привести к не меньшим социальным потрясениям, чем кризис промышленно сти. Сегодняшняя субъективистская экономика теряет прежнюю связь с реальным объективным хозяйством, но, утрачивая ее, она сама становится данностью, определяющей материальный прогресс современного общества.

Таким образом, происходит сложное переплетение различных по своей природе оценок. Как отдельные материальные или нематериальные блага, так и способности человека, представленные в виде «интеллектуального капитала», а в последнее время во все возрастающей степени и социальные институты оцениваются в привычной денежной форме, не обладая при этом той стоимостью, которая всегда считалась содержанием таковой. Данные тенденции не могут быть преодолены, ибо они отражают объективный процесс становления постэкономического общества; главный же вопрос заключается в том, может ли переход от прежней системы оценок к новой, сегодня совершенно неопределенной, не затронуть фундаментальных основ социального равновесия.

Преодоление рыночных тенденций в контексте становления постэкономического общества

В современном хозяйстве человек достигает того, что богатство, которое раньше создавалось в значительной мере его собственным трудом, производится в результате технологических процессов, фактически не требующих его участия. С каждым годом в формировании богатства участвует все больше факторов; с освоением автоматических процессов производство материальных благ требует все меньшего вмешательства человека; с развитием промышленного применения неисчерпаемых источников энергии, таких например, как энергия Солнца, богатство приумножается непосредственно силами природы. Однако лишь в этом аспекте можно утверждать, что сегодня не только человеческий труд, но и информация и силы природы участвуют в формировании общественного богатства.

Оказывается, что информационные блага и высококвалифици рованная деятельность воздействуют на цену товаров отнюдь не в той степени, в какой это могло бы происходить в традиционных условиях. Товары, созданные в значительной мере благодаря информации, порожденные автоматическими производственными процессами или неисчерпаемыми энергетическими источниками, выходят сегодня на рынок, объединяя в себе три компонента стоимости: во-первых, традиционную ценность материальных факторов производства; во-вторых, ценность информации, которая воплощена в создавших их технологиях, и, в-третьих, общественные представления о стоимости материальных благ, являющихся традиционными предметами массового потребления. Таким образом, отрасли, потребляющие, а не производящие информацию, создают продукт, конституирующий меньшую долю общественного богатства, но обладающий большей стоимостью, чем продукт информационного сектора. Последнее и объясняет, во-первых, тот факт, что цена конечного информационного продукта оказывается низкой, ибо она является единственным условием конкурентоспособ ности и повышения доли подобных благ в общем потреблении, и, во-вторых, переоцененность информационных компаний, так как промышленный капитал, присваивающий значительные ценности, способен инвестировать их в отрасли, создающие реальное богатство.

Все эти процессы отражают становление основ постэкономи ческой эпохи. Фундаментальная трансформация системы общественного производства заключается в том, что люди, на протяжении своей истории создававшие богатство, затрачивая свой труд и преодолевая сопротивление природы, сегодня выходят за пределы процесса материального производства, в котором богатство

может быть производимо без их непосредственного участия. Удовлетворение материальных потребностей человека без увеличения затрат труда служит важнейшей предпосылкой преодоления ос-новополагающей роли материальных интересов и устранения самого труда как деятельности, обусловленной материальными потребностями. Таким образом, вопрос о существовании или преодолении стоимости теряет самостоятельное значение и рассматрива ется уже в контексте преодоления рыночного производства и развития постэкономического общества.

Обоснованность такого подхода подтверждается, на наш взгляд, и характером современных концепций рыночного хозяйства. Несмотря на то что в большинстве исследований категория стоимости полагается фактически вечной, анализ перспектив развития цивилизации в рамках этих исследований приводит к вполне определен ным выводам о неизбежности преодоления рыночных тенденций и системы товарного производства как таковой. Мы рассматриваем подобные факты лишь как дополнительное свидетельство того, что стоимость в ее традиционном понимании уже не является значимой категорией современного хозяйства.

Развитие рыночного хозяйства происходило на протяжении всей эпохи существования экономического общества. Будучи естественным следствием разделения труда, обмен его продуктами стал первой формой равноправных отношений в рамках классовых обществ, оказался сферой, в которой экономические интересы индивидов получили простор для своей реализации. По мере того как товарные трансакции принимали все более регулярный характер и становились неотъемлемым элементом хозяйственных связей, частные материальные интересы оказывались все сильнее связаны с результатами подобного обмена. В итоге рыночная система по достижении ею зрелого уровня оказалась полностью подчинена целям отдельных индивидов и управляема индивидуаль ными стремлениями и мотивами. Именно поэтому она способна удовлетворять интересы групп людей и отдельных общин только в тех пределах, в каких это представляется необходимым для более эффективного достижения целей отдельных рыночных субъектов; изменение этих внутренних ее черт невозможно, так как «рынок по определению ориентирован на индивидуального потребителя и управляется им»¹⁵¹.

Все развитие экономической эпохи может быть поэтому рассмотрено как становление рыночной системы, достижение ею своего зрелого состояния и ее неизбежный упадок¹⁵².

На восходящем этапе товарное хозяйство выступало пусть не как самый заметный, но как самый важный источник эволюции производства, как обладающее свойствами саморазвития и самодостаточности отношение, которое медленно, но верно разрушало господствовавшую неэкономическую систему. Как говорит О.Тоффлер, «подобно тому как самые ранние формы разделения труда дали первый толчок прежде всего развитию торговли, так и само существование рынка способствовало дальнейшему разделению труда и привело к резкому повышению производительности, положив начало саморазвивающемуся процессу»¹⁵³. Главной вехой на пути развития товарного производства на этом первом этапе стало вовлечение в него подавляющего большинства членов общества. Развиваясь от ярмарочной торговли Востока к структурному товарному хозяйству зрелой античности и далее к системному товарному производству европейского средневековья, товарные отношения все более и более явно становились основным стимулом прогресса производства. Все более жестко они связывали экономический интерес максимизации потребления с производством продуктов, признаваемых общественной потребительной стоимостью.

На этапе становления зрелой формы экономической эпохи количественная экспансия товарных отношений приобрела черты качественно нового явления. Важнейшим изменением стало резкое расширение круга вовлеченных в него благ: распростра нившись сначала на средства и орудия производства, затем — в эпоху, предшествующую политическому краху феодальных режимов, — на землю, несколько позже товарные отношения поглотили и саму способность к трудовой деятельности — рабочую силу. С этого момента возникло рыночное хозяйство как высшая форма товарного производства, и первоначальные цели товарного обмена оказались замененными стремлением к максимизации стоимости как всеобщего эквивалента; в частности, трудящиеся стали отождествлять свой хозяйственный интерес именно с присвоением большей стоимости. Интерес предпринимателя оформился еще раньше; таким образом, две основные социальные группы стали действовать в рамках рыночного поведения. Вследствие этого рыночные принципы быстро распространились на те сферы деятельности, где ранее господствовали товарные отношения; капиталистическая организация сельскохозяйственного производства завершила становление рыночной системы.

Однако функционирование экономических принципов в их наиболее завершенных формах подготавливало и условия для кризиса и упадка данной системы. Быстрое развитие производитель

ных сил привело, с одной стороны, к удовлетворению базовых материальных потребностей значительной части общества; с другой — подняло статус знаний, превратив их также в производительную силу. Это потребовало расширения границ внутреннего потенциала личности, позволило, в конечном счете, выйти за пределы традиционной мотивации.

Критической точкой в развитии рыночного хозяйства стала середина нынешнего столетия, когда «все… формы рыночной экспансии достигли своих крайних пределов»¹⁵⁴, а технический прогресс принял формы, предполагающие невозможность той унификации массового воспроизводства, на которой основывалась рыночная структура. Одновременно у человека, достигшего высокой степени материального благосостояния и интеллектуального развития, изменилась система мотивов и ценностей, всего за несколько десятилетий переориентировавшаяся с целей умножения вещного богатства на цели самореализации в деятельности. В новых условиях рынок, отождествляемый с индивидуальной свободой, прославляемый как «совершенно новое средство гармонизации общества»¹⁵⁵, стал превращаться в радикальный способ сдерживания возможностей самореализации индивида.

Именно к 60 — 70-м годам распространились критические оценки рыночной системы. При этом, что весьма важно, альтернативой рынку стали рассматриваться не различные формы планового, или государственного, хозяйства, как у марксистов, а иные формы организации, дополняющие рыночные отношения новыми принципами и методами регулирования производства. Так, О.Тоффлер, говоря о трансрыночной цивилизации (transmarket civilization) как о ближайшей перспективе, отмечает, что человечество при любом уровне своего развития будет зависеть от развитости инфраструктуры обменных операций. Поэтому он не призывает к свертыванию отношений обмена, а акцентирует внимание на том, что информационная экономика позволит устранить их стихийный характер и использовать человеческие и информационные ресурсы, направляемые сейчас на поддержание обменных сетей, на иные цели, непосредственно связанные с развитием как человека, так и общественного целого¹⁵⁶. Подобные трактовки основаны на углубляющемся понимании того, что «наличие рынка является необходимым, но далеко не достаточным условием функционирования общества»¹⁵⁷, и такое понимание в последние годы, после краха коммунистических режимов, не только не поко

леблено, но, напротив, даже существенно укрепилось, так как стало совершенно очевидно, что экономика социалистических стран, основанная на консервации производственных структур и реформировании распределительных отношений, не может конкурировать с экономикой обществ, основанных на ускоряющем ся технологическом прогрессе.

Однако, даже констатируя преодоление рыночных отношений, далеко не все воспринимают этот процесс как составную часть формирования постэкономического общества. Как правило, новый его характер и новые системы ценностей, управляющих поведением человека, рассматриваются в качестве факторов, дополняющих, а не замещающих традиционные экономические мотивы и материальные стремления субъектов производства¹⁵⁸. Рассуждения о том, что становление новых ценностей радикально меняет структуру хозяйственных систем и придает их развитию новую направленность, отличную от той, которую несло в себе индустриаль ное общество¹⁵⁹, также воплощаются в первую очередь в дихотомии индустриальной и постиндустриальной эпох, в противопос тавлении материальной и информационной систем хозяйства, но не более. И даже известная формулировка Д.Белла, связывающая наиболее радикальные изменения в сегодняшнем обществе с возникновением неэкономических ценностей¹⁶⁰, также не становится основанием для формулирования целостной теории постэкономи ческой трансформации.

Завершая анализ перспектив развития товарных отношений и становления основ постэкономического общества, необходимо сделать еще несколько замечаний, относящихся к определению сути современной трансформации.

Развитие товарного хозяйства следует, на наш взгляд, рассматривать в категориях видоизменяющегося взаимодействия системообразующих факторов и внешней среды. Такой подход позволяет уловить характер его эволюции в прошлом и отметить существенные черты развития в ближайшей перспективе. В соответствии с таким подходом вся история товарного производства разделяется на два этапа — прогрессивный и регрессивный.

На первом товарные отношения выполняли роль системооб разующего элемента, развивающегося в рамках чуждой социальной среды. Преодолевая самодостаточность общинного хозяйство вания, замкнутость натуральнохозяйственного строя, они способствовали становлению первых ступеней экономической эпохи.

Дальнейшее утверждение производителей в качестве самостоятельных субъектов производства, все возрастающая степень свободы их действий в условиях, когда хозяйственная структура основывалась на неприкрытом насилии, вели к достижению экономическим типом общества зрелых и завершенных форм. Апофеозом этого процесса стало формирование системы всеобщего товарного производства и утверждение принципов рыночного хозяйства в общественном масштабе.

С того момента, как последнее сформировалось в качестве доминирующего социального института, ситуация резко изменилась. Пронизав все общественное целое, товарное хозяйство само стало средой, в которой начали свое развитие новые системообразу ющие элементы. Рыночная структура оказалась таким комплексом отношений, который мог прогрессивно развиваться и распространять свои принципы только до того момента, когда они приобрели характер всеобщих; в последние же десятилетия активно проявляются черты общества, основанного на преобладании неэкономических, нематериалистических ценностей. Сфера господства товарных отношений все более сужается, принципы этой системы становятся все более расплывчатыми и туманными, а показатели ее универсальности — заметно снижаются. Данный процесс связан с иным измерением социальной эволюции, в значительной мере конституирующим выделение в истории человечества трех эпох общественного развития.

Эти эпохи — архаическая, экономическая и коммунистичес кая общественные формации основоположников марксизма; периоды борьбы с природой, взаимодействия с преобразованной природой и игры между людьми постиндустриалистов; наконец, предлагаемые нами доэкономическая, экономическая и постэкономическая стадии — знаменуют собой этапы, определяемые в конечном счете характером, причинами и степенью человечес кой несвободы.

На первом из них, характеризуемом взаимодействием с природой и называемом архаической, или доэкономической, эпохой, главным фактором, ограничивающим человека в его действиях и стремлениях, была его зависимость от природы. В этой ситуации борьба человека с природой была условием самого его существования; примитивные формы социальной общности не знали масштабных внутренних конфликтов, ибо каждый из них мог легко привести к уничтожению всего сообщества внешними силами и обстоятельствами.

На втором этапе, когда самые жесткие формы зависимости человека от природы были преодолены, человек стал рабом сформировавшейся социальной организации. При этом общества, основанные на насилии, не обеспечивали свободы даже собствен

ным властителям; задача выживания всего социума была заменена задачей выживания правящего класса, и угнетенные сословия были подчинены этой цели. Подобное состояние, характерное для всех классовых обществ, мы можем считать примером несвободы человека от человека. Глобальные изменения, привнесенные в систему общественной организации распространением товарных отношений и даже формированием системы рыночного хозяйства, не изменили ситуацию. Устраняя архаические формы насилия, рыночное хозяйство изначально основывалось на наиболее очевидной форме зависимости человека от человека, когда оба контрагента оказывались субъектами товарного производства и обмена.

Становление основ постэкономического общества базируется на обретении человечеством нового качества. В данном случае мы имеем дело с ситуацией, когда материальные потребности, обусловливавшие человеческую несвободу как на первом, так и на втором глобальных этапах эволюции цивилизации, не доминируют над системой человеческих ценностей и мотивами деятельно сти людей. Новой доминантой становится потребность человека в собственном развитии, в самореализации, обретении социального статуса, в общественном или коллективном признании и т.д. Оказываясь в кругу потребностей, порожденных самим ходом совершенствования его личности, человек становится несвободным от самого себя.

Сегодняшний мир характеризуется, таким образом, двумя процессами: с социальной точки зрения, основной тенденцией является освобождение людей от давления общественного целого, обретение ими более высокой степени внутренней свободы; с хозяйственной точки зрения, все более отчетливой становится тенденция к формированию неэкономических принципов обмена и становлению нового типа товарного производства, освобожденного от элементов рыночного хозяйства. Между тем на протяжении всей экономической эпохи существовала категория, которая и воплощала зависимость человека от других людей и общества, фиксировала обособленность производителей, являвшуюся условием товарного хозяйства. Это отношение, так же присущее экономической эпохе, как и товарный обмен, есть собственность. И сегодня, на этапе нисходящего развития экономического общества, данное отношение и его эволюция представляются нам другой важнейшей проблемой, определяющей содержание рассматриваемой гигантской социальной трансформации.

3 - Подробнее cм.: Иноземцев В.Л. Постэкономическая революция: теоретическая конструкция или историческая реальность? // Вестник Российской Академии наук. 1997. Т. 67. № 8. С. 711-719.
4 - См.: Waters M. Globalization. L.-N.Y., 1995. P. 156.
5 - См.: Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. New Brunswick (USA)-L., 1996. P. 117.
6 - См.: Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. A Venture in Social Forecasting. N.Y., 1973. P. 216.
7 - См.: Nelson J.I. Post-Industrial Capitalism. Exploring Economic Inequality in America. Thousand Oaks (Ca.)-L., 1995. P. 22.
8 - См.: Rubin M.R., Huber M.T. The Knowledge Industry in the United States, 1960-1980. Princeton (NJ), 1986. P. 19.
9 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 14.
10 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 1: The Rise of the Network Society. Malden (Ma.)-Oxford (UK), 1996. P. 108.
11 - См.: Braun Ch.-F., von. The Innovation War. Industrial R&D… the Arms Race of the 90s. Upper Saddle River (NJ), 1997. P. 57.
12 - См.: Kotter J.P. The New Rules. How to Succeed in Today’s Post-Corporate World. N.Y., 1995. P. 42.
13 - См.: Carnoy M. Multinationals in a Changing World Economy: Whither the Nation-State? // Сarnoy M., Castells M., Cohen S.S. Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age: Reflections on Our Changing World. University Park (Pa.), 1993. P. 49.
14 - Cannon T. Welcome to the Revolution. Managing Paradox in the 21>^st15 - См.: Dicken P. Global Shift: The Internationalization of Economic Activity. L., 1992. P. 48.
16 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. The Manic Logic of Global Capitalism. N.Y., 1997. P. 21.
17 - См.: Dunning J. Multinational Enterprises in a Global Economy. Wokingham, 1993. P. 15.
18 - Galbraith J.K. The Good Society: The Human Agenda. Boston-N.Y., 1996. P. 120.
19 - См.: McRae H. The World in 2020. Power, Culture and Prosperity: A Vision of the Future. L., 1995. P. 47.
20 - См.: Thurow L. Head to Head. The Coming Economic Battle Among Japan, Europe, and America. N.Y., 1993. P. 62.
21 - См.: Rifkin J. The End of Work. N.Y., 1996. P. 90.
22 - См.: Gordon E.E., Morgan R.R., Ponticell J.A. Futurework. The Revolution Reshaping American Business. Westport (Ct.)-L., 1994. P. 200.
23 - См.: Castells M. The Information Age. Vol. 1: The Rise of the Network Society. P. 85.
24 - См.: Kolko J. Restructuring the World Economy. N.Y., 1988. P. 193.
25 - См.: Webster F. Theories of the Information Society. L.-N.Y., 1995. P. 144.
26 - Waters M. Globalization. P. 93.
27 - См.: Ibid. P. 90.
28 - Подробнее см.: Galbraith J.K. The Culture of Contentment. L., 1992. P. 34-37.
29 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 271.
30 - См.: Etzioni A. The Spirit of Community. The Reinvention of American Society. N.Y., 1993. P. 159.
31 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 1-2.
32 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits: Global Collapse or a Sustainable Future? L., 1992. P. 76.
33 - См.: Gore A. Earth in the Balance: Forging a New Common Purpose. L., 1992. P. 331.
34 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 132.
35 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 41.
36 - См.: Cleveland C.J. Natural Resource Scarcity and Economic Growth Revisited: Economic and Biophysical Perspectives // Costanza R. (Ed.) Ecological Econоmics. The Science and Management of Sustainability. N.Y., 1991. P. 308-309.
37 - См.: Drucker P.F. The New Realities. Oxford, 1996. P. 116.
38 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four: Doubling Wealth — Halving Resource Use. The New Report to the Club of Rome. L., 1997. P. 4-5.
39 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 5.
40 - Wall Street Journal Europe. 1997. July 14. P.2.
41 - См.: Arrighi G. The Long Twentieth Century. Money, Power, and the Origins of Our Times. L.-N.Y., 1994. P. 323.
42 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.
43 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.
44 - Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 67-68.
45 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 4-5, 8, 11, 13, 28, 80, 83.
46 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 97.
47 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. Oxford, 1995. P. 150-151.
48 - См.: Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. L.-Atlantic Highlands (NJ), 1994. P. 14, 17.
49 - Cм.: Сannon T. Сorporate Responsibility. L., 1992. P. 188.
50 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 296.
51 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.
52 - См.: Perlo V. Superprofits and Crises: Modern U.S. Capitalism. N.Y., 1988. P. 290.
53 - См.: Stehr N. Knowledge Societies. L.-Thousand Oaks, 1994. P. 75.
54 - См.: Panorama of EU Industry. Brussels-Luxembourg, 1997. Vol. 1. P. 1-2 - 1-6; 2-2 - 2-3.
55 - См.: Ibid. P. 2-3.
56 - Cм.: Handbook of International Trade and Development Statistics. United Nations Conference on Trade and Development, 1993. P. 446.
57 - См.: L’Europe en chiffres. Paris, 1995. P. 318.
58 - См.: Copeland T., Koller T., Murrin J. Valuation. Measuring and Managing the Value of Companies. N.Y., 1996. Р. 11.
59 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 296.
60 - Cм.: Barrom I., Curnow R. The Future with Microelectronics. L., 1979. P. 201.
61 - См.: Jenkins C., Sherman B. The Collapse of Work. L., 1979. P. 115.
62 - См.: Morris-Suzuki T. Beyond Computopia. L.-N.Y., 1988. P. 102-104; Castells M. The Informational City: Informational Technology, Economic Restructuring and the Urban- Regional Process. Oxford, 1989. P. 180-188; и др.
63 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 10.
64 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 425.
65 - См.: International Herald Tribune. 1997. August 2-3. P. 1.
66 - См.: International Herald Tribune. 1997. July 10. P. 2.
67 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. Wash., 1995. P. 861.
68 - Baudrillard J. America. L.-N.Y., 1988. P. 73.
69 - Kristol I. The Emerging American Imperium // Wall Street Journal Europe. 1997. August 19. P. 6.
70 - См.: Copeland T., Koller T., Murrin J. Valuation. P. 9-10.
71 - См.: Arrighi G. The Long Twentieth Century. P. 304.
72 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 102. >* В этой связи следует подчеркнуть, что высокая мобильность американского общества в значительной мере объясняется его открытостью; если в период с 1948 по 1960 год приток иммигрантов в США составлял около 100 тыс. человек в год, то сегодня только официальная квота достигает 675 тыс. человек в год, и еще более 140 тыс. человек ежегодно прибывают в страну нелегально (см.: Lash S., Urry J.73 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 222.
74 - См.: International Herald Tribune. 1997. August 2-3. P. 1.
75 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 401.
76 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. Ten New Directions For the 1990’s. N.Y., 1990. P. 331.
77 - Cм.: Kotter J.P. The New Rules. P. 78, note.
78 - См.: Thurow L.C. The Future of Capitalism. How Today’s Economic Forces Shape Tomorrow’s World. L., 1996. P. 165.
79 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 266.
80 - Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization. The Politics of the Third Wave. Atlanta, 1995. P. 53.
81 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 45.
82 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 7.
83 - См.: Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. N.Y., 1996. P. 86.
84 - Cм.: Baudrillard J. America. P. 76.
85 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
86 - См.: Sayer A., Walker R. The New Social Economy: Reworking the Division of Labor. Cambridge (Ma.)-Oxford (UK), 1994. P. 154.
87 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 30.
88 - См.: Castells M. The Informational Economy and the New International Division of Labor // Сarnoy M., Castells M., Cohen S.S. Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age. P. 25.
89 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 863.
90 - См.: Forester T. Silicon Samurai. How Japan Conquered the World’s IT Industry. Cambridge (Ma.)-Oxford, 1993. P. 8, 7.
91 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. Dynamics of Global Technological Leadership 1964-2010. N.Y., 1997. P. 204, 207-208.
92 - Рассчитано по: Fukuyama F. Trust. The Social Virtues and the Creation of Prosperity. N.Y., 1996. P. 327.
93 - См.: Forester T. Silicon Samurai. P. 147.
94 - Подробнее см.: Naisbitt J. Megatrends Asia. The Eight Asian Megatrends That Аre Changing the World. L., 1996. P. 20-26.
95 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
96 - См.: Financial Times FT 500 1997. L., 1997. P. 88.
97 - Рассчитано по: Financial Times. 1998. January 22. FT 500 Index. P. 5-6.
98 - См.: World Economic and Social Survey 1996. P. 283.
99 - См.: Barksdale J. Washington May Crash the Internet Economy // Wall Street Journal Europe. 1997. October 2. P. 8.
100 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 166.
101 - Cм.: Santis H, de. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chi- cago-L., 1996. P. 8.
102 - См.: Tett J. Yamaichi Looks Close to Collapse // Financial Times. 1997. Novem- ber 22-23. P. 1.
103 - См.: Mandel M.J. The High-Risk Society. Peril and Promise in the New Economy. N.Y., 1996. P. 99.
104 - Cм.: Offe C. Contradictions of the Welfare State. Cambridge (Ma.), 1993. P. 48.
105 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. P. 16-17, 21.
106 - См.: OECD Communications Outlook 1995. P., 1995. P. 22.
107 - См.: Barksdale J. Washington May Crash the Internet Economy. P. 8.
108 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.
109 - Cм.: Stewart T.A. Intellectual Capital. The New Wealth of Organizations. N.Y.-L., 1997. P. 8-9.
110 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. Beyond Capitalism — A Quest for Purpose in the Modern World. L., 1997. P. 26.
111 - См.: Santis H, de. Beyond Progress. P. 15.
112 - Cм.: Etzioni A. The New Golden Rule. Community and Morality in a Democratic Society. N.Y., 1996. P. 70, 76.
113 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 20.
114 - См.: Garten J.E. The Big Ten. The Big Emerging Markets and How They Will Change Our Lives. N.Y., 1997. P. 37.
115 - Reich R.B. The Work of Nations. Preparing Ourselves to 21>^st116 - Cм.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 123, 120.
117 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 78.
118 - См.: Ibid. P. 54.
119 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 26.
120 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. P. 214.
121 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 54.
122 - См.: Bell D. The World and the United States in 2013 // Daedalus. Vol. 116. No 3. P. 8.
123 - См.: Dimbleby J. The Last Governor. Chris Patten and the Handover of Hong Kong. L., 1997. P. 366.
124 - Ibid.
125 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 7, 20.
126 - См.: Rohwer J. Asia Rising. How History’s Biggest Middle Class Will Change the World. L., 1996. Р. 123. * К концу ноября 1997 года рыночная оценка данных компаний не превышала уже 284 млрд. долл., что было связано с резким падением курсовой стоимости акций на азиатских рынках в предшествующие месяцы и девальвацией национальных валют этих стран.
127 - См.: Financial Times FT 500 1997. P. 88.
128 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 850-852.
129 - О социологических и культурологических последствиях данного явления подробнее см.: Callinicos A. Against Postmodernism. A Marxist Critique. Cambridge, 1994. P. 137 и сл.
130 - См.: Garten J. The Big Ten. P. 22.
131 - См.: Bertens H. The Idea of the Postmodern: A History. L.-N.Y., 1995. P. 232-234.
132 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 271.
133 - Weizsдcker E.U., von. Earth Politics. Р. 127.
134 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. N.Y.-L., 1995. P. 157-158.
135 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 189.
136 - Gore A. Earth in the Balance. P. 183-184, 189.
137 - См.: Thurow L.C. The Future of Capitalism. P. 1.
138 - Подробнее cм.: Jackson T., Marks N. Measuring Sustainable Economic Welfare. Stockholm, 1994.
139 - См.: Daly H.E., Cobb J.B., Jr. For the Common Good. Boston, 1989.
140 - См.: Сobb C., Halstead T., Rowe J. Redefining Progress: The Genuine Progress Indicator, Summary of Data and Methodology. San Francisco, 1995.
141 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 74, 197.
142 - См.: Afheldt H. Wohlstand fьr niemand? Mьnchen, 1994. S. 30-31.
143 - См.: Kuttner R. Everything for Sale: The Virtues and Limits of Market. N.Y., 1997. P. 86.
144 - См.: Weizsдcker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 279.
145 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
146 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. Managing and Measuring Know- ledge-Based Assets. San Francisco, 1997. P. 116.
147 - См.: Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. Realizing Your Company’s True Value by Finding Its Hidden Roots. N.Y., 1997. P. 2, 34, 2-3.
148 - См.: Morrison I. The Second Curve. Managing the Velocity of Change. L., 1996. P. 62.
149 - Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. P. 5.
150 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 6.
151 - См.: McTaggart J.M., Kontes P.W., Mankins M.C. The Value Imperative. Managing for Superior Shareholder Returns. N.Y., 1994. P. 26-29.
152 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 7.
153 - См.: Statistical Abstract of the United States. 1994. P. 528.
154 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. Cambridge (Ma.)-Oxford (UK), 1995. P. 335.
155 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 193.
156 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. October 29. P. 16.
157 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. November 3. P. 9.
158 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.
159 - Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. Oxford, 1993. P. 155.
160 - Norris F. 10 Years on, Lessons of a «оne-Day Sale» // International Herald Tribune. 1997. October 18-19. P. 16.

Глава девятая. Деструкция рыночного хозяйства

Рыночное хозяйство и стоимость: к определению понятий

требностей, лишая как индивидуальную, так и общественную полезность их количественной определенности, то экспансия новых производственных факторов делает невозможной квантифика цию издержек производства и затрат труда, с которыми связано создание того или иного блага. Это связано с тем, что, во-первых, информация представляет собой такое условие производства, которое не потребляется в производственном процессе и может использоваться в неограниченном количестве воспроизводственных циклов. Во-вторых, процесс передачи информации основан на субъект-субъектных взаимодействиях и невозможен без соответствующих усилий не только ее производителя, но и потребителя. В-третьих, создание знаний, которые, как подчеркивают современные социологи и психологи, далеко не тождественны информации, представляется процессом сугубо индивидуальным, и ценность знания не может быть определена исходя из «стоимости» произведшей ее «рабочей силы». В-четвертых, информация, имеющая свойство безгранично распространяться, характеризуется не редкостью, а избирательностью, в результате чего, даже приобретя формальные права на информационный продукт, то есть став его собственником, не каждый может им воспользоваться, ибо для этого требуется целый набор качеств, отличающих современную личность. Таким образом, в условиях хозяйства постиндустриального типа формируется ситуация, в которой никто не может определить ни общественные, ни даже индивидуальные усилия и издержки, воплощенные в том или ином продукте, выходящем на рынок.

Деструкция стоимости со стороны производства

Становление новой структуры общественного производства

1992 году опустилась до уровня ниже 70%, и темп нарастания разрыва становится все быстрее²³.

Факторы современного хозяйственного прогресса

тик информации и знаний, которые делают их уникальным условием современного производства.

Cтановление новой мотивации

* * * * *

Как было отмечено, преодоление объективной составляющей стоимостного отношения происходит в два этапа.

Деструкция стоимости со стороны потребления

Индивидуальные издержки и субъективная полезность

щества, для которого характерна трансформация потребительских предпочтений.

Интеллектуальный капитал: субъективные оценки неосязаемых активов

Преодоление рыночных тенденций в контексте становления постэкономического общества

Глава десятая. Преодоление частной собственности

Роль частной собственности в истории человечества не поддается однозначному определению. С каждым этапом прогресса экономической эпохи не только нарастали вызываемые ею бедствия, в описании которых столь преуспели социалисты, но все более полно реализовывался и конструктивный ее потенциал. Сегодня не следует рассматривать гипотетические варианты общественно го развития, которые могли бы иметь место в прошлом при тех или иных условиях; история оперирует с фактами, и нельзя не признать, что как хозяйственный прогресс последних столетий был достигнут в условиях использования преимуществ системы, основанной на частной собственности, так и крах эксперимента, предпринятого в странах бывшего Восточного блока, связан в первую очередь с волюнтаристской попыткой создания системы, основанной на «общественной» собственности на средства производства.

Однако исторический контекст, в котором потерпела неудачу эта попытка, не свидетельствует, на наш взгляд, о торжестве системы частной собственности, с которым обычно связывается конец нашего столетия. И упадок коммунистических хозяйствен ных систем в конце 80-х годов, и резкий пересмотр патерналист ских ценностей в Азии, знаменующий собой конец 90-х, не следует столь однозначно, как это часто делается, рассматривать в качестве примера доминирования частной собственности над общественной или коллективистской. Вся логика социального прогресса свидетельствует, что утверждение о расцвете отношений частной собственности — одной из фундаментальных характеристик экономического строя — в условиях заката такового является не более чем образцом вопиющего несоответствия распространенных оценок общественного развития его реальным параметрам. Сегодня именно на примере оценок отношений собственности можно видеть, до какой степени традиционные подходы, не позволяющие исследователям признать формирующийся мир постэкономическим, мешают анализу более конкретных проблем, препятствуют становлению новой системы знаний о современной цивилизации.

Начиная эту главу, мы вновь, как и в некоторых предыдущих разделах, вынуждены обратиться к краткому терминологическо му и методологическому экскурсу, показывающему, насколько даже незначительные и несущественные на первый взгляд моменты могут кардинальным образом изменить сложившиеся подходы к оценке условий возникновения, этапов развития, степени значимости для социального целого и, наконец, к оценке исторических судеб и перспектив феномена, известного под названием частной собственности и остающегося одним из наиболее противоречивых в рамках любой хозяйственной системы.

Основные понятия: попытка переосмысления

Понятие «частная собственность » (английское «private property», французское «propriйtй privйe», немецкое «private Eigentum») прошло весьма продолжительный путь развития, показывающий, в частности, насколько противоречивым и сложным был исторический путь самого обозначаемого им явления. Следует отметить, что мнение об этом термине как о раз и навсегда определенном настолько же ошибочно, насколько и распространено. На наш взгляд, понятие частной собственности соединяет в себе два весьма важных элемента. С одной стороны, оно подчеркивает формально-юридический аспект, заключенный в термине «собственность», который непосредественно восходит к принятому в римском праве понятию «dominium» и определяется в наиболее ранних источниках по современной европейской юрис пруденции именно через это последнее; в данном контексте речь идет именно о неограниченном владении (sole and despotic dominion) тем или иным объектом или вещью¹⁶¹. С другой стороны, существует аспект, подчеркивающий характер этого владения, и здесь следует со всей определенностью указать, что эквивалентные понятия, в английском языке — «private», во французском — «privйe», в немецком — «privat», появились только в серeдине XVI века, причем без всякой связи с термином «собственность», а всего лишь для обозначения непричастности человека к элементам властных, государственных и отчасти сословных структур, к public office или affaires publiques¹⁶². Исключительно важно понимать, что частная собственность возникла как противостоя ние довлеющему фактору государственной власти, по сути как отношение экономического порядка, подрывающее неэкономичес кую реальность; не менее важно и осознание того, что property не тождественно wealth, что богатство нации может расти в условиях, когда частная собственность составляющих ее граждан не обнаруживает подобной тенденции, и «многие богатые (wealthy) общества остаются в то же самое время propertyless»¹⁶³, так как формирующие их богатство ценности не могут быть присвоены частным образом.

Однако именно эти обстоятельства и вызвали те многочис ленные затруднения, с которыми позднее столкнулась теория. Будучи определенным образом соотнесена со сферой социальной деятельности, частная собственность рассматривалась многими исследователями не только как противостоящая этой обществен ной сущности, но и возникшая из нее. Такой подход на долгие столетия определил методологию изучения этого явления. Еще в эпоху Просвещения в трудах исследователей — от А.Фергюсона и А.Смита до Ж.-А. де Кондорсе и И.-Г.Гердера — сформировалось понимание начальных этапов человеческой истории как периода господства общинной собственности, которая позднее была разрушена и вытеснена частной. Вполне понятно и то, что, даже не преувеличивая достоинств этого архаического строя, многие гу манисты — от св. Августина и св. Фомы до Т.Мора и Т.Кампанел лы, В.Вейтлинга и О.Бланки, — рассматривавшие хозяйство бу дущего как основанное прежде всего на коллективной деятель ности и принципах равенства и братства, не могли не вносить в свои концепции элементы идеи общественной собственности как признаки общества справедливости. Мы не побоялись бы даже утверждать, что в гносеологическом аспекте представление о возможности формирования системы общественной собственности было порождено концепцией общинной собственности доэкономи ческого этапа человеческой истории, концепцией, которая была лишь гипотетическим допущением, не основанным на реальных фактах.

Основоположники марксизма восприняли как представления о процессе становления социума, так и идею о формированиисправедливого общества, включив их в свою синтетическую и внешне весьма непротиворечивую концепцию. Согласно их тео рии, потребности развития производительных сил вызвали де струкцию примитивных форм общинной собственности; в иной исторической ситуации подобные потребности устраняют частную собственность и заменяют ее общественной, соответствующей тем социализированным формам, которые приобретает масштабное индустриальное производство. Избрав для обоснования теории принципы диалектики, прилагавшиеся Г.Гегелем к изучению законов движения абсолютного духа, К.Маркс в концепции общественных формаций (Gesellschaftsformationen) применил идею триадичности к описанию динамики прогресса общества; в результате он не только охарактеризовал земледельческую общину как «последнюю фазу первичной общественной формации (formation primitive de la sociйtй)», являющуюся в то же время «фазой… перехода от общества, основанного на общей собственности (la propriйtй commune), к обществу, основанному на частной (курсив мой. — В.И.) собственности (propriйtй privйe)»¹⁶⁴, но и заявил, что современные ему условия производства позволяют «заменить капиталистическую собственность высшей формой архаического типа собственности (par une forme supйrieure du type archaпque de la propriйtй), то есть собственностью коммунистической»¹⁶⁵. Таким oбразом констатация факта существования в прошлом общин ной собственности, имевшаяся в трудах многих европейских философов, стала инструментом доказательства возможности и неизбежности последующего отрицания частной собственности общественной.

Между тем катастрофические последствия применения марксистской модели на практике свидетельствуют не только о ее неудачном воплощении, но и о порочности основных постулатов теории. Полагая, что правильнее не переносить на будущее далеко не вполне очевидные тенденции прошлого, а осмысливать предшествующее историческое развитие, исходя из вполне проявившихся тенденций, мы попытаемся представить модель, которая, на наш взгляд, более соответствует процессам, развертывающимся в современных обществах Запада, и позволяет говорить о реальных путях преодоления частной собственности.

Основными терминами, которыми оперировали исследовате ли как в западных странах, так и в Советском Союзе, традицион но были понятия общинной, частной и общественной собственнос ти. Советские авторы, особенно в послевоенные годы, отмечалисуществование и так называемой личной собственности, кото рая, по их мнению, может распространяться на ограниченный круг предметов потребления, не противореча характерному для социализма общественному владению средствами производства. Восходящий к К.Марксу, этот взгляд, не получивший в его тео рии глубокого развития, был тем не менее подвергнут критике рядом западных авторов, которые с конца 70-х называли различение между частной (private) и личной (personal) собственностью элементом советской теоретической модели и считали такую позицию ошибочной¹⁶⁶. Эту критику трудно признать справедливой, и с нашей точки зрения, понятия «private» и «personal» применительно к собственности, при устранении того смыслового контекста, который они имели в рамках советской теории, могут стать весьма действенными инструментами современного хозяйствен ного и социологического анализа. Использование этих терминов открывает возможность предложить существенно отличную от традиционной схему исторического развития отношений собственности.

Обратимся непосредственно к определению понятий. Идея общинной собственности, характеризующей примитивные общества, едва ли корректна по целому ряду причин. Во-первых, в соответству ющих условиях не были разделены присвоение и потребление, что безусловно необходимо для возникновения отношений собственности. Большинство продуктов потреблялось непосредственно в момент их присвоения; отсутствовали значимые запасы потребитель -ских благ, а накопление орудий труда представлялось бессмыслен ным. Во-вторых, охота, пастушество и земледелие, предполагая коллективную деятельность, не формировали общинной собственности на орудия труда и землю; средства труда применялись индивидуаль но, леса, пастбища и водоемы также не становились собственностью племени. И наконец, в-третьих, собственность на любой объект предполагает не только осознание того, что «это мое», то есть собственное ; она означает также, что «это не его», не чужое. В рамках же замкнутой общности, где по отношению к ней не существует подобного контр-агента, не существует и общинной собственности. Как отмечали древние, еx determinatio est negatio, и в данном случае подобный универсальный логический принцип не находит применения, как бы этого ни хотелось.

Напротив, формирование собственности происходило не как выделение «частной» из «общинной», а как появление собственности личной в противовес коллективной¹⁶⁷. Последнее не означает, что личная собственность выступала отрицанием коллектив ной; эти две формы появились одновременно, ибо они обусловлива ют друг друга как «нечто» и «его иное». Когда один из субъектов начинает воспринимать часть производимых благ или орудий труда в качестве своих, он противопоставляет им все прочие как принадлежащие не ему, то есть остальным членам коллектива. В этом отношении собственность возникает как личная, а коллективное владение становится средой ее развития. Этот момент мы считаем исключительно важным.

Личная собственность характеризуется соединенностью работника и условий его труда. Работник владеет орудиями производства, а земля используется коллективно и вообще не рассматрива ется как собственность. Личная собственность выступает атрибутом всей той исторической эпохи, которая рассматривается К.Марксом как восходящий этап развития экономической общественной формации, но вместе с тем на ней не запечатлены основные закономерности экономического строя. Формы личной собственности очень многообразны, они характеризуют различные социальные системы, представляемые нередко в качестве составных элементов эпохи, на протяжении которой основной формой общественной связи людей выступала личная зависимость. Как это ни парадоксально, личная собственность, обеспечивающая сегодня максимальное развитие свободы, в прошлом нередко определяла ее отсутствие. Достаточно вспомнить о собственности восточных деспотов на все богатства и всех живущих в границах их государств, о собственности рабовладельцев на рабов, личном владении римскими императорами отдельными провинциями, такими, как Египет, собственности феодалов на землю и крестьян во времена раннего средневековья; в то же время личной представляется и собственность ветерана-легионера на его земельный надел, ремесленника на его мастерскую и так далее. Все эти виды собственности объединяют два признака: во-первых, отмеченная выше соединенность работника со средствами производства и, во-вторых, отсутствие экономических отношений на этапе производственного процесса.

Личная собственность прошла в своем развитии два важных этапа. На первом из них, который наиболее четко прослеживается в развитии средиземноморского региона, она вытесняла коллективную собственность, постепенно превращаясь в доминирую щую форму. Сокращение ager publicus, формирование императорских доменов, создание системы государственного рабства и другие процессы свидетельствуют именно об этом. Второй этап характеризуется обратным движением; на этот раз неэффектив ность жесткого принуждения и развитие товарных отношений привели к повышению степени свободы производителей и к проникновению экономических отношений в организацию самого процесса производства. Это ознаменовало достижение историчес кого предела развития отношений личной собственности и оказалось начальным этапом формирования собственности частной, ставшей в течение периода между XIII и XVII веками основной формой собственности во всех странах европейского континента. Экономический строй достиг своей зрелости.

Частная собственность характеризуется отделенностью работника от условий его труда; тем самым она делает участие в общественном хозяйстве единственным средством удовлетворения материальных интересов субъекта производства. Частная собственность выступает атрибутом этапа зрелости экономического общества ; именно в ней запечатлены его основные закономерности, именно она отражает проникновение экономического типа отношений не только в сферу обмена, но и в сферу производства. В отличие от форм личной собственности, множественность которых соответствовала разнообразию путей становления завершенной экономической системы, частная собственность не столь разнообразна. Феноменально, но разделение работников со средствами производства, которое, казалось бы, должно было стать основой самых жестоких форм подавления, открыло дорогу к ранее неизвестному уровню политической, а позднее и социальной свободы.

Частная собственность возникла там и тогда, где и когда индивидуальная производственная деятельность субъекта хозяйство вания не только стала доказывать свою общественную значимость посредством свободных товарных трансакций, но и начала ориентироваться на присвоение всеобщего стоимостного эквивалента. Весьма характерно заявление Ю.Хабермаса, который, рассматри вая противопоставление сфер социальной, частной и личной жизни, в качестве не нуждающейся в доказательстве аксиомы утверждает, что «рыночную сферу мы называем частной»; более того, он подчеркивает существенный элемент тождества частной деятельности и экономической¹⁶⁸, что, c учетом применения им в его оригинальных текстах немецкой терминологии, лишь усиливает положение об ограниченности частной собственности экономичес кой эпохой.

Поясняя это положение, отметим, что собственность античного аристократа на земли его латифундии, размещенные на ней постройки, на земледельческие орудия, рабов, составлявших familia rustica и familia urbana, на городской дом, средства сообщения и так далее, оставалась по своей экономической природе ихозяйственному значению личной собственностью, если продук ты, производимые в подобном хозяйстве, потреблялись в его же границах и не взаимодействовали с иными компонентами общественного богатства. Более того, собственность мелкого ремесленника или крестьянина, выходившего со своей продукцией на рынок для обмена ее на блага, недостающие в собственном хозяй стве, также не может быть названа частной собственностью в том смысле, который мы вкладываем в данное понятие. Но, напротив, собственность владельца виллы, ориентированной на высокоэффективное производство продуктов, реализовывавшихся на рынке ради получения денежного дохода, представляется частной собственностью, так как она обусловливает возникновение между ее владельцем и его контрагентами отношений, свойственных неза висимым друг от друга свободным субъектам рыночного хозяйства.

В ходе дальнейшего развития экономического общества процесс формирования частной собственности развертывался как на базе развивающейся и накапливающейся личной собственности отдельных независимых производителей, так и на основе вовлечения в рыночный оборот личной собственности представителей доминирующего класса. В результате было утрачено различие между личной и частной собственностью, и понятие «частная собственность» стало применяться к любой собственности, вне зависимости от ее назначения и направления использования, что, на наш взгляд, можно расценивать как фундаментальный недостаток современных социальных теорий.

Своеобразный синтез личной и частной собственности стал происходить в условиях феодального общества, когда товарные отношения глубоко проникли во все общественные страты. С одной стороны, по мере распространения денежной ренты и оживления ремесленного производства личная собственность земледельцев и ремесленников превращалась в частную, применявшу юся для создания продукта, поставлявшегося на рынок и обменивавшегося на всеобщий эквивалент, используемый для выплат феодальных повинностей, оплаты труда учеников и подмастерь ев, а также для закупки продуктов иных производителей. С другой стороны, личная собственность аристократии и, в первую очередь на землю и другие невоспроизводимые средства производства, стала коммерциализироваться и также превращаться в частную. В дальнейшем эти два вида собственности быстро переплелись — представители третьего сословия начали приобретать землю и осваивать ее капиталистическое использование, а дворяне — не менее активно вкладывать средства в торговлю и промыш-ленность. Таким образом, в период, ознаменованный очевидным кризисом феодального строя, понятия личной и частной собственности оказались фактически неразделимыми. Максимально возможная доля личной собственности как представителей третьего сословия, так и аристократии была превращена в частную собственность¹⁶⁹, и единственной целью такого превращения было обеспечение возможностей ее самовозрастания. Весьма показательно, что завершение этого процесса совпало с обретением товарными отношениями всеобщей формы и формированием рыночного хозяйства как целостной системы.

Между тем даже в рамках зрелого состояния экономического общества могут быть прослежены элементы различий между личной и частной собственностью. Личная собственность индивидов представляет собой ту часть их богатства, которая не предполагает того или иного социального положения их как хозяйствующих субъектов; в определенном смысле справедливо утверждение, что личная собственность обусловливает свободу человека от общества, открытую для него возможность не поддаваться диктату экономических закономерностей. Напротив, частная собственность непосредственно отражает зависимость человека от экономичес кой системы, поскольку она существует только как элемент рыночного хозяйства.

Распространение частной собственности и обеспеченная такоим образом всемерная активизация позитивного потенциала, скрытого в стремлениях людей удовлетворить свои материальные интересы, вызвали экономический подъем, за несколько сот лет превративший Европу из континента, не слишком далеко ушедшего от римских технологий, в сообщество процветающих индустриальных государств. Следует отметить, что коллективная собственность не была устранена экспансией ни личной, ни частной собственности; она продолжала существовать, принимая различные формы — от совместной собственности купцов и предпринимателей до собственности государства, и эти ее виды также в той или иной мере удовлетворяют общественные потребности. Коллективное владение было средой, в которой только и могли развиваться как личная, так и частная собственность; сегодняшние же тенденции тем более не дают оснований говорить о его преодолении.

Если считать, что общественный прогресс определяется законом отрицания отрицания, и предполагать, что на новом его этапе возможно воспроизведение в ином качестве ранее бытовавших отношений, то с учетом изложенного картина будущего имеет следующие контуры. С одной стороны, повторяемость некоторых черт прошлого общества выразится в том, что роль частной собственности снизится, а затем эта форма фактически исчезнет; в данных условиях основные коллизии перехода от экономической к постэкономической эпохе развернутся во взаимодействии личной и коллективной собственности. С другой стороны, общественное развитие будет задаваться не материальными интересами людей, а надутилитарно мотивированными стремлениями; в связи с этим основным направлением прогресса станет не формирование «общественного» типа собственности, а отрицание собственности как таковой.

Это изменение имеет фундаментальное значение для понимания перспектив развития и направления эволюции экономического строя. Преодоление частной собственности будет происходить по мере утраты обществом своего экономического характера и в значительной мере даже определять этот процесс. Однако важно отметить, что так же, как рыночное производство не может быть заменено плановым, так и частная собственность не может быть вытеснена общественной; как изменения в механизмах распределения производимого продукта являются тупиковым направлением социальных реформ, поскольку не ведут к совершенствованию производственной системы, так и перераспреде ление собственности, остающейся по своей природе частной, не может быть условием становления закономерностей постэконо мического общества. Так же, как рыночное хозяйство на этапе нисходящего развития экономической эпохи заменяется обновленными формами товарного производства, так и частная собственность может быть преодолена только на пути формирования новой системы, основанной на доминировании личной собственности как фактора, не обусловленного рыночным хозяйством и не обусловливающего его.

Подобные представления не столь радикально противоречат схеме, которая может быть построена с использованием методологических принципов марксовой формационной теории, как это кажется на первый взгляд; речь идет лишь об устранении элементов, обусловленных революционной фразеологией основателей марксизма и их политическим доктринерством. Предложенная трактовка не столько предполагает развитие хозяйственных процессов сугубо эволюционным, а эксперименты по конструирова нию «общественной» собственности очевидно бесперспективны ми, сколько исходит из признания того и другого фактами, доказанными ходом исторического прогресса.

Модификация отношений собственности в условиях формирования основ постэкономического общества заключается, на наш взгляд, не в вызове, бросаемом частной собственности пресловутыми «обобществлением» или «социализацией» производства, а в обострении дихотомии частной и личной собственности. Перспективой этого процесса представляется становление системы, базирующейся на доминировании личной собственности в условиях широкого распространения благ, определение собственно сти на которые фактически невозможно, как невозможно и их присвоение отдельными лицами или группами. Трансформации, ведущие к становлению новой системы, имеют своим основным движителем технологические изменения последних десятилетий и вытекающую из них модернизацию человеческой психологии и норм поведения; между тем, помимо этого центрального процесса, мы видим еще по меньшей мере два направления развития отношений собственности, каждое из которых представляется вполне самостоятельной трансформацией, не выходящей за рамки экономической «системы координат». Начнем с первого из них, которое зачастую рассматривается многими современными исследователями — как социалистической, так и консерватив ной ориентации — в качестве свидетельства растущей гуманизации производственной системы и совершенствования социальных отношений современных западных обществ.

Частная собственность против частной собственности: паллиативные решения

Основным средством преодоления частной собственности социальные философы в течение многих десятилетий и даже столетий считали формирование общественной или коллективной формы собственности на средства производства. Однако попытка внедрения таковой, предпринятая в коммунистических странах, наглядно продемонстрировала, что при этом достигается предельная степень отчужденности собственности от производителей общественного богатства, резко снижается уровень свободы большей части членов социума и дезорганизуется система мотивов и стимулов, отвечающая задачам современного хозяйства. В условиях доминирования государственной собственности возможно успешное функционирование отдельных отраслей, однако для этого госсобственность должна, во-первых, отвечать реальной степени централизации производства в соответствующих сферах деятельности и их значению для развития нации; во-вторых, взаимодействие с другими субъектами хозяйства должно быть организовано на основе законов и закономерностей товарного производства. Более подробно эти проблемы будут рассмотрены нами при анализе феномена и значения государственной собственности.

В экономике сегодняшних постиндустриальных обществ обычно отмечают три процесса, которые представляются многим элементами подрыва и преодоления традиционно понимаемой частной собственности. Во-первых, говорят о «размывании» монополии класса капиталистов на владение средствами производства. Это явление связывают с тем, что представители среднего класса активно вкладывают свои средства в акции и другие ценные бумаги производственных и сервисных компаний и корпораций. Во-вторых, работники приобретают паи и акции собственных предприятий; кроме того, зачастую им в организованном порядке передается часть фондов корпорации с целью формирования более сплоченной команды и преодоления противостояния собственника и работников. И наконец, в-третьих, растет число компаний, полностью контролирующихся занятыми на них работ-никами.

На самом деле ни один из этих процессов не может, на наш взгляд, быть квалифицирован как реальный вызов существую щим принципам собственности. Развертываясь в недрах рыночной системы, они ведут к перераспределению прав собственнос ти, но не изменяют цели ее использования, мотивации обладающих ею индивидов, их социальное поведение и, следовательно, представляют собой элементы модернизации системы частной собственности, а не попытку выхода за ее пределы; поэтому нельзя не согласиться с Р.Хейльбронером в том, что экономика, основанная на широком распределении собственности среди различных слоев общества, вряд ли станет отпределять лицо хозяйственных систем ХХI века¹⁷⁰.

Первый из названных процессов — это диффузия прав собственности между максимально большим количеством собственников. Он не может сегодня быть проигнорирован даже достаточно поверхностным наблюдателем, поскольку принял в последние десятилетия весьма значительные масштабы и рассматривается многими как серьезный вызов капиталистическому хозяйству.

Данный процесс отражает целый ряд тенденций, существую щих в современной хозяйственной системе. С одной стороны, он призван несколько сгладить конфликты между работодателями и трудящимися. Передача работникам того или иного предприятия или компании некоторого количества акций может решить множество проблем одновременно: создать видимость партнерства между предпринимателем и работником как между совладельца ми предприятия; дать рабочим дополнительные стимулы к высокопрофессиональной и интенсивной деятельности, так как вы-платы дивидендов становятся неким дополнением к системе премий и поощрений; повысить чувство социальной защищенности и так далее. Не следует также недооценивать общественный эффект подобной трансформации, нередко рассматривающейся как элемент утверждения социальной справедливости. С другой стороны, достигается чисто экономическая цель: демонстрируя работникам возможность увеличения доходов за счет получения дивидендов по акциям, роста их курсовой стоимости и так далее, государство и частные компании стимулируют инвестиции мелких собственни ков в производство. При этом средства представителей средних слоев зачастую направляются вовсе не на покупку акций собственных компаний, но задача и не формулируется столь однозначно. Весьма характерно, что первая группа проблем, связанная с преодолением некоторых форм социальных конфликтов, осталась нерешенной, тогда как цели, относимые нами ко второй группе, — привлечение инвестиций, — в значительной мере были достигнуты.

Наиболее яркий пример быстрого распространения прав собственности среди трудящихся являют страны, где осуществлены радикальные приватизационные меры. Так, в Великобритании и Франции в 80-е годы в частные руки было передано множество государственных предприятий, и результат не замедлил сказать ся — возросло число держателей мелких пакетов акций. Так, если в 1983 году в Великобритании акциями владели не более 2 млн. человек, что составляло 5% взрослого населения, то к 1988 году их число увеличилось до 9,4 млн., или 23% населения¹⁷¹. Этот процесс, однако, был жестко регламентирован государством, предлагавшим продажу компании частным инвесторам на определенных условиях, одним из которых и была передача определенного пакета ценных бумаг коллективу. Естественно, таковой не мог быть значительным — это снизило бы заинтересованность потенциального покупателя предприятия; поэтому в результате приватизации в руках занятых сосредоточилось не более 10% акций их компаний, а разброс цифр составлял от 6,5% до 31,9%¹⁷².

Вполне понятно, что такой процесс не обеспечивал мелким акционерам иных прав, кроме прав на дивиденды и на продажу своих акций, поскольку участие в принятии решений по-прежнему оставалось для них невозможным; в результате подобное перераспределение стало лишь некоей формой смягчения социальных проблем, связанных с разгосударствлением определенных отраслей. В течение трех-четырех лет после приватизации большинствоработников продали свои акции либо самой компании, либо на открытом рынке, и удельный вес мелких собственников в сово-купном акционерном капитале сократился на 40_70%, а работ-ники недавно приватизированных предприятий составляли в их числе весьма незначительную группу. Следует отметить, что во многом аналогичная ситуация, естественно, с учетом поправок на экономическую безграмотность и низкий уровень жизни населения, была повторена в странах бывшего СССР и Восточной Европы в ходе приватизации в первой половине 90-х годов; сосредоточение акционерного капитала у крупных инвесторов произошло еще быстрее, а экономический эффект для работников, выступавших первоначальными держателями акций, оказался гораздо ниже.

Сегодня владение небольшими пакетами ценных бумаг рассматривается представителями инвесторов скорее не как возможность реализовать свои функции собственника, а как вариант вложения свободных денежных средств, по существу не как инвестирование, а как сбережение. Этим объясняется и тот факт, что большинство работников не стремятся самостоятельно приобретать акции, так как понимают, что их действия на рынке не могут быть достаточно профессиональными. В результате наиболее распространенным способом инвестиций становится участие в капитале финансовых компаний, приобретение паев и акций различного рода взаимных и пенсионных фондов.

Масштабы этого явления весьма внушительны. Хотя, по различным оценкам, лишь от 1% до 5% граждан современных разви тых стран обладают капиталом, который дает возможность жить только за счет доходов, получаемых от инвестиций¹⁷³, все более широкий круг частных лиц активно используют свои сбережения как источник дохода, помещая средства в коммерческие банки и приобретая ценные бумаги финансовых и промышленных корпораций. При этом заметна тенденция обезличенного размещения средств во взаимные фонды и страховые компании, а не приобретения конкретных ценных бумаг как реальных знаков собственности. Так, если в начале 60-х годов домашним хозяйствам, то есть индивидуальным собственникам, принадлежало более 87% всех акций американских компаний, а доля фондов, находившихся под контролем как частных компаний, так и государства, составляла лишь немногим более 7%¹⁷⁴, то сегодня положение радикальноизменилось. В начале 80-х годов это соотношение установилось на уровне 66% против 28%, а в 1992 году частные инвесторы владе-ли лишь 50% акций, тогда как различные фонды — 44%. В Вели-кобритании данный процесс шел еще более активно; если в 1982 го-ду частные инвесторы контролировали 28% акций, а взаимные и пенсионные фонды — 52%, то в 1992 году эти показатели составили 19% и 55% соответственно. Рост числа подобных фондов и их активов в последние годы следует признать стремительным. Если в 1984 году в Соединенных Штатах число взаимных фондов составляло 1241, то в 1994 году оно достигло 4,5 тыс., а управляемые ими активы возросли за тот же период с 400 млрд. до 2 трлн. долл.¹⁷⁵; во второй половине 80-х годов половина частных лиц, имевших в своей собственности акции, оперировали ими через посредство взаимных фондов. Развитие пенсионных фондов было не менее впечатляющим: их активы выросли с 548 млрд. долл. в 1970 году до 1,7 трлн. в 1989-м и также приблизились в последние годы к цифре в 2 трлн. долл.¹⁷⁶ Результатом этих процессов стал быстрый рост финансового влияния данной категории инвесторов: начиная с середины 80-х годов проводимые ими операции обеспечивали более половины всех трансакций, осуществляемых на Нью-Йорк ской фондовой бирже¹⁷⁷; сегодня им принадлежит, по различным оценкам, от одной трети до двух пятых всех активов американских промышленных корпораций¹⁷⁸.

Таким образом, частные инвесторы осуществляют огромные денежные вливания в национальную экономику. Личные состояния самых известных предпринимателей не могут сегодня сравниться с теми совокупными денежными потоками, которые направляют в инвестиции граждане развитых стран¹⁷⁹. Сегодня в США «более ста миллионов частных лиц владеют таким количеством акций, опционов, паев взаимных фондов и государствен ных обязательств, что по объему совокупной собственности они превзошли традиционных институциональных инвесторов»¹⁸⁰, а компании, управляющие этими активами, становятся «крупными корпорациями, основу штата которых составляют профессио налы в области эффективного управления диверсифицированны ми портфелями ценных бумаг»¹⁸¹. Подобные же процессы развертываются и в других развитых странах, хотя и не принимают столь впечатляющих масштабов. Так, между 1982 и 1992 годами пропорции распределения инвестиций в акции со стороны индивидуаль ных инвесторов и взаимных фондов в Японии изменились с 25% против 11% до 17% против 11%; в Германии соответствующие цифры составили 28% к 4% и 19% к 7%¹⁸².

Наблюдая происходящее перераспределение прав собственно сти и рост влияния синдицированных инвесторов, многие сегодня склонны трактовать это явление как становление качественно новой фазы в развитии капитализма или даже как выход за пределы самого капиталистического способа производства. Так, П.Дракер не только считает, что «при «капитализме пенсионных фондов» рабочие сами оплачивают свой труд, откладывая на более поздний срок получение части своей заработной платы, и становятся главными бенефициарами доходов с капитала»¹⁸³, но и указывает, что ныне «работники, через свои пенсионные и взаимные фонды, сами становятся капиталистами»¹⁸⁴. Такой подход, однако, пред ставляется нам далеко не адекватным отражением реальных процессов.

Развертывание деятельности взаимных фондов не представляет собой никакого качественно нового явления. Речь идет в первую очередь о стремлении работников повысить свои доходы и обеспечить надежное вложение денежных средств. В той же мере, в какой индивидуальные инвесторы, приобретая небольшое количество акций крупных корпораций, не могли оказывать существенного влияния на политику компании, они не имеют значительных возможностей реализации своих прав собственников соответству ющих фондов и в этом случае, оставаясь лишь наблюдателями за деятельностью крупных компаний и своих финансовых менеджеров. При этом контроль за политикой самих промышленных компаний оказывается для массового инвестора еще менее доступным, чем ранее, так как между ними встает могуществен ный контрагент с экономическими интересами, не всегда и не во всем совпадающими с интересами каждой из сторон. Развитие взаимных фондов представляется в гораздо большей мере инструментом «контроля над поступлением сбережений»¹⁸⁵, жизненно важного для обеспечения сбалансированного развития рыночного хозяйства, чем средством, позволяющим мелким инвесторам стать полноправными собственниками средств производства как таковых.

Подобный процесс «диссимиляции» собственности не изменяет традиционных отношений по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, новые институциональные инвесторы действуют в полной мере как частные собственники крупнейших компаний, оказывая влияние на их политику и стратегию, обеспечивая развитие корпорации и привлекая необходимые для этого ресурсы. Во-вторых, что гораздо более существенно, представители среднего класса, вкладывая средства во взаимные фонды и финансовые компании, как правило, даже не знают направлений их дальнейшего инвестирования¹⁸⁶. В этом отношении такие организации выступают лишь средством сбережения накоплений, каким прежде были банки; частные лица по-прежнему не распоряжаются акциями и фондами промышленных компаний, лишь способствуя своими средствами дальнейшей экспансии их производства и прибылей.

Второй процесс, также иногда рассматриваемый в качестве формы преодоления традиционных форм собственности, радикальнее первого и, несмотря на некоторое внешнее сходство с ним, существенно отличается по внутреннему содержанию.

В данном случае речь идет о контролируемом распределении части акций компании среди ее работников. Это осуществляется различными путями: часть заработной платы или премии может выплачиваться акциями, рабочим дается право приобретать ценные бумаги компании по льготным ценам и так далее¹⁸⁷. Различные варианты подобных схем реализуются в США, Канаде, Японии, в ряде стран Западной и Восточной Европы¹⁸⁸. Однако реальные собственники корпораций стремятся существенно ограничить права работников в использовании акций: обычно они оказываются лишены возможности продавать их на открытом рынке и могут лишь использовать финансовые результаты владения акциями (накопление дивидендов для покупки дополнительных акций, получение денежного эквивалента акций при выходе на пенсию и так далее). Случаи, когда трудящиеся обретают реальный контроль над своей компанией, достаточно редки и, как правило, связаны с резким ухудшением финансового положения предприятия.

В 70-е и 80-е годы в Соединенных Штатах, преодолевавших последствия экономического кризиса середины 70-х годов, участие работников в собственности своих компаний было положенов основу разработанной и широко примененной программы участия служащих в прибыли, получившей название ESOP (Employee Stock Ownership Plan). Некоторые ее элементы прижились и в других странах. Эта система обеспечила определенные положитель ные результаты, однако и она вряд ли представляет собой магистральное направление развития отношений собственности. Как правило, ее применяют при таком критическом хозяйственном положении того или иного предприятия, когда работники уже имеют все основания рассматривать цели выживания компании как свои собственные.

Примером может служить использование системы ESOP на обанкротившихся предприятиях сталелитейного комбината «МакЛут» в Трентоне, шт. Мичиган. В 1986 году группа кредиторов предъявила претензии на акции, принадлежавшие прежнему владельцу, урезала его собственность с 65% до 10% и передала работникам 85% акций при условии увольнения одной десятой персонала и снижения заработной платы на 10%. Уже через шесть месяцев производство заметно оживилось, компания вновь стала платежеспособной, а вскоре выработка возросла в полтора раза. Однако это не следует рассматривать как реальный успех фирмы, перешедшей в собственность служащих, поскольку, во-первых, были резко снижены издержки и, во-вторых, передача акций работникам стала в данном случае формой отсрочки расчетов по предшествующим обязательствам компании. Подобные же процессы лежали в основе возрождения и успехов канадской горнорудной компании «Инко», в которой акционерами корпорации были к 1992 году более 80% из около 18 тыс. занятых в 20 странах¹⁸⁹. Между тем даже при успешном развитии конкретного предприятия подобные факты не дают, на наш взгляд, основания утверждать, что «участие служащих в прибылях и руководстве компании является новой вехой в истории бизнеса»¹⁹⁰.

За первые пятнадцать лет проведения в жизнь программы ESOP были достигнуты серьезные, но тем не менее не меняющие общих экономических реалий, результаты. Так, если в 1975 году схемы ESOP были применены в 1601 фирме с 248 тыс. занятых, то в 1989 году — в 10,2 тыс. фирмах с более чем 11,5 млн. занятых. Работникам были переданы значительные пакеты ценных бумаг соответствующих предприятий, на руках каждого участника программы к середине 80-х годов акций и паев оказалось в среднем на 7 тыс. долл. В общем же по США осуществление даннойпрограммы обеспечило владение трудящимися ценными бумагами их предприятий на сумму около 60 млрд. долл.¹⁹¹, что, однако, не превышает 2% от стоимости активов промышленных и сервисных компаний, контролируемых взаимными фондами. Достаточно очевидно, что ESOP не оказывает радикального воздействия на процессы перераспределения собственности: охватывая в начале 90-х годов около 12% рабочей силы Соединенных Штатов¹⁹², эта система обеспечивала непропорционально малую долю акций и паев, находящихся в собственности мелких инвесторов. Поэтому если в последние годы исследователи и отмечают возможности применения данной практики, то рассматривают ее лишь как один из многих вариантов решения проблем предприятий, переживающих хозяйственные трудности, но не как парадигму управления здоровыми и процветающими компаниями¹⁹³.

Относительно скромный масштаб распространения системы ESOP можно, на наш взгляд, объяснить тем, что, организованное «сверху», это движение имеет своей основной целью решение части проблем малоэффективных предприятий. Фактически неизвестны случаи ее применения в наукоемких производствах или компаниях, где работники интеллектуального труда составляют заметную часть занятых. Вряд ли можно рассматривать ESOP и как метод усиления контроля работников над капиталом корпорации. Весьма часто рост акционерного капитала, принадлежащего занятым, выступает как альтернатива увеличению заработной платы, и, таким образом, не только доход работника ставится в зависимость от результатов работы фирмы, но даже личная собственность служащих начинает зависеть от благополучия компании. Между тем работники по-прежнему не могут в полной мере влиять на политику корпорации и, что еще более очевидно, не могут быть гарантированы от изменений хозяйственной конъюнктуры. Учитывая же, что большинство компаний существует не более 30 лет и в течение этого периода переживает несколько серьезных кризисов и трансформаций, легко предположить, что чисто материальные убытки и потери в будущем, скорее всего, перевесят тот «моральный эффект», который имеет место уже сегодня¹⁹⁴. Кроме того, что не менее важно, система «привязки» работника к своему предприятию снижает социальную мобильность, исключительно важную для развития институтов нового общества, и создает модель корпоративистской системы, ущербность которой продемонстрирована азиатским кризисом прошлого года. Данное направление диаметрально противоположно тенденциям, определяющим основной принцип взаимодействия компании с работником через отношение к последнему как к добровольцу; здесь же возникает не зависимость фирмы от работника, а радикальное подчинение работника компании.

В любом случае подобные схемы участия в капитале «своих» предприятий ограничивают «диффузию» собственности лишь некоторыми, далеко не самыми важными, аспектами соответству ющих прав. Так, в рамках ESOP работники, получившие акции, чаще всего передают их в управление менеджерам; этот траст ими не контролируется, а своими акциями они не голосуют. Таким образом, оказывается, что, с одной стороны, служащие получают лишь право доступа к дополнительной части капитала их предприятия, что, нельзя не отметить, нередко может отрицательно сказываться на рыночной эффективности компании; с другой стороны, приобретение акций становится для работников косвенным вычетом из их заработной платы, что означает принудитель ное вовлечение части их доходов в процесс накопления капи тала, контроль над которым в целом остается за руководством фирмы.

Все эти факторы вызывают растущую и вполне справедливую критику данной системы в самих США¹⁹⁵ и объясняют более чем прохладное отношение к ней в других странах — так, в Германии к началу 90-х годов не более 1,5% занятых владели долей в акционерном капитале своих компаний, и доля эта, как правило, была весьма ограниченной¹⁹⁶.

Третьим процессом, на который обычно указывают, говоря о преодолении частной собственности, является формирование полного владения работниками своими компаниями. Иногда этот процесс трактуется как воплощение радикального механизма преодоления капиталистического типа собственности, однако его можно применить лишь в очень ограниченных масштабах и, в первую очередь, на мелких предприятиях, в сфере услуг, сельском хозяйстве и так далее. Примеры функционирования таких организаций выполняют в большей степени пропагандистскую роль, нежели привлекают значительное число последователей.

Создание фирм с полным контролем работников над их капиталом более характерно для Европы, чем США, однако издесь, и там наиболее распространены так называемые «рабочие кооперативы», представляющие собой наиболее явный пример воплощения социалистических иллюзий и способные решать лишь весьма локальные хозяйственные задачи. Подобная форма получила заметное распространение в кризисные 70-е и 80-е годы. В Великобритании число производственных кооперативов и коллективных предприятий выросло с 36 до 1,6 тыс. в период между 1976 и 1988 годами; во Франции за тот же период их количество увеличилось с 537 до 3 тыс.; в Италии данные показатели составляли в 1973 и 1981 годах соответственно 6,5 и 20 тыс. Между тем развитие этого движения резко затормозилось в конце 80-х, и в течение последнего десятилетия наблюдается повсеместное сокращение числа коллективных хозяйств. Аналогичная ситуация складывается и в США. Из 10 тыс. фирм, которые в 1989 году официально признавались компаниями в собственности занятых, большая часть капитала принадлежала работникам только на 1,5 тыс. предприятиях, а полностью они владели лишь пятьюстами. Но и в последнем случае значительная часть прав собственности была передана менеджерам. По проведенным Ф.Адамсом и Г.Хансеном расчетам, в 1991 году в США реальный контроль работников распространялся всего на 304 кооператива и акционерные компании, в которых трудились немногим более 100 тыс. человек¹⁹⁷, что составляет менее 0,09% от общего числа занятых в американ-ской экономике.

Единственным примером относительно успешно функциони рующего крупного коперативного объединения является часто упоминаемая авторами социалистического толка Мондрагонская кооперативная корпорация (МСС). Возникнув в середине 40-х годов как своего рода технический колледж, компания за свою более чем полувековую историю существенно диверсифицировалась и в конце 80-х годов включала в себя 166 кооперативов, из которых 86 были промышленными, а 46 — образовательными. В 1988 году в МСС различными формами обучения (от начальной школы до уровня колледжей и университета, включая курсы подготовки и переподготовки кадров) было охвачено 48 тыс. человек при численности работников в самой корпорации на тот момент около 18 тыс. человек¹⁹⁸. В 1987 году только одна из групп входящих в МСС кооперативов — «Фагор 2010» — потратила более 2,7 млн. долл. на профессиональное обучение работников и на иные социально -образовательные программы. Между тем сама МСС обнаруживает относительно высокую эффективность прежде всего за счет свое-го монопольного положения на достаточно узком рынке; в то же время большинство кооперативов, и здесь нельзя не согласиться с Б.Франкелем, «вместо того, чтобы быть островками социализма, выживают только за счет более низкой заработной платы и большей продолжительности рабочего дня и других подобных мер, предпринимаемых под воздействием рыночных тенденций, становясь тем самым скорее бастионами самоэксплуатации, нежели предприятиями, в которых реально распространены солидарность и взаимопомощь»¹⁹⁹.

Подводя итоги, следует охарактеризовать прежде всего формы прямого участия работников в собственности своих предприятий: от передачи им части акций в рамках приватизационных программ до системы ESOP и функционирования мелких кооперативов. Все они не дают и не могут давать не только серьезных, но и каких бы то ни было оснований, чтобы говорить о преодолении частной собственности в нашем понимании данного термина. Причин тому несколько.

Во-первых, все формы непосредственного участия работников в капитале предприятий вызваны к жизни не столько успешным развитием соответствующих производств и их высоким потенциалом, сколько, напротив, катастрофическим хозяйствен ным положением. Отрасли, в которых действуют подобные предприятия, представляют наиболее отсталые секторы современной экономики. Соответственно и работники этих отраслей составляют далеко не самую квалифицированную часть современного производственного персонала и не могут, даже контролируя основные фонды своего предприятия, обеспечить его значительные успехи.

Во-вторых, подобные формы производства ни в одной стране и ни в одной отрасли хозяйства не дали обществу качественно новых продуктов или технологий, не обеспечили сколь-либо радикального прорыва своей продукции на рынок. Они представля ют собой естественную реакцию на реальные хозяйственные проблемы, и их динамика тесно коррелирует с циклическими кризисами: чем серьезнее экономические затруднения, тем больше возникает подобных паллиативных форм, тем более активно используется передача работникам прав собственности на фактически безнадежные предприятия.

И, наконец, в-третьих, за последние несколько десятилетий, радикально изменивших современную экономику, ни одна из подобных форм не составила сколь-либо значимой доли в производстве общественного богатства или в структуре занятости, чтобы ее можно было считать существенным фактором, потенциал которого может в полной мере раскрыться в ближайшие годы. Напротив, все говорит о том, что подобные формы будут и в дальнейшем занимать более чем скромные хозяйственные ниши, никоим образом не определяя экономических тенденций.

Особняком в этом ряду стоит феномен роста частных инвестиций в фонды и акции производственных и сервисных компаний. Данное явление обнаруживает в последние десятилетия быстрое развитие и серьезно изменяет многие принципы современного менеджмента, но, как и рассмотренные выше, не меняет природы частной собственности. Основной деятельностью как работников кооперативных предприятий, так и мелких инвесторов по-прежнему остается труд, мотивированный получением дохода, направляемого на удовлетворение, немедленное или отсроченное во времени, своих материальных потребностей. Даже значительные, с точки зрения мелкого инвестора, вложения в паевые и пенсионные фонды не изменяют его первоначального статуса наемного работника, трудящегося на отнюдь не принадлежащем ему предприятии. Однако наиболее принципиальный момент заключается в том, что работник, даже и владеющий определенным пакетом приносящих ему доход ценных бумаг, не может стать равноправ ным партнером компании, не может вступить с ней в диалог, принятый в рамках товарного производства. Будучи способным предложить компании только свой труд, он остается наемным работником, чье общественное положение определяется лишь его собственностью на рабочую силу.

Между тем технологические изменения, происходящие в последние десятилетия, делают возможным гораздо более радикальный вызов частной собственности, когда ей противостоит собственность личная, порожденная прогрессом производительных сил на протяжении последней четверти ХХ века. Этот феномен отражает уже не новый этап модернизации хозяйственной системы экономического типа, а знаменует собой выход за пределы экономического механизма взаимоотношений хозяйствующих субъектов.

Личная собственность против частной собственности: радикальный вызов

Как мы показали, ни одна из известных трансформаций частной собственности не приводит к существенным изменениям в имущественном и социальном статусе большинства населения и не обусловливает радикальных перемен в системе организациипроизводства. По словам Н.Стера, «институт собственности как таковой претерпевает существенные изменения в современном обществе. Имущественные права традиционно были основой и символом роста индивидуализма. Более того, они определяли взаимоотношения между индивидами. Сегодня… они постепенно становятся «невидимыми». В отличие от традиционного богатства, они не создают их носителям привилегированного положения в обществе в привычном его понимании. Многие из имущественных прав не могут быть проданы, подарены или получены в наследство. Происходит дальнейшее изменение в характере собственно сти и прав ее владельца, связанное с пересмотром норм распоряжения собственностью. Если прежде владелец собственности мог распоряжаться ею по своему усмотрению, то сейчас его права все более ограничиваются различными нормами, продиктован ными высшими общественными целями»²⁰⁰. Сегодня мы имеем возможность убедиться в справедливости слов Д.Белла, утверждавшего, что в условиях информационной экономики «собствен ность становится не более чем правовой фикцией»²⁰¹. И чем более очевидным оказывается это обстоятельство, тем более актуальным представляется вопрос о том, чем же именно обусловлено столь радикальное изменение.

Мы полагаем, что в условиях информационной революции, в эру интеллектуального капитала, главным фактором, вызывающим диссимиляцию традиционной частной собственности, выступает качественно новая личная собственность. На протяжении многих столетий эта форма собственности не играла в хозяйствен ной практике сколь-либо заметной роли, и только теперь появились принципиальные основания для ее активного развития и распространения. Ими служат возрастающая роль знания как непосредственного производственного ресурса и доступность средств накопления, передачи и обработки информации любому работнику интеллектуального труда современного общества. Сегодня личная собственность на средства производства используется не для производства примитивных благ, а для создания информационных продуктов, технологий, программного обеспечения и нового теоретического знания в условиях развитой информационной и технологической среды.

Именно изменившийся статус работника интеллектуального труда является причиной трансформации современных отношений собственности. На первый взгляд, и это признается всеми специалистами по современному менеджменту, представителиэтой новой категории трудящихся отличаются от остальных занятых прежде всего иными принципами организации деятельно -сти, ее отчасти нематериалистическими мотивами, новым отношением, которого они требуют к себе со стороны работодателя, и более высокой оплатой труда. Широко известно положение, согласно которому работники интеллектуального труда представляют собой лишь определенную модификацию традиционно используемой в капиталистическом производстве рабочей силы; ее стоимость возрастает в соответствии с затратами на обучение и квалификацию. Этот тезис красной нитью проходит через экономическую теорию — от К.Маркса, одним из первых четко его сформулировавшего, до П.Дракера, считающего образование видом инвестиции в самого себя, позволяющей работнику реа лизовать свой труд за большую цену²⁰². Лишь немногие исследова тели отмечают, что подобные инвестиции не только предполага ют сегодня прямую экономическую выгоду, но и основываются на мотивации, радикально отличающейся от традиционной логики капитализма²⁰³. С нашей же точки зрения, причины коренного изменения основных характеристик современного работника могут быть объяснены только как последствия информационной революции.

Она качественно изменила технологический базис обществен ного производства; наглядное представление об этом дает прогресс современной информационной техники. Только за последние 15 лет, с 1980 по 1995 год, объем памяти компьютерного жесткого диска вырос более чем в 250 раз²⁰⁴, микропроцессоры становятся совершеннее с каждым годом, а удвоение мощности микросхем происходит в среднем каждые восемнадцать месяцев²⁰⁵. Ни в одной сфере хозяйства в последние годы не достигнуто подобного прогресса. Развитие данной индустрии сопровождается активным совершенствованием производства в смежных отраслях — системе передачи и копирования информации, линиях связи, локальных и глобальных сетях и так далее. Параллельно с фактическим улучшением технических параметров информационной отрасли происходит не менее впечатляющее удешевление ее продуктов. Оценивая повышение жизненного уровня рабочих на примере стоимости автомобиля и зарплаты работника в автомобиле строении, П.Дракер отмечает, что в 1907 году «Форд Т», стоивший 750 долл., был эквивалентен трем или даже четырем годовым зарплатам, тогда как сегодня для покупки нового дешевого автомобиля работнику нужно трудиться не больше полутора месяцев²⁰⁶. Однако этот пример меркнет перед темпом удешевления информационных продуктов. Если бы автомобильная промышленность в последние тридцать лет снижала издержки так же быстро, как компьютерная индустрия, то новейшая модель «Лексуса» должна была бы стоить сегодня не более 2 долл.²⁰⁷, а «Роллс-Ройс» мог бы претендовать на цену в 2,5 долл. только в том случае, если бы расходовал один галлон горючего на 2 млн. км пробега²⁰⁸.

Новые технологии резко снижают как издержки производ ства, так и стоимость самих информационных продуктов и усло-вий их создания. Мы уже упоминали, что за послевоенные годы цена международных телефонных разговоров снизилась более чем в 700 раз²⁰⁹, но лидером остаются компьютерные технологии. Как пишет Б.Гейтс, «весной 1983 года компания IBM выпустила свой первый персональный компьютер PC/XT, с жестким внутрен ним диском. Диск служил встроенной памятью и вмещал 10 ме-габайт информации… Клиенты могли, по желанию, увеличить объем памяти своих компьютеров еще на 10 мегабайт — за отдельную плату. IBM предлагала специальное устройство, вместе с отдельным блоком питания, стоимостью 3000 долл., то есть каждый мегабайт стоил 300 долл. К лету 1996 года жесткие диски с объемом памяти в 1,6 гигабайт стоили уже 225 долл. — цена одного мегабайта составляла 14 центов»²¹⁰, снизившись всего за тринадцать лет более чем в 2 тыс. раз. Сегодня копирование одного мегабайта данных из системы Internet обходится в среднем в 250 раз де шевле, чем воспроизведение аналогичного объема информации фотокопировальными устройствами²¹¹. К концу 1995 года в США 24 млн. человек были официально зарегистрированы как пользователи «Интернета», а доступ к этой сети имели более чем 36 млн. американцев²¹²; около трети американских семей имеют домашний или портативный компьютер, половина из которых подключена к модемной связи²¹³. Однако это количество составляет не более7% общего числа применяемых в стране компьютеров и, по прогнозам экспертов, вырастет почти в три раза к 2000 году, что обеспечит домашним хозяйствам 15% компьютерного рынка²¹⁴.

Современная информационная революция не только сделала знания основной производительной силой, она сформировала предпосылки для того, чтобы средства, необходимые для созда ния, распространения и воспроизводства информационных продуктов, стали доступны каждому работнику интеллектуального труда. Именно переход от машины (machine), требовавшей челове ческих усилий для обслуживания и функционирования, к орудиям (tools), способствующим росту возможностей человека, которыми выступают высокотехнологичные системы сегодняшнего дня²¹⁵, радикально изменил характер современных производственных отношений.

Значительная часть работников ныне реально владеет средствами производства, причем совсем не в том смысле, в каком обычно говорится об этом в современной научной литературе. Нас не может убедить мнение П.Дракерa, который полагает, что «работники интеллектуального труда и работающие по найму представи тели среднего класса владеют средствами производства через пенсионные фонды, инвестиционные компании и т. д.»²¹⁶; выше мы показали, что подобная система не меняет существенным образом ни положения работников, ни их стимулов, ни общественного статуса. П.Дракер и сам признает это, когда говорит о пенсионных и иных фондах, что «эти фонды (курсив мой. — В.И.) являются истинными капиталистами в современном обществе», а работник, который только что был назван новым буржуа, оказывается «зависимым от своей работы»²¹⁷. Автор многого недоговаривает и когда признает за работником умственного труда право собственно сти лишь на его способность создавать интеллектуальный продукт²¹⁸, подобно тому как за трудящимся индустриа льного периода признавалось лишь право собственности на его рабочую силу, создающую стоимость и прибавочную стоимость.

Между тем действительность оказывается в значительной мере иной. Сущность современного работника интеллектуального труда определяется не только тем, что он обладает способностью генерировать новое знание; инвестиции в его образование не являются аналогом затрат на профессиональное обучение фабричного рабочего XIX века. Основной чертой современного интел-лектуала представляется его уникальность, ибо, как мы уже под-черкивали, информация доступна далеко не всем, и круг людей, способных преобразовывать получаемые сведения в готовые информационные продукты и новое знание, вовсе не беспределен. Поэтому, даже если и считать затраты на образование работника определенным видом инвестиции, то подлинным результатом подобного капиталовложения является не возрастающая заработная плата, а нечто совершенно иное, реально материализующееся не в способностях работника, не поддающихся количественной оценке, а в характеристиках создаваемых им благ²¹⁹. С другой стороны, сегодняшний трудящийся, и эт�