Центр исследований постиндустриального общества
Материалы международной конференции
«Социальные модели общества в период перехода
к социальноориентированной рыночной экономике:
принципы, практика, перспективы»
Москва, 29 сентября - 1 октября 1999 года
В. Л. ИНОЗЕМЦЕВ
доктор экономических наук,
директор Центра исследований постиндустриального общества, заместитель главного редактора журнала «Свободная мысль»

 
Вводные замечания

 

Сегодня, накануне наступления нового тысячелетия, попытки определить тенденции, способные сформировать облик юивилизации XXI века, объективно занимают значимое место в рамках любой социологической концепции. В последние годы, и этот факт вряд ли может быть оспорен, ведущее место в подобных дискуссиях занимают сторонники концепции постиндустриального общества. В настоящее время сама теория постиндустриализма переросла те относительно узкие рамки, которыми она ограничивалась в 70-е и 80-е годы, и приобрела значение методологического инструмента, помогающего осмыслить закономерности формирования в западных странах нового общества. На наш взгляд, данная концепция позволяет адекватно оценивать перспективы, открывающиеся перед человечеством в следующем столетии, и может быть эффективно использована для выявления наиболее актуальных проблем и противоречий, с которыми может столкнуться современная цивилизация. 

Переходя к анализу самих этих проблем, в первую очередь на основе результатов, публикуемых западными исследователями, следует сказать несколько слов о том, в какой мере постиндустриальная теория воспринята и востребована в современной России. 

Как известно, 90-е годы стали периодом радикальных, и при этом далеко не всегда позитивных, перемен в российском обществе. В этих условиях социологическая теория также не могла демонстрировать поступательного прогресса и подверглась изменениям, в значительной мере носившим хаотический характер. Резкая смена вех, характерная для первой половины 90-х годов, обусловила глубокий кризис отечественного обществоведения в первую очередь по трем причинам: во-первых, в ранг «достоинства» было возведено отсутствие сколь-либо четких парадигм в социологических исследованиях, вызванное отказом от марксистских представлений и неопределенностью новых ориентиров; во-вторых, предпочтение стало отдаваться скорее информации, чем знаниям, и изложение самых разнообразных идей и фактов, почерпнутых из не самой свежей западной литературы, стало преподноситься не с меньшим пафосом, чем их обнаружение или открытие; и, что самое тревожное, в-третьих, молодая российская социология оказалась, к сожалению, не столько направляющим и структурирующим элементом массового сознания, сколько его побочным продуктом. 

В самые противоречивые моменты истории социальная наука всегда стремилась оставаться над обществом, определяя и формируя его мировоззрение; сегодня же отечественное обществоведение формулирует концепции, целью которых зачастую становится не обнаружение объективной истины (поскольку в нынешних условиях она выглядит слишком мрачной), а снискание популярности среди тех или иных кругов общества. Сейчас в гораздо большей степени, чем в советское время заметна изоляция российской социологии, чьи представители, за небольшим исключением, объективно неспособны вести на равных диалог с западными коллегами прежде всего потому, что утрачена сама логика научной дискуссии, замененная поверхностными и примитивными аргументами, апеллирующими к массовому сознанию. 

Все эти положения прослеживаются и на примере усвоения идей постиндустриализма в российской социальной теории. Во второй половине 80-х годов, в «золотое время» советской социальной науки, к теории постиндустриального общества не было проявлено существенного внимания, так как в условиях ниспровержения марксистских догм наиболее востребованными оказывались диаметрально противоположные, неоконсервативные теории. На фоне бума переводов книг, принадлежавших перу наиболее убежденных сторонников «свободного рынка», работы основателей и классиков постиндустриальной теории оставались знакомыми российскому читателю в основном по переложениям, сделанным «бойцами идеологического фронта» в 70-е и начале 80-х годов. Когда же стало очевидно, что идея массированного и быстрого перехода к работающему рыночному механизму не оправдала себя, некоторая часть исследователей, в той или иной мере сохранивших приверженность марксистским представлениям, начала поиск альтернативы, и поэтому востребованность постиндустриальной парадигмы, большинство сторонников которой на Западе придерживается левоцентристской ориентации, оказалась предопределенной. 

Однако постиндустриальная теория, и это можно утверждать сегодня совершенно однозначно, не была понята российскими обществоведами, как ранее не была ими понята и марксистская теория. Большинство отечественных социологов, экономистов, философов стремилось и стремится не к объективному исследованию постиндустриальных процессов, а к обоснованию с использованием постиндустриальной риторики либо ошибочности рыночных реформ, либо некоего уникального места России в современном цивилизационном процессе. 

В первом случае идеи постиндустриализма воспринимались как близкие по духу современным российским «левым» в силу ряда элементов, «роднящих» эту концепцию с теорией коммунистического общества. Безусловно, постиндустриальная доктрина способна претендовать на статус всеобъемлющей социологической теории, весьма близкой классическому марксизму по некоторым своим подходам, ориентирам и методологическим постулатам (что мы отметили еще в 1992 году)¹. Однако при этом стремление к отождествлению постиндустриального общества и коммунистической перспективы порождается не объективным анализом реального хода развития западного общества, не исследованием мира современного человека как субъекта производства и потребления, не анализом мотивов и стимулов деятельности людей в рамках современных форм хозяйственных организаций, а глубоко присущим нашим бывшим и нынешним марксистам желанием доказать, что все магистральные пути развития цивилизации по-прежнему ведут к коммунизму, а это в нынешних условиях предполагает, что «коммунизм рождается как постиндустриальное и постэкономическое общество (курсив авторов - В. И.)»². То, что раньше в учебниках марксизмаленинизма говорилось о коммунистической общественноэкономической формации, сегодня утверждается относительно постиндустриального общества, которое видится как «общество демократического персонализма, где государство подчинено интересам личности как условие и гарант ее свободного гармоничного развития»³. 

Во втором случае теория постиндустриализма оказалась объективно близкой многим российским социологам как инструмент обоснования концепций «догоняющего» социального развития, причем весьма противоречивых и неоднозначных. Как известно, в последние годы в литературе появились многочисленные упоминания о неких «шансах» России на успешное осуществление подобной модели в современных условиях; в качестве главного обоснования приводятся указания на то, что страна имеет высококвалифицированные научные кадры, гигантский творческий потенциал и отличается распространенностью приверженности научному поиску как важной социальной ценности. В такой ситуации концепция постиндустриального общества, в котором центральную роль играют кодификация теоретического знания и научные достижения, оказывается весьма привлекательной для сторонников обоснования новой всемирноисторической миссии России. 

Мы полагаем, что такой подход неубедителен, а его распространение чрезвычайно вредно. В основе подобных представлений лежит опровергнутая крахом социалистического эксперимента и кризисом новых индустриальных стран Азии идея о возможности быстрого прохождения той или иной стадии экономического прогресса или даже «скачка» из одного хозяйственного состояния в другое. Более того; фактически впервые отсталость страны рассматривается как положительный, а не отрицательный момент в ее развитии. Так, некоторые авторы полагают, что хотя «Россия не успела вклиниться в постиндустриальную стадию, так как находится на индустриальной, но имеет исторический шанс - необремененная постиндустриальной моделью, она готова не только гармонично войти в новую модель цивилизационного развития, но и при определенных условиях стать лидером этого процесса»⁴. Сторонники такого подхода, вначале отмечавшие лишь необходимость «сохранения [за Россией] роли одного из лидеров в общем движении человечества к гуманистической постиндустриальной цивилизации»⁵, дошли впоследствии до утверждения о том, что «эпицентром [становления новой постиндустриальной парадигмы] окажется, по всей вероятности, Россия»⁶. Комичность подобных выводов становится понятной не только в свете последнего кризиса, но и на фоне тезисов тех же авторов, полагавших, подобно Ю. В. Яковцу, что центр становления постиндустриального общества с неизбежностью смещается в страны Азиатско-Тихоокеанского региона⁷, столь же убедительно «подтвержденных» событиями 1997-1998 годов. 

Такие позиции основываются, с одной стороны, на ни на чем не базирующейся вере их сторонников в мессианское предназначение России, и, с другой, на ошибочном тезисе о том, что постиндустриальное общество может быть построено, а не является естественным следствием объективно протекающих процессов. В реальности социум, основным производственным ресурсом которого стали информация и знания, отличают два момента. Во-первых, широкое распространение научного труда возможно только тогда, когда значительная часть населения может быть отвлечена от нужд материального производства. Этого в современной России не достигнуто. Во-вторых, знания как ресурс информационного общества существуют прежде всего не в объективированной форме, а в сознании людей, и потому субъективны и не имеют единой для всех ценности. Вместе оба эти момента показывают, что «постиндустриализацию», в отличие от «индустриализации», нельзя совершить посредством сосредоточения всех ресурсов нации на едином направлении, так как, во-первых, высокое материальное благосостояние должно предшествовать становлению такого общества, и, во-вторых, насильственные (экономические, как сегодня, или внеэкономические, как в сталинские времена) действия не могут привести к формированию информационного общества. Вся логика современного социального прогресса говорит о том, что постиндустриальное общество не строится на основе высоких технологических достижений, а формируется тогда, когда в результате естественного технического прогресса система мотивов человеческой деятельности выходит из традиционной материалистической плоскости, и идеалы общества массового потребления уже оказываются изжиты значительной частью населения. 

Мы остановились столь подробно на существующих в российской социальной теории иллюзиях в первую очередь потому, что основные проблемы постиндустриального общества, которые, на наш взгляд, определят облик цивилизации в начале следующего столетия, лежат именно за пределами практикуемых в нашей стране подходов. 

С одной стороны, отождествляя постиндустриальное общество с таким социальным порядком, в котором на основе развития личности в условиях высокого уровня материального благосостояния устанавливаются мир и гармония, социологи проходят мимо основного, на наш взгляд, противоречия, имманентно присущего новому общественному устройству, а именно - зреющего на Западе конфликта между нематериалистически мотивированным меньшинством населения, занятым в высокотехнологичных отраслях хозяйства и относимым к классу интеллектуалов (knowledge-class), и материалистически мотивированным большинством, которое в условиях экспансии информационного хозяйства последовательно выключается из передовых сфер общественного производства. Данная проблема и сопряженная с ней проблема нарастания неравенства по мере развития постиндустриальных тенденций активно исследуется на Западе начиная с первой половины 90-х годов, однако полностью выпадает из поля зрения российских обществоведов. 

С другой стороны, радикально переоценивая технологический потенциал России, сторонники отечественной версии постиндустриализма не учитывают того, что неравенство отдельных стран и народов в последние десятилетия нарастает не менее объективно, нежели социальное неравенство внутри развитых стран. Сначала крах коммунизма, а затем явная неудача «догоняющего» развития в странах Азии отчетливо показали, что постиндустриальные общества создали самодостаточный мир, попытки войти в который на основе мобилизации собственных сил обречены на провал. Более того; ставя перед нашей страной задачу занять достойное место среди лидеров постиндустриальной трансформации, отечественные постиндустриалисты выступают сторонниками нового гигантского социального эксперимента, отказывая своему народу в праве на нормальное поступательное развитие. Основной же задачей России, как мы постараемся показать ниже, является в нынешних условиях поляризации «первого» и «третьего» мира (при росте количества государств, которые могут быть отнесены уже к «четвертому» миру), закрепление на ведущих ролях в рамках «третьего» мира и удержание от сползания к «четвертому», угроза чего представляется сегодня вполне реальной. 

Таким образом, как ни парадоксально это звучит, основной проблемой постиндустриального общества является сегодня и останется в XXI веке проблема роста социального неравенства как в рамках самих развитых стран, так и в мировом масштабе. На двух аспектах этой проблемы мы и остановимся в нашем докладе. 

---

1 - См.: Иноземцев В.Л. Марксистская теория исторического прогресса: истоки и преемники. Репринт доклада. М., ИЭ РАН, 1992 // Иноземцев В. Л. За десять лет. К концепции постэкономического общества. М., 98. С. 161 - 211.
2 - Бузгалин А., Колганов А. Социалистические революции XXI века // Свободная мысль. 1997. № 10. С. 73.
3 - Мирошник И., Гаврилин Е. Индивид, личность, постиндустриальное общество // Свободная мысль. 1996. № 7. С.115.
4 - Кочетов Э. Неоэкономика - новая цивилизационная модель экономического развития — и Россия // Мировая экономика и международные отношения. 1997. № 3. С. 79.
5 - На пути к постиндустриальной цивилизации / Под ред. Ю.В.Яковца. М., 1996. С. 6.
6 - Яковец Ю.В. Формирование постиндустриальной парадигмы: истоки и перспективы // Вопросы философии. 1997. № 1. С. 14.
7 - На пути к постиндустриальной цивилизации. С. 90. 

Нарастание социального неравенства как проблема постиндустриального общества

Становление постиндустриального общества представляет собой самое масштабное социальное изменение последних столетий человеческой истории. В ходе этой трансформации происходят радикальные перемены во всех сферах общественной жизни, и, разумеется, меняются социальная структура и роль основных общественных институтов. 

В отличие от прежних социальных преобразований - а единственным достаточно подробно документированным среди них является становление индустриального общества, - рассматриваемая трансформация не сопровождается радикальной ломкой классовой структуры. Дело в том, что формирование основ постиндустриального порядка происходит по мере глубинных изменений в отношениях личности и общества, и рассматриваемые преобразования не базируются на изменении отношений между существующими классами. 

Изменения в характере взаимодействия между традиционными классами индустриального общества и новыми социальными группами, порожденными информационной революцией, стали привлекать внимание философов и социологов по мере становления представлений о постиндустриальном содержании формирующегося порядка. Однако вплоть до начала 90-х годов, анализ социальной стороны данной проблемы практически не затрагивал ее экономической составляющей; в результате многие разворачивавшиеся в постиндустриальном обществе процессы не получали адекватной оценки. Даже сегодня в западной философской и социологической литературе доминирует подход, в рамках которого социальные проблемы современного постиндустриального общества не связываются непосредственным образом со становлением адекватной классовой стратификации. Рассмотрение становления новой социальной структуры и нарастания общественного неравенства в рамках постиндустриального общества мы хотели бы поэтому начать с анализа позиций, еще в 60-е годы сформировавшихся в социологии и, с определенными модификациями, по сей день определяющих угол зрения на весь комплекс данных проблем. 

Становление концепции

новой социальной стратификации 

Обратившись к проблеме изменяющейся социальной структуры уже в первые послевоенные годы, многие социологи предприняли попытку в той или иной мере объяснить ее посредством апелляции к новой роли политической верхушки общества. Наблюдая резкое снижение хозяйственного и политического влияния традиционного класса буржуа, власть которого основывалась на чисто экономичеких факторах, Р. Дарендорф в конце 50-х годов одним из первых обратил внимание на место управляющего класса, бюрократии и высших менеджеров, определяя их в качестве элиты будущего. «Так кто же составляет правящий класс посткапиталистического общества?» - спрашивал он и отвечал: «очевидно, его представителей следует искать на верхних ступенях бюрократических иерархий, среди тех, кто отдает распоряжения административному персоналу»⁸. Примерно в то же время К. Райт Миллс отметил, что постоянное усложнение социальной организации приводит к тому, что основную роль начинают играть не имущественные или наследственные качества человека, а занимаемое им место в системе социальных институтов. В обществе, где «власть в наибольшей степени сосредоточена в таких областях, как экономика, политика, армия, прочие институты оттесняются на обочину современной истории и в определенных обстоятельствах оказываются в полной зависимости от первых»⁹, вследствие чего новая социальная элита представляется не элитой богатства, а элитой статуса, хотя, разумеется, они зачастую определяют и дополняют друг друга. 

По мере формирования концепции постиндустриализма стало развиваться представление о доминирующей роли знания во всех сферах жизни. Так, Д. Белл, основатель этой теории, в числе первых трех фундаментальных характеристик постиндустриального общества называет центральную роль теоретического знания, создание новой интеллектуальной технологии и рост класса носителей знания. «Совершенно очевидно, - заключает он, - что постиндустриальное общество представляет собой общество знания в двояком смысле: во-первых, источником инноваций во все большей мере становятся исследования и разработки (более того, возникают новые отношения между наукой и технологией ввиду центрального места теоретического знания); во-вторых, прогресс общества, измеряемый возрастающей долей ВНП и возрастающей частью занятой рабочей силы, все более однозначно определяется успехами в области знания»¹⁰. В русле этого методологического направления вопрос о новой социальной структуре и новом господствующем классе определялся классовым самоопределением работников, занятых в тех отраслях хозяйства, которые могли быть отнесены в рамках трехсекторной модели общественного производства к третичному, а позднее причислялись к четвертичному (quaternary) и пятеричному (quinary) секторам. 

В 1962 году Ф. Махлуп ввел не вполне корректный, но показательный термин «работник интеллектуального труда (knowledge-worker)»¹¹, соединивший различные характеристики нового типа работника: его ориентированность на оперирование информацией и знаниями; фактическую независимость от собственности на средства и условия производства; крайне высокую мобильность; стремление к деятельности, открывающей широкое поле для самореализации и самовыражения, хотя бы и в ущерб сиюминутной материальной выгоде. Становилось ясно, что появление обладающих подобными качествами работников в качестве значимой социальной страты может привести к радикальным подвижкам в общественной структуре. В 1958 году М. Янг в своей блестящей фантастической повести «Возвышение меритократии» в гротескной форме обрисовал конфликт между интеллектуалами и остальным обществом как опасное противоречие следующего столетия¹². Огромное значение, придававшееся в этот период научному прогрессу, и доминирование выраженного технократического подхода к оценке социального развития предопределели то, что исследование природы и основных характеристик нового класса заняло в постиндустриальной теории одно из центральных мест. 

Вплоть до середины 80-х годов большинство социологов было сосредоточено на двух процессах. 

Первый из них касался быстрого снижения социальной роли рабочего класса, что объяснялось как естественное следствие становления сервисной экономики. Именно такое понимание позволяло Г. Маркузе еще в начале 60-х годов утверждать, что одно из главных направлений депролетаризации общества обусловлено тем, что мир новой высокотехнологичной деятельности резко сокращает потребность в прежних категориях трудящихся; в результате рабочий класс становится далеко не самым заметным социальным слоем современного общества ¹³, он разобщается и представляют собой массу, весьма разнородную по образовательному уровню, интересам, национальным и расовым признакам. В 1973 году Д. Белл писал, что «вместо господства промышленного пролетариата, мы наблюдаем доминирование в рабочей силе профессионального и технического класса, настолько значительное, что к 1980 году он может стать вторым в обществе по своей численности, а к концу века оказаться первым», называя этот процесс «новой революцией в классовой структуре общества»¹⁴. Подобное развитие событий, полагал Д. Белл, определялось тем, что, в отличие от индустриального строя, где главными структурными элементами были капитал и труд, основой постиндустриального общества становятся информация и знания, и потому процесс депролетаризации оценивался им как объективный и непреодолимый. В новых условиях, констатировал О. Тоффлер, «переход власти от одной личности, одной партии, одной организации или одной нации к другой - это не самое важное; главное - это скрытые смещения во взаимоотношениях между насилием, богатством и знаниями, происходящие по мере того, как общества мчатся вперед к столкновению со своим будущим»¹⁵. 

Упадок традиционного пролетариата в условиях становления постиндустриального общества ускорялся растущей дифференцией самого рабочего класса. Экспансия сервисного сектора и подъем технологического уровня современного производства ведут к тому, что многие виды труда требуют значительной подготовки, и занятые таким трудом работники относятся по своей профессиональной психологии и жизненным стандартам к средним слоям общества, оказываются по ряду признаков находящимися за пределами традиционно понимаемого рабочего класса ¹⁶. Весьма важно и то, что в постиндустриальной экономике интересы предпринимателей и работников все чаще сталкиваются не в плоскости материальных претензий, а по поводу свободы персонала в принятии решений и меры их автономности, что также серьезно отличает современных трудящихся от традиционных пролетариев.¹⁷ 

В то же время общество сохраняет потребность в значительной массе низкоквалифицированного и неквалифицированного труда, применяющегося как в материальном производстве, так и во все новых отраслях сферы услуг. Таким образом, определенная часть наемных рабочих представляет собой ту страту, которую А. Горц называет «неклассом нерабочих», или «неопролетариатом»¹⁸. Первое определение может показаться излишне уничижительным, однако смысл, который вкладывается в понятие «неопролетариат», представляется вполне определенным: «Он состоит, - пишет А. Горц, - из людей, которые либо стали хронически безработными, либо тех, чьи интеллектуальные способности оказались обесцененными современной технической организацией труда… Работники этих профессий почти не охвачены профсоюзами, лишены определенной классовой принадлежности и находятся под постоянной угрозой потерять работу»¹⁹. Прежний пролетариат фактически исчез с исторической арены - и как достаточно однородный угнетенный слой со своим самосознанием, и как класс людей, занятых в передовом для своего времени индустриальном производстве. Как отмечал уже в конце 70-х годов К. Реннер, «рабочий класс, описанный в ‘Капитале’ Маркса, более не существует»²⁰. 

Второй процесс, занимавший социологов, представлял собой формирование новой элиты, господствующего класса постиндустриального общества. В 60-е и 70-е годы большинство исследователей отказались от гипотезы о бюрократической природе этой новой страты и стали определять ее как социальную общность, объединяющую людей, воплощающих в себе знания и информацию о производственных процессах и механизме общественного прогресса в целом. В условиях, когда «постиндустриальное общество становится ‘технетронным’ обществом, то есть обществом, формирующимся - в культурном, психологическом, социальном и экономическом плане - под воздействием современной техники и электроники,.. в котором индустриальные процессы уже не являются решающим фактором социальных перемен и эволюции образа жизни, социального строя и моральных ценностей»²¹, новая элита должна в первую очередь обладать способностями контролировать и направлять процессы, определяющиеся логикой развития технологического прогресса. «Если в течение последних ста лет главными фигурами были предприниматель, бизнесмен, руководитель промышленного предприятия, - писал Д. Белл, - то сегодня ‘новыми людьми’ являются ученые, математики, экономисты и представители новой интеллектуальной технологии»²². Предельное широкое определение той социальной страты, которая была названа техноструктурой, дал Дж. К. Гэлбрейт, в 1969 году отмечавший, что «она включает всех, кто привносит специальные знания, талант и опыт в процесс группового принятия решений»²³. 

К середине 70-х господствующим классом стали называть «технократов», умело манипулирующих уникальными знаниями на трех основных уровнях: национальном, где действует правительственная бюрократия, отраслевом, представленном профессионалами и научными экспертами, и на уровне отдельных организаций, соответствующем техноструктуре²⁴. В это же время А. Турен назвал технократов не только доминирующим классом постиндустриального общества, но и субъектом подавления остальных социальных слоев и групп²⁵. 

Во второй половине 70-х годов было предложено множество новых определений господствующей элиты, однако они не имели серьезного значения, так как использовались, главным образом, в рамках социологических построений, носивших весьма общий характер. Так, говорилось о «новом классе», «доминирующем классе», «правящем классе», «высшем классе» и так далее²⁶. В контексте нашего анализа важно, что на протяжении последних двадцати лет все более четко осознавалось, что основой власти в новом обществе является не статусное положение в организациях, а реальные способности человека к творческой, созидательной деятельности, к усвоению, обработке и продуцированию информации и знаний. Характерно в этой связи заявление О. Тоффлера, не только отметившего, что «в сверхиндустриальном обществе бюрократия последовательно вытесняется адхократией - рамочной холдинговой структурой, которая координирует работу многочисленных временных организационных единиц, возникающих и исчезающих в зависимости от изменяющихся условий»²⁷, но и прямо заявившего, что бюрократическая форма организации была свойственна индустриальному обществу и не порождается, а, напротив, разрушается в рамках постиндустриальной социальной системы. 

Таким образом, трактовка нового господствующего класса основывалась и основывается на нескольких фундаментальных положениях. Во-первых, утверждается, что главным объектом собственности, который позволяет представителям этого класса занимать доминирующие позиции в обществе, не являются уже «видимые вещи», такие как земля и капитал; в этом качестве выступают информация и знания, которыми обладают конкретные люди ²⁸; отсюда следует, что формирующийся господствующий класс не столь замкнут и однороден, как высшие слои аграрного и индустриального обществ. Это не аристократия, хотя данная социальная группа и пополняется главным образом выходцами из состоятельных слоев общества²⁹. Во-вторых, ее влияние определяется доминирующим положением в соответствующих социальных иерархиях - бизнесе, армии, политических институтах, научных учреждениях; таким образом, технократический класс, господствующий в постиндустриальном обществе, представлен правительственной бюрократией, профессиональными и академическими экспертами и техноструктурой, то есть лицами, так или иначе причастными к управлению и формирующими информационные потокиM³⁰. В силу переплетенности различных социальных институтов принадлежность к этому классу может определяться отнюдь не только способностью человека усваивать информацию и генерировать новое знание, хотя и утверждается, что в конечном счете «положение профессионалов соответствует не столько их иерархическим полномочиям, сколько их научной компетентностью»³¹. В-третьих, новое общество может стать менее эгалитаристским, нежели прежнее, поскольку, хотя «информация есть наиболее демократичный источник
власти»³², капитал как источник влияния и могущества заменяется вовсе не трудом, а знаниями, так как они, в отличие от труда, являются «редким (курсив мой - В.И.) производственным фактором»³³, привлекающим наибольший спрос при ограниченном предложении. По этой причине складывающееся меритократическое социальное устройство может быть только пародией на демократию, и возникающие новые возможности социальной мобильности не устраняют, а скорее даже подчеркивают, его элитарный характер³⁴. 

Мы видим, что современные исследователи серьезно пересмотрели прежние основы классового деления общества. Еще М. Вебер, возражая К. Марксу, отмечал, что основным признаком класса должен выступать хозяйственный интерес его представителей³⁵; при этом классовое деление совершенно не обязательно базируется на факте наличия собственности на средства производства или ее отсутствия. В русле именно таких воззрений³⁶ сегодня укоренилась точка зрения, согласно которой устранение пролетариата и формирование некапиталистического по своей природе господствующего класса преодолевают классовый характер общества в его прежнем понимании и делают его бесклассовым с точки зрения традиционной обществоведческой теории³⁷. 

Однако такая позиция не исчерпывает, по нашему мнению, существа проблемы. Безусловно, две основные социальные группы индустриального общества - рабочий класс и буржуазия - подверглись в современных условиях существенной деструкции. Подтверждения этому весьма многообразны: начиная от доходов квалифицированных работников и участия трудящихся в акционерном капитале своих предприятий до соединения функций собственника, управляющего и главной креативной силы в одном и том же человеке в небольших высокотехнологичных компаниях. Но это отнюдь не служит формированию однородной социальной структуры, а представляет собой прелюдию к резкой социальной поляризации на основе новых, ранее казавшихся несущественными, признаков. Замещение денежного капитала интеллектуальным не изменило того важного обстоятельства, что часть членов общества обладает дефицитным производственным ресурсом, а часть - нет; поэтому, «хотя современный работник лучше образован, натренирован и обладает лучшими навыками,.. он все еще не занял равного положения со своим оппонентом - нанимателем»³⁸. Если в классическом индустриальном обществе разница между первым и вторым заключалась в том, что один был беден, а другой состоятелен, то в классическом «обществе знаний (knowledge society)» первый просто менее образован и квалифицирован, нежели второй; сама же ситуация остается во многом той же самой. Более того; в условиях, когда пролетариат оказывается раздроблен, трудящиеся могут пытаться улучшить свое положение двумя путями: во-первых, индивидуально - через «приобретение редких навыков, у которых нет легкодоступных субститутов», то есть вливаясь в техноструктуру, а во-вторых, коллективно - через создание лоббирующих их интересы добровольных организаций, союзов, гильдий и ассоциаций³⁹. Таковые, однако, представляются в новых условиях не столько организациями, выступающими от имени мощного общественного класса, а сообществами, отражающими интересы меньшинств, не имеющих доступа к социальным благам, доступным квалифицированным специалистам. Еще А. Турен, обращая внимание на противоречия, объективно имеющие место в постиндустриальной социальной структуре, отмечал, что классу технократов противостоят подавленный класс исполнителей и особо отчужденный класс, к которому он относил представителей устаревающих профессий, членов замкнутых региональных сообществ и т.п., а переход от индустриального общества к постиндустриальному можно рассматривать как «переход от общества эксплуатации к обществу отчуждения»⁴⁰. 

Таким образом, есть все основания констатировать появление двух вполне оформившихся полюсов социального противостояния. С одной стороны, это высший класс, представители которого происходят, как правило, из образованных и обеспеченных семей, сами прекрасно образованны и исповедуют постматериалистические ценности, заняты в высоко-технологичных отраслях хозяйства, имеют в собственности или свободно распоряжаются необходимыми им условиями производства, при этом либо руководят промышленными или сервисными компаниями, либо занимают высокие посты в корпоративной или государственной иерархии. С другой стороны, это низший класс нового общества, рекрутирующий в свой состав представителей рабочих профессий или неквалифицированных иммигрантов, не имеющих хорошего образования и не считающих его значимой ценностью; они движимы фактически исключительно материальными мотивами, заняты в массовом производстве или примитивных отраслях сферы услуг, либо являются временно или постоянно безработными. Каждая из этих формирующихся социальных групп пока относительно немногочисленна и, пожалуй, не может сейчас квалифицироваться как сложившийся класс, однако их значимость обусловлена, на наш взгляд, тем, что именно они выступают центрами социального притяжения, идеальными типами, стремительно поглощающими сегодня тех, Кто еще недавно составлял так называемый «средний класс» - опору индустриального общества. 

Понятие среднего класса широко применяется в современной социологической литературе, хотя и трактуется совершенно неоднозначно. В прошлом этот термин использовался для обозначения квалифицированных работников индустриального сектора, фермеров, учителей и преподавателей, врачей, инженеров, государственных служащих и военных в первую очередь для того, чтобы подчеркнуть относительно высокий уровень их жизни и более высокую степень социальной мобильности, нежели та, которой обладали пролетарии. Впоследствии он был распространен на «третью силу, стоящую между капиталистом и рабочим классом традиционного марксизма: класс профессионалов-управленцев»⁴¹. Эта группа вряд ли может получить сегодня четкое позитивное определение; так, П. Дракер характеризует ее как «новый класс, который не является ни капиталистическим, ни рабочим, но который стремительно захватывает доминирующие позиции во всех промышленно развитых странах: это работающий по найму средний слой профессионалов - менеджеров и специалистов. Именно этот класс, - продолжает он, - а не капиталисты, обладают властью и влиянием… Постепенно имущественные права переходят от капиталиста к этому новому среднему классу. Сегодня в США все крупные капиталисты являются институциональными доверительными собственниками сбережений, пенсий и вкладов частных лиц: в их распоряжении находятся страховые компании, пенсионные и инвестиционные фонды. В то же время, этот новый класс поглощает рабочих в социальном, экономическом и культурном аспектах. Вместо того, чтобы превращаться в пролетариев, современный трудящийся вступает в средний класс работающих по найму профессионалов, заимствуя их вкусы, образ жизни и устремления»⁴². 

Между тем термин «средний класс» обозначает слой, включающий весьма разнородные составляющие⁴³, и его разнородность имеет тенденцию скорее к нарастанию и углублению, нежели к преодолению и устранению. Еще в начале 80-х Д. Белл отмечал, что данное понятие чрезвычайно аморфно, «отражая прежде всего психологическое самоопределение значительной части американских граждан»⁴⁴,⁴⁵. Позже социологи стали констатировать, что термин «средний класс» обозначает уже не столько социальную группу, выступающую в качестве стабилизирующего элемента общества, сколько расплывчатую страту, во все большей мере диссимилирующуюся под воздействием новых технологических изменений, усиливающих интеллектуальное, культурное и, как следствие, экономическое расслоение этого прежде единого класса⁴⁶. Многие современные исследователи склонны видеть в устранении этого важного элемента социальной структуры одну из опаснейших тенденций хозяйственной жизни, все более и более заметную на протяжении последних десятилетий⁴⁷; с такой точкой зрения трудно не согласиться, и на этом мы подробнее остановимся ниже. 

Таким образом, наиболее принципиальная социальная грань, разделяющая граждан постэкономического общества (по меньшей мере, на этапе его формирования) пролегает гдето между двумя крайними группами, каждая из которых вполне позиционирована уже сегодня. По мере становления этого общества знание не только становится важнейшим
фактором технологического прогресса, но также важнейшим фактором общественной стратификации и важнейшим фактором социального самоопределения. Пытаясь охарактеризовать роль субъективных качеств человека в современном обществе, М. Кастельс отмечает, что «новая власть заключена в информационных кодах и в репрезентативных образах, вокруг которых общества организуют свои учреждения, а люди строят свою жизнь и определяют свое поведение; эта власть сосредоточена в человеческом сознании»⁴⁸. Мощь подобных репрезентативных образов сегодня настолько велика, что в современных условиях не имущественное положение или социальное происхождение определяют принадлежность человека к тому или иному классу, а его представление о собственном месте в обществе в значительной мере определяет те ступеньки, которых он сможет достичь в социальной иерархии. В этой связи эарактерно мнение ПДракера, считающего, что современные «работники интеллектуального труда не ощущают (курсив мой - В.И.), что их эксплуатируют как класс»⁴⁹; эта идея исполнена глубокого смысла. Достигнув некоего уровня благосостояния, человек сегодня может лишь подготовить исходные предпосылки формирования постматериалистической мотивации и не обязательно стать постматериалистом; в то же время восприняв постматериалистическую систему ценностей и действуя в соответствии с ней, он получает реальную возможность войти в высшую страту нового общества и достичь высоких показателей благосостояния, даже не стремясь к таковому излишне упорным образом. 

Подобная ситуация может казаться воплощением растущих возможностей человека в постиндустриальном обществе. Такое впечатление ошибочно. Постиндустриальное общество открывает широкие, практически безграничные перспективы перед теми, кто разделяет постматериалистические цели и ставит основной задачей совершенствование собственной личности. Между тем это доступно по лишь людям, отличающимся высокой образованностью и приверженным идеям прогресса знания. Не имея достижение материального богатства своей главной целью, они тем не менее будут производить те уникальные блага, которые окажутся залогом процветания общества, и в силу этого смогут присваивать все большую часть общественного достояния. По мере того как наука будет становиться непосредственной производительной силой, роль этого класса будет нарастать. При этом совершенно очевидно, что 

---

8 - Dahrendorf R.. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford, 1959. P. 301.
9 - Wright Mills C. The Power Elite. Oxford - N.Y„ 1956. P. 6.
10 - Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1976. P. 212.
11 - Подробнее см.: Hepworth M.E. Georgaphy of the Information Economy. L, 1989. P. 15.
12 - См.: Young M. The Rise of Meritocracy: 1958 - 2033. L., 1958.
13 - См.: Marcuse H. One-Dimensional Man. Studies in the Ideology of Advanced Industrial Society. L, 1991. P. 31.
14 - Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 125.
15 - Toffler A. Powershift. Knowledge, Wealth and Violence at the Edge of the 21st Century. N.Y., 1990. P. 464.
16 - См.: Pakulski J., Waters M. The Death of Class. Thousand Oaks - L., 1996. P. 57 - 58.
17 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. Tomorrow’s Social History: Classes, Conflicts and Culture in the Programmed Society. N.Y., 1974. P. 17.
18 - См.: Frankel В. The Post-Industrial Utopians. Madison (Wi.), 1987. P. 210 - 211.
19 - Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. Cambridge, 1987. P. 279.
20 - Renner К. The Service Class // Bottomore Т. В., Goode P. (Eds.) Austro-Marxism. Oxford, 1978. P. 252.
21 - Brzezinski Zb. Between Two Ages. N.Y., 1970. P. 9.
22 - Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 344.
23 - Galbraith J. K. The New Industrial State. 2nd ed. L, 1991. P. 86.
24 - CM.: Kleinoerg B.S. American Society in the Postindustrial Age: Technocrasy, Power and the End of Ideology. Columbus (Oh.), 1973. P. 51-52.
25 - См.: Touraine A. <.i> The Post-Industrial Society. P. 70.
26 - Подробнее см.: Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. P. 263 - 264; Pakulski J„ Waters M. The Death of Class. P. 55, и др.
27 - Toffler A. The Adaptive Corporation. Aldershot, 1985. Р. 87.
28 - См.: Toffler A. Powershift. P. 12.
29 - Подробнее см.: Wright Mills С. The Power Elite. P. 278-279.
30 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. P. 70.
31 - Ibid. P. 65.
32 - Toffler A. Powershift. P. 12.
33 - Geus A., de. The Living Company. Boston (Ma.), 1997. P. 18
34 - См.: Lasch Ch. The Revolt of the Elites and the Betrayal of Democracy. N.Y. - L, 1995. P. 41.
35 - См.: Weber M. Economy and Society. L, 1970. P. 183.
36 - См.: Sayer D. Capitalism and Modernity. L - N.Y., 1991. P. 101-102.
37 - См.: Baudrillard J. The Transparency of Evil. L - N.Y., 1996. P. 10.
38 - Wedderburn K.W. , et al. Labour Law in the Post-Industrial Era. Aldershot, 1994. P. 89.
39 - См.: Clement W., Myles J. Relations of Ruling: Class and Gender in Postindustrial Societies. Montreal, 1994. P. 33.
40 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. P. 70, 61; Castoriadis С. The Imaginary Institution of Society. Cambridge (Ma.), 1996. P. 115.
41 - Lyon D. The Information Society. Cambridge, 1996. P. 61.
42 - Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. New Brunswick (US) - London (UK), 1996. P. 98 - 99.
43 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. An Inquiry into the Origins of Cultural Change. Cambridge (US) - Oxford (UK), 1995. P. 347.
44 - Bell D. The World and the United States in 2013. // Daedalus. Vol. 116. No 3. P. 28.
45 - В этой связи характерен опрос общественного мнения, проведенный в США в 1993 году и показавший, что почти одинаковое количество американцев (44,9 и 45,3 процента соответственно) относят себя к рабочему классу и к среднему классу (см.: Greider W. One World, Ready or Not. The Manic Logic of Global Capitalism. N.Y., 1997. P. 382); между тем первое понятие рассматривается как неопределенное и фактически не используется в современной социологии, второе же считается обозначающим основную социальную группу постиндустриального обще-ства. Следует отметить и то, что фактически никто не отнес себя к низшим слоям общества (underclass) или высшей страте; таким образом, современное постиндустриальное общество не столько является относительно эгапитаристским, сколько хочет выглядеть таковым.
46 - См.: LIpietz A. Towards a New Economic Order. Cambridge, 1992. Р. 35.
47 - См.: Lash S., UrryJ. Economies of Signs and Space. L. - Thousand Oaks, 1994. P. 160 - 161.
48 - Castelts M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 2: The Power of Identity. Malden (Ma.) - Oxford (UK), 1997. P. 359.
49 - Drucker P.F. The New Realities. Oxford, 1996. P. 23.  

---

 

способность продуцировать новые знания отличает людей друг от друга в гораздо большей степени, чем принимающее любые масштабы вещное материальное богатство; более того, подобная способность не может быть приобретена мгновенно и в значительной мере заложена на генетическом уровне, определяющемся межгенерационными отношениями. Таким образом, по мере того как новая высшая страта будет вбирать в себя наиболее достойных представителей прочих слоев общества, потенциал оставшихся будет лишь снижаться. Следует также иметь в виду, что обратная миграция, вполне возможная в буржуазном обществе, где в периоды кризисов предприниматель мог легко разориться и вернуться в состав класса мелких хозяйчиков, в данном случае исключена, ибо раз приобретенные знания могут только совершенствоваться, а утраченными быть практически не могут. Поэтому, на наш взгляд, сегодня существуют достаточные основания для предположения, что формирующееся общество будет характеризоваться предельно поляризованной классовой структурой, которая вызовет к жизни противоречия более острые, нежели те, которыми были отмечены предшествующие ступени общественной эволюции. 

Революция интеллектуалов

Современные развитые общества сложились как самодостаточные индустриальные системы к началу нашего столетия. К этому периоду в наиболее передовых из тогдашних наций - Великобритании и США - социальное неравенство достигло весьма значительных масштабов, и основными полюсами богатства и бедности были промышленники и финансисты, с одной стороны, и представители рабочего класса, с другой. В течение второй половины прошлого столетия промышленный класс в США устойчиво наращивал свою долю в национальном богатстве: так, в 1860 году десять процентов наиболее богатых американцев владели 40 процентами национального богатства США; в 1890 году доля наиболее состоятельных 12 процентов населения составила уже 86 процентов национального достояния⁵⁰. Между тем композиция высшего класса американского общества первой половины XX века показывает, что он отличался тремя основными особенностями: во-первых, его представители были достаточно мобильны и включали в себя выходцев из различных социальных слоев и групп: в 1900 году 13 его процентов были иммигрантами, 25 процентов происходили из сельских районов и около 20 процентов представляли новые промышленные регионы США - Запад и район Великих озер⁵¹. Во-вторых, большая часть миллионеров (и это положение сохранялось вплоть до конца 70-х⁵²) не сами создали свое состояние, а по преимуществу унаследовали его от своих родителей или родственников, лишь приумножив его; данный факт безусловно свидетельствует об относительно постепенном характере обогащения в индустриальную эпоху. В-третьих, подавляющее большинство лиц, занимавших в компаниях высшие посты, либо сами были предпринимателями-собственниками, либо управляли семейными состояниями (в совокупности эти две категории составляли до 66 процентов высшего менеджмента)⁵³. 

Таким образом, в начале нашего столетия потенциал снижения имущественного неравенства в США оставался весьма значительным; он основывался на возможности появления множества новых предпринимателей (в частности, из других регионов страны и из числа иммигрантов), возвышения класса менеджеров, распыления капитала в результате роста числа акционерных предприятий и, что весьма существенно, на повышении оплаты квалифицированного труда, который явно недооп-лачивался в годы расцвета индустриального строя. 

Все эти моменты вполне проявились в период, последовавший за Великой депрессией 1929-1932 годов. Если до этого заработки промышленных рабочих росли очень быстро ввиду появления новых трудоемких отраслей промышленности (так, с 1914 по 1924 год превышение заработной платой клерка с высшим образованием над окладом среднего рабочего снизился более чем на треть; в результате в 1924 году он получал лишь на 40 процентов большую заработную плату⁵⁴), прибыли которых обогащали высшие слои общества⁵⁵, то в 40-е и 50-е годы положение изменилось. Рост высокотехнологичных производств привел к всплеску потребности в квалифицированных кадрах: между 1953 и 1961 годами зарплаты инженерных работников удвоились, тогда как средних рабочих - выросли лишь на 20 процентов⁵⁶. Возникающий слой профессионалов несколько улучшил общие показатели распределения национального дохода. Помимо этого, быстро росло влияние нового управленческого класса⁵⁷. Если в 1900 году более половины высших должностных лиц крупных компаний были выходцами из весьма состоятельных семей, то к 1950 году их число сократилось до трети, а в 1976 году составило всего 5,5 процента⁵⁸. Начиная с 60-х го-дов, когда информационный сектор хозяйства оказался довольно широким, и перед инициативными и образованными людьми открылись новые перспективы, состав высшего класса резко и кардинально изменился: к концу 90-х годов 80 процентов американских миллионеров были людьми, каждый из которых сам заработал свое состояние⁵⁹. 

Таким образом, в период с начала 30-х по начало 80-х годов основная тенденция в распеделении богатства среди населения США заключалась в преодолении существовавших ранее форм неравенства. 

Существенными факторами, способствовавшими данному процессу, служили, с одной стороны, потери американского бизнеса после кризиса 1929-1932 годов, в результате чего доля доходов, присваиваемая наиболее состоятельными 5 процентами населения, снизилась до 24 процентов в 1941 году с 30 процентов в 1929-м, а также относительно эга-литаристская политика и сокращение операций в финансовом секторе в военный период, в результате чего данная доля снизилась к 1947 году до 20,9 процента (в эти же годы доля национального дохода, получаемая беднейшими 40 процентами американцев, последовательно росла с 12,5 до 13,6 и 16,8 процента)⁶⁰. Еще более серьезно снизилась доля 1 процента самых богатых американцев в совокупном богатстве страны: достигавшая в 1929 году 36,3 процента, она упала в 1939 году до 30,6, а в 1949-м - до 20,8 процента⁶¹. С другой стороны, важную роль сыграли и целенаправленные усилия правительства, которое сначала в 30-е годы, последовавшие за Великой депрессией, а затем очень интенсивно в 60-е, пыталось решить проблему бедности, активно наращивая социальные ассигнования. В период пребывания у власти президентов Дж. Ф. Кеннеди и Л. Джонсона социальные расходы неудержимо росли; демократическая администрация поставила своей целью уничтожение бедности к 1976 году⁶². Только с 1965 по 1972 год расходы на социальные нужды выросли с 75 до 185 млрд. долл.; если в 1960 году на эти цели направлялось 7,7 процента ВНП, то в 1965 году - уже 10,5 процента⁶³, а в 1975-м - 18,7 процента⁶⁴. Подобные процессы развивались и в других постиндустриальных странах, а социальная политика их правительств также преследовала аналогичные задачи. 

В результате период с начала века и вплоть до середины 70-х годов оказался отмечен устойчивой тенденцией к снижению разрыва между богатыми и бедными. Так, в США доля 1 процента наиболее состоятельных семей в общем богатстве снизилась с 30 процентов в 1930 году до менее чем 18 процентов в середине 70-х; в Великобритании доля 1 процента богатых снизилась с более чем 60 процентов до 29, а доля 10 процентов - с 90 до 65; в Швеции соответствующие показатели составили 49 и 26 процентов, 90 и 63 процента⁶⁵. Аналогичные данные приводит Р.Хайльбронер, отмечающий, что «в нашем столетии прослеживается тенденция к постепенному переходу к более равномерному распределению доходов и богатства: например, доля суммарного чистого дохода 5 процентов наиболее состоятельных семей Америки упала с одной трети в 1929 году до одной шестой в начале 80-х годов; концентрация богатства тоже снижалась, хотя и не столь резко, с конца XIX века до 70-х годов»⁶⁶. В результате к 1976 году 1 процент наиболее состоятельных американцев владел 17,6 процента национального богатства, что составляло самый низкий показатель со времени провозглашения независимости США ⁶⁷. 

Однако к середине 70-х годов данный процесс замедлился, а затем, в период экономического кризиса 1978-1981 годов, и вовсе остановился. С начала 80-х наметилась и стала интенсивно развиваться противоположная тенденция. Ниже мы подробно остановимся на масштабах проблемы и рассмотрим различные ее аспекты; сейчас же хочется обратить внимание на тот фактор, который кажется нам наиболее принципиальным. 

К середине 70-х годов сложилась ситуация, когда, во-первых, технологические основы производства стали определять постоянно возрастающую потребность в квалифицированной рабочей силе, во-вторых, распространились новые компьютерные и коммуникационные технологии, и, в-третьих, информационный сектор стал значимой частью национальной экономики каждой из постиндустриальных стран. В этих условиях экономия на найме квалифицированных специалистов стала недопустимо опасной, и их заработки начали быстро расти. Период с 1973/74 годов до 1986/87 можно назвать первым этапом данного процесса, когда его природа и масштабы могли быть в целом вполне удовлетворительно объяснены действием на рынке труда традиционных законов спроса и предложения. 

Главным фактором растущей дифференциации доходов на этом этапе стало общее изменение структуры применяемой рабочей силы. По мере роста масштабов высокотехнологичного производства происходило сокращение потребности в тех категориях работников, которые Джеймс К. Гэлбрейт очень удачно назвал, в противоположность knowledge-workers, consumption-workers⁶⁸. Автоматизация этих видов производства, перенесение их в развивающиеся страны и снижение удельных цен на их продукцию привело к избытку подобного рода работников и вызвало сильное давление на рынок рабочей силы. В результате возникло явление, которое Ч. Винслоу и У. Брэмер называют «существенным расслоением по признаку образования». «За период с 1968 по 1977 год, - пишут они, - в Соединенных Штатах реальный доход рабочих (с учетом инфляции) вырос на 20 процентов, и это увеличение не зависело от уровня образования работников. Люди с незаконченным средним образованием повысили свой доход на 20 процентов, выпускники колледжей - на 21 процент. Но за последующие десять лет разница в уровне образования стала решающим фактором. С 1978 по 1987 год доходы в среднем выросли на 17 процентов, однако доход работников со средним образованием фактически упал на 4 процента, а доход выпускников колледжей повысился на 48 процентов. Число рабочих мест, не требующих высокой квалификации, резко сокращается, и тенденция эта сохранится (курсив мой - В.И.) и в будущем»⁶⁹. В эти годы Соединенные Штаты стали приобретать облик мировой сверхдержавы, специализирующейся на производстве наиболее высокотехнологичной продукции. В 1971 году был изобретен первый персональный компьютер; в 1980 году их совокупный парк в США составил 78 тыс. штук, в 1983 году - 1 миллион, а в 1985 - 5 миллионов⁷⁰. Возникли целые отрасли, специализировавшиеся на изготовлении такой продукции на экспорт; в то же время рос импорт относительно дешевых потребительских товаров. Как подсчитал в своей работе М. Линд, с 1979 по 1985 год доходы выпускников колледжей выросли на 8 процентов, а людей со школьным образованием упали на 20 процентов; при этом развитие американской внешней торговли имело совершенно различное воздействие на заработки тех и других: с 1972 по 1985 год оно способствовало повышению суммарных доходов высокообразованных работников на 33 млрд. долл. и снижению доходов средних рабочих на 46 млрд. долл⁷¹. 

Исследователи, анализирующие проблемы возрастания неравенства в 80-е годы, настойчиво обращают внимание на фактор образования, однако, как будет показано далее, он не всегда рассматривается ими как доминирующий. Известно, что в течение этого десятилетия «почасовая заработная плата (с учетом инфляции) для имеющих высшее образование мужчин увеличилась на 13 процентов, а для имеющих незаконченное высшее образование снизилась на 8 процентов. Для мужчин со средним образованием почасовая ставка сократилась на 13 процентов, а те, кто не окончил даже среднюю школу, потеряли 18 процентов заработка»⁷². Отмечается также, что «в 1979 году недавние выпускники высших учебных заведений получали на 23 процента больше, чем окончившие среднюю школу… В 1989 году подобная ‘надбавка’ выросла до 43 процентов. Для лиц мужского пола более старшего возраста она также увеличилась - с 42 процентов в 1979 году до 65 процентов в 1989 году. Для женщин эта разница оказалась еще существеннее: среди более молодых она увеличилась с 32 до 54 процентов, а среди женщин постарше
- с 36 до 70 процентов»⁷³. Основной удар пришелся по тем группам трудящихся, которые составляют в рабочей силе США традиционные меньшинства, и в первую очередь по афроамериканцам. После того впечатляющего улучшения их материального положения, которое имело место в 60-е и первой половине 70-х годов, это было особенно болезненно. Если в 1973 году разрыв в оплате белого и чернокожего выпускников колледжа снизился до минимального значения в 3,7 процента, то в 1989 году он возрос до 15,5 процента; соответствующие данные для выпускников школ составили 10,3 и 16,7 процента⁷⁴. К началу 90-х годов более половины афроамериканцев и работников латиноамериканского происхождения, не имевших высшего образования, получали доход, не позволявший обеспечить существование на уровне выше черты бедности для семьи из четырех человек⁷⁵. 

Однако основными факторами подобного расслоения традиционно считается изменение спроса и предложения на рынке высококвалифицированных кадров, в значительной степени вызванное сокращением количества выпускников колледжей в 80-е годы и резким ростом спроса на квалифицированные кадры со стороны наукоемких отраслей промышленности⁷⁶. Отмечаются также рост иностранной конкуренции и некоторые другие факторы. Но в последнее время появляются публикации, авторы которых считают растущую в этот период бедность низкоквалифицированных работников в США мало связанной с интеграцией страны в мировое хозяйство; напротив, указывается, что «наиболее серьезной проблемой, с которой сталкиваются малооплачиваемые работники в Соединенных Штатах, является не конкуренция со стороны иностранцев, а несоответствие между все более высокими требованиями, предъявляемыми работодателями к персоналу, и уровнем квалификации, с которым молодежь выходит на рынок труда»⁷⁷. 

В конце 80-х и первой половине 90-х годов сложилась ситуация, существенно отличавшаяся от той, которой характеризовался предшествующий период. В условиях роста спроса на квалифицированные кадры фактически в любой отрасли бизнеса, профессиональная структура перестала являться важнейшим основанием для различий в заработной плате. Доходы управленческого персонала впервые сравнялись с заработками промышленных рабочих, а затем и существенно отстали от них. Причем эта тенденция проявилась не только в сфере массовых услуг, но и в тех областях, которые традиционно принято относить к четвертичному сектору. К концу 1997 года заработная плата среднего промышленного рабочего (13,62 долл. в час) превысила доходы его коллег в банковском бизнесе, страховании и сфере риэлтерских операций (13,46 долл. в час)⁷⁸. Напротив, носители уникальных знаний и опыта в любой сфере общественного производства стали получать доходы, несоизмеримые со средней оплатой персонала в той или иной отрасли. 

На этом этапе новое место информационных работников в структуре общественного производства стало обеспечивать дополнительные доходы фактически вне зависимости от спроса на высококвалифицированные кадры, так как у последних появились широкие возможности альтернативной занятости. В новых условиях «некоторые весьма успешные компании начинались с инвестиций всего в несколько долларов»⁷⁹;именно к этому периоду относится возникновение большинства столь известных сегодня компаний, производящих программное обеспечение. Соответственно и потребности в рабочей силе стали выражаться не столько в количественных, сколько в качественных показателях. Если в 1967 году в штате «Дженерал моторc» состояло 870 тыс. человек, то самая высокооцениваемая корпорация сегодняшнего дня, «Майкрософт», имеет персонал, не превышающий 20 тыс. человек; рыночная же оценка ее такова, что удельная стоимость компании в расчете на человека (включая вспомогательный персонал) составляет около 15 млн. долл. Уникальность совеременной ситуации подчеркивается также и тем, что персонал двадцати наиболее быстрорастущих высокотехнологичных компаний, включающих в себя таких лидеров бизнеса, как «Майкрософт», «Интел», «Оракл», «Новелл», «Сан Майкросистемз, «Эппл», «Си-ско», «America-on-Line» и им подобных, капитализация которых составляет более 1 трлн. долл., не превышал в 1995 году 128 тыс. чел., будучи равным числу занятых в компании «Кодак» и оказываясь в шесть раз меньшим, нежели в корпорации «Дженерал моторc»⁸⁰. Кроме того, «сегодня 25 миллионов американцев работают в компаниях, состоящих лишь из одного человека, - пишет К.Келли и продолжает, - если эта тенденция продолжится в течение еще двух десятков лет, то в будущем каждый станет самостоятельной хозяйственной единицей, работающей на самое себя, и наша страна превратится в государство независимых индивидуальных работников⁸¹. В такой ситуации квалифицированный специалист, или член социальной группы, которая все чаще стала рассматриваться как «класс профессионалов», становится собственником интеллектуального капитала и получает новую степень свободы. Однако вхождение в этот класс требует высокой степени квалификации и опыта. Именно представители новой социальной группы, формирующейся в своем нынешнем виде с середины 80-х, и стали носителями идей «революции интеллектуалов», а сам период после 1986/87 годов может быть назван вторым этапом этого важного процесса.  

Революция интеллектуалов стала развиваться на основе нового качества современного образования и нового отношения к нему среди американских граждан, некоммерческих организаций и промышленных компаний. В этих условиях, как отмечал Н.Гингрич, «обучение рассматривается [сегодня] как процесс, продолжающийся всю жизнь. В различные ее периоды и на разных уровнях мастерства людям необходимо будет изучать разные вещи, и общество в целом предоставляет все возможности для продолжения образования»⁸². В результате, с одной стороны, инвестиции в подготовку квалифицированных кадров резко выросли, но, с другой стороны, эти вложения средств стали давать намного больший доход, чем прежде. Значение данного фактора таково, что мы считаем необходимым остановиться на нем более подробно. 

Еще в 50-е и 60-е годы образование позволяло не только сделать более быструю карьеру, но и обеспечить себе большие доходы. Как отмечал П.Дракер, обучение в колледже, затраты на которое в этот период редко превышали 20 тыс. долл., «дает возможность дополнительно заработать 200 тыс. долл. в течение тридцати лет после окончания учебного заведения, и не существует другой формы вложения капитала, способной окупить себя в десятикратном размере, принося в среднем 30 процентов годового дохода на протяжении тридцати лет»⁸³. Соответственно, если в 1940 году в США менее 15 процентов выпускников школ в возрасте от 18 до 21 года поступали в колледжи и другие высшие учебные заведения, то этот показатель вырос почти до 50 процентов к середине
70-х⁸⁴. Но в 70-е и 80-е годы ситуация изменилась весьма кардинальным образом. Затраты на получение образования, необходимого для работы в высокотехнологичном производстве, сегодня в пять раз превосходят все прочие затраты - на питание, жилье, одежду и так далее, - осуществляемые до достижения будущим работником совершеннолетия. Более того, эти затраты, составляющие не менее 100 тыс. долл., даже превосходят величину средней стоимости производственных мощностей, на которых этот работник будет трудиться (около 80 тыс. долл.)⁸⁵. Однако и результаты отличаются в совершенно иной пропорции. Уже в 1992 году работник с дипломом колледжа мог заработать за свою карьеру на 600 тыс. долл. больше, чем человек, получивший лишь среднее образование, а разрыв ожидаемых доходов обладателя докторской степени и выпускника колледжа достигал 1,6 млн. долл⁸⁶. В результате разрыва ожидаемых доходов выпускника школы и колледжа до более чем 50 процентов⁸⁷ доля молодых людей, поступающих в колледж по окончании школы, составила в 1993 году 62 процента⁸⁸. 

Некоммерческие организации, промышленные компании и государство стали уделять постоянно растущее внимание подготовке кадров. Около 60 процентов расходов, направляемых на социальные и образовательные цели, осуществлялось через посредство разного рода некоммерческих организаций⁸⁹. Среди компаний, направлявших на образовательные цели наибольшие средства, выделялись, разумеется, высокотехнологичные корпорации. В 1975 году был создан Intel University - первые высшее учебное заведение, целиком финансируемое промышленной корпорацией⁹⁰; сегодня их число в США превышает 30. Motorola University, основанный в 1981 году, имеет годовой бюджет в 120 млн. долл., не считая тех 100 млн. долл., которые компания непосредственно тратит на подготовку собственных кадров, получая при этом в течение трех лет доход в 30 долл. на каждый доллар, вложенный в повышение квалификации работников⁹¹ В 3Com, одной из ведущих компаний по обработке данных, обнаруживающей темпы роста от 50 до 75 процентов в год, «примерно половина сотрудников являются ‘кочующими’, т.е. работающими одновременно в разных местах»⁹². Государство предоставляет студентам и лицам, постоянно повышающим свою квалификацию, все новые и новые льготы. Только в послании президента Б.Клинтона о положении страны в 1997 году было предложено ассигнование на нужды американских студентов 51 млрд. долл. в виде прямых грантов или сокращения налогов⁹³. 

Таким образом, инвестиции в образование стали сегодня одними из наиболее выгодных, причем они приносят человеку не только дополнительный материальный доход, но и новое общественное признание. Именно в конце 80-х и начале 90-х годов развились два характерных процесса, которые мы рассматриваем как свидетельство начала революции интеллектуалов как таковой. 

Во-первых, проявилась тенденция, которая, судя по ее современным оценкам, получает сегодня совершенно неверную трактовку. На протяжении последних десятилетий доходы лиц с высшим образованием не обнаруживали какой-то однозначно повышательной тенденции. Достигнув в 1972 году максимального значения в 55 тыс. долл. (в покупательной способности 1992 года), они сохранялись на этом уровне вплоть до конца 80-х, когда началось их постепенное, а затем и более резкое (в период 1989-1992 годов) снижение⁹⁴. Средняя почасовая зарплата обладателя диплома четырехгодичного вуза снизилась за период 1987-1993 годов с 15,98 до 15,71 долл., то есть менее чем на 2 процента⁹⁵. Эта ситуация была «исправлена» экономическим бумом второй половины 90-х, однако сам подобный факт дал основание говорить о том, что предложение высококвалифицированных кадров достигло уровня насыщения, и «разрыв в оплате труда более и менее образованных работников может в ближайшие годы сократиться, поскольку все больше выпускников средних школ поступают в высшие учебные заведения», что «вновь может отбить у абитуриентов охоту получить высшее образование»⁹⁶. На наш взгляд, нет ничего более ошибочного, чем подобное утверждение. Напротив, приостановление роста доходов лиц с высшим образованием в конце 80-х имеет то же основание, что и аналогичная тенденция в отношении выпускников школ, наблюдаемая с середины 70-х: как тогда они стали ординарной рабочей силой на фоне выпускников колледжей, так сегодня последние сами оказываются «средними работниками» по отношению к имеющим ученые степени, звания, получившим высокий уровень послевузовской подготовки или проявившим себя в высокотехнологичных компаниях. На наш взгляд, это обстоятельство чрезвычайно важно как показатель того, что сегодня ценится уже не формальное образование, то есть информированности, а именно знание, то есть способность к созданию нового, к самостоятельной творческой, созидательной деятельности. Характерно, что именно со второй половины 80-х доходы лиц с незаконченным высшим образованием стагнировали, хотя в то же время работники со степенью бакалавра увеличили их на 30 процентов, а обладатели докторской степени - почти вдвое.⁹⁷ 

Во-вторых, также с середины 80-х годов стала заметной и иная тенденция. Известно, что при относительно быстром в целом росте ВНП западных стран, после 1973 года обнаружилась разнонаправленная динамика доли капитала и труда, особенно явная в 80-е⁹⁸ Во второй половине прошлого десятилетия производительность в американских компаниях начала расти при стабильной и даже снижающейся оплате труда⁹⁹. Если взлет доли предпринимателей в национальном доходе и национальном богатстве в первой половине 80-х мог быть объяснен через апелляцию к налоговой политике во времена президентства Р. Рейгана, бурный рост курсов акций и активную финансовую спекуляцию, то последнее обстоятельство не может трактоваться подобным образом. 

В этих условиях настойчивее, чем когда бы то ни было ранее, ставится вопрос о природе данного феномена, считающегося одной из важнейших причин развития социального неравенства. Безусловно, нельзя отрицать ни того факта, что рост доходов предпринимателей утрачивает прежнюю тесную связь с финансовыми показателями деятельности их компаний (например, по итогам 1996 года прибыль компаний, входящих в индекс S&P500, выросла на 11 процентов, курсовая стоимость их акций - на 23 процента, а доходы управляющих - на 54 процента¹⁰⁰), ни того, что данный процесс развивается сегодня темпами, несравнимыми с теми, что имели место в 50-е и 60-е годы¹⁰¹.Хорошо известно, что по итогам 1996 года не менее 20 руководителей американских компаний получили в виде заработной платы и бонусов более 20 млн. долл. каждый, а трое из них (Л.Косс из «Грин Три Файнэншиал», Э.Гроув из «Интел» и С.Вейль из «Трэвелерс Груп» - примерно по 100 млн. ролл.¹⁰² С учетом прочих компенсационных выплат данные суммы оказываются намного большими;так, доходы Р.Юйзуеты, президента «Кока-Колы», составили в 1996 года более 1 млрд. долл.¹⁰³ Однако, несмотря на общий негативный смысл, который вкладывается обычно в подобные констатации, трудно не заметить в данном процессе вполне естественные и объективные составляющие. Сегодня, когда руководители большинства компаний и корпораций являются не только высокообразованными людьми (лишь 5 процентов из них имеют школьное образование, тогда как более 60 процентов окончили колледжи и имеют степень бакалавра или доктора, причем 40 процентов - в области экономики и финансов или в юриспруденции¹⁰⁴), но и носителями уникального знания о стратегии компании, быстрое повышение их доходов (с 35 долл. на 1 долл., зарабатывавшийся средним рабочим в 1974 году до 120 долл. в 1990 и 225 долл. в 1994-м ¹⁰⁵) не кажется противоестественным. 

Разнонаправленность динамики показателей производительности и заработной платы представляется исключительно важным фактом, поскольку именно он наиболее ясно показывает, что со второй половины 80-х основную роль в повышающихся прибылях американских промышленных и сервисных компаний стали играть интеллектуальные усилия работников их высшего эшелона и технологические нововведения, также коренящиеся в использовании интеллектуального капитала. Доля не-
материальных активов в балансовой стоимости компаний достигла 30 и более процентов¹⁰⁶, а доля чистых активов в рыночной оценке составляет сегодня неправдоподобно низкую величину даже для фирм, не относящихся к наиболее высокотехнологичным отраслям: у «Кока-Колы» всего 4 процента (против 6 процентов у «Майкрософт»), у «Дженерал электрик» - 18 процентов (против 15 у «Интел»)¹⁰⁷. В большинстве случаев эти цифры свидетельствуют об уникальности рыночного поведения компании, отражающего объективные оценки интеллектуального капитала и ценность работников фирмы. В результате низкоквалифицированные работники оказываются сегодня в гораздо более тяжелом положении, чем прежде, так как теперь очевидна «экономический рост не может обеспечить их ‘хорошими’ рабочими местами так, как это было в прошлом»¹⁰⁸. 

Поэтому, в-третьих, важное значение приобрела тенденция к явному замыканию новой высшей социальной страны, особенно заметная с того момента, как процесс получения знаний стал основой подготовки человека к его последующей деятельности в современном обществе. С 1970 по 1990 год средняя стоимость обучения в частных университетах в США возросла на 474 процента при том, что средний рост потребительских цен не превысил 248 процентов¹⁰⁹. Характерно также и то, что максимальный спрос предъявляется сегодня не столько на квалифицированный преподавательский состав, сколько на творчески ставящую и решающую задачи рабочую силу: в результате доходы преподавателей и профессоров, в частности, в математических и информационных дисциплинах, растут сегодня в три-четыре раза медленнее стандартной зарплаты их выпускников, создающих собственные предприятия или работающих по контракту. Ввиду роста стоимости образования высшая страта замыкается сегодня подобно вчерашним предпринимателям. Как в начале века две трети высших руководителей компаний были выходцами из состоятельных семей, так в 1991 году около половины студентов ведущих университетов были детьми родителей, чей доход превышал 100 тыс. долл¹¹⁰. Согласно подсчетам американских экономистов, в 1980 году четырехлетний колледж заканчивали только 30 процентов молодых людей, чьи родители имели доход, превышающий 67 тыс. долл.; сегодня это число возросло до 80 процентов¹¹¹. 

Последствия этого процесса представляются нам гораздо более важными, нежели простой рост возможностей выходцев из высокообеспеченных слоев в современной ситуации. Финансовые ресурсы, необходимые для оплаты обучения молодежи в колледжах, у представителей этих слоев имелись в достатке и раньше. Сегодня же, на наш взгляд, радикально меняется система ценностей высшего класса. Как известно, новый тип мотивации распорастранен не столько у тех, кто добился значительных материальных успехов в течение жизни; напротив, как отмечает Р.Ингельгарт, «по самой природе вещей, постматериалистами становятся чаще всего те, кто с рождения пользуются всеми материальными благами, чем в значительной степени объясняется их приход к постматериализму»¹¹²; люди же, с юности стремившиеся добиться экономического успеха, впоследствии гораздо реже усваивают творческие модели поведения и становятся носителями постматериалистических идеалов. В настоящее время, как нам представляется, сложилась «критическая масса» личностей, руководствующихся новыми мотивами деятельности, и есть все основания полагать, что в ближайшие десятилетия постматериалистические ценности получат новое развитие по мере происходящих интергенерационных сдвигов¹¹³; в силу же того, что «будучи однажды выбранными, ценности меняются очень редко»¹¹⁴, можно прогнозировать однозначный и все более стремительный рост нематериалистически мотивированного слоя современного общества, в который будет перерождаться прежний высший класс индустриального мира. 

Более того; уже сегодня представители этого класса не обязательно присваивают большую часть национального достояния, хотя имеют все возможности для этого. Характеризуя новый высший класс американского общества в первую очередь по способности его членов к творческому мышлению и неординарным решениям, Р. Гернштейн и Ч. Мюррей пишут: «Вне зависимости от состоятельности их родителей, людей, принадлежащих к этой группе, с радостью принимают в лучшие колледжи, затем в лучшие университеты, дающие возможность получить степень магистра и более высокие ученые степени. Закончив образование, они успешно строят карьеру, которая позволяет им реализовать свои способности и добиться уважения. Достигнув зрелости, эти счастливчики, как правило, имеют доход, выражающийся шестизначным числом. На них работает технология, расширяя расширяя их возможности для выбора и повышая степень их свободы, позволяя им заниматься тем, чем нравится. По мере того, как жизнь осыпает их этими благами, они начинают тяготеть друг к другу, получая, благодаря своему богатству и техническим средствам, все более широкие возможности совместной работы и тесного общения в полной изоляции от всех остальных»¹¹⁵. Данное обстоятельство отмечают сегодня многие социологи, некоторые - с удовлетворением, другие - с озабоченностью. Однако при любом подходе к данной проблеме несомненно, что рост благосостояния имеет место сегодня почти исключительно среди высококвалифицированных работников и тем самым фактически не затрагивает большинства людей, включение которых в совокупную рабочую силу общества представляется насущной необходимостью¹¹⁶; поэтому вполне можно согласиться с формулировкой, согласно которой «даже в Америке всегда существовал привилегированный класс, но никогда ранее он не находился в такой опасной изоляции от окружающего мира»¹¹⁷. 

В последние годы понимание необратимости нового социального расслоения становится всеобщим. Хотя традиционные факторы, как и раньше, оказывают влияние на динамику доходов, а циклические колебания экономики, разумеется, проявляются и в движении заработной платы, тем не менее на примере подъема 1982-1989 годов прекрасно видно, что соответствующего повышения заработной платы не произошло¹¹⁸. Рост доходов в течение последних нескольких лет в значительной степени связан с увеличением поступлений из иных, кроме заработной платы, источников. Несмотря на то, что конкуренция со стороны импортируемых товаров безусловно воздействует на рынок труда (и неравномерность распределения богатства растет вместе с ростом торговой открытости экономики), эти два фактора представляются ско-
рее двумя относительно независимыми переменными; как показали исследования, в начале 90-х годов не более 10 процентов снижающегося спроса на низкоквалифицированную рабочую силу в США было вызвано конкуренцией со стороны зарубежных производителей¹¹⁹. Аналогичные исследования в других странах также «отвергают идею, согласно которой торговля служит источником нового неравенства в уровне заработной платы»¹²⁰; поэтому сегодня становится все более распространенным мнение о том, что проблемы среднего американского работника вызваны в первую очередь его собственными качествами и его неумением выполнять работу, требующего творческих подходов и неординарных решений¹²¹. 

Фактор образования сегодня как никогда ранее воздействует на все стороны социального положения работника. Только за период с 1985 по 1995 год отношение средней заработной платы лиц, имеющих высшее образование или ученую степень, к средним доходам выпускников школ, выросло в США более чем на 25 процентов, и темп такого роста лишь увеличивается¹²². Подчеркивая, что в современных условиях «образование дает надежную гарантию того, что семья в конечном итоге не окажется в нищете», американские исследователи показывают, что доля находящихся сегодня ниже черты бедности белых американцев с дипломом колледжа составляет около 2 процентов, а афроамериканцев - около 4 процентов, тогда как для лиц, не имеющих даже законченного среднего образования, эти показатели составляют соответственно 31 и 51 процент¹²³. Не менее тяжелое положение складывается для относительно малообразованных американцев и с поиском работы. К началу 90-х годов только 59 процентов граждан, не получивших полного среднего образования, имели постоянную работу¹²⁴, и в течение десятилетия ситуация фактически не улучшилась, несмотря на экономический подъем и минимальные уровни безработицы. 

Таким образом, в современных условиях складывается картина новой социальной структуры, причем прогнозируется как продолжение нынешней поляризации, так и относительное замыкание различных социальных и профессиональных общностей с дальнейшей поляризацией внутри каждой из них, а иногда говорят о необходимости осмысления существующих тенденций в новых категориях¹²⁵. Однако в рамках любого из этих вариантов признается как то, что разрыв между наиболее обеспеченной и вполне приспособленной к современным хозяйственным переменам стратой и большинством общества будет расширяться, так и то, что основной проблемой становится нарастание бедности в рамках формирующегося низшего класса. 

Классовый конфликт, зреющий в недрах развивающегося постиндустриального общества, принципиально отличается от прежних типов социального противостояния новым уровнем своей комплексности. Хотя с формальной точки зрения композиция двух основных классов остается прежней, противостояние складывается на качественно новом, чем прежде, фундаменте. Представители господствующего класса все более глубоко усваивают систему нематериалистической мотивации: во-первых, в силу того, что их материальные потребности удовлетворены в той степени, что потребление становится скорее одной из форм самореализации; во-вторых, потому что пополнение этого класса идет за счет творческих людей, которые стремятся не столько достичь материального благосостояния, сколько самоутвердиться в качестве уникальных личностей. Напротив, представители угнетенного класса в той же мере, что и ранее, стремятся удовлетворить свои материальные потребности и продают свой труд в первую очередь ради получения материального вознаграждения, руководствуясь вполне экономическими по своей природе стимулами. Таким образом, новое классовое противостояние возникает не между людьми, приверженными одному типу ценностей, но располагающими различными возможностями их реализации; зреет конфликт двух общественных групп, каждая из которых выступает носителем собственной ценностной, качественно отличной от другой, ориентации. Более того; в новых условиях господствующий класс не только владеет средствами производства, либо являющими невоспроизводимыми по своей природе (земля), либо созданными трудом подавленного класса (капитал) на основе сложившихся принципов общественной организации, но сам создает эти средства производства, обеспечивая внутри собственных пределов процесс формирования и самовозрастания информационных ценностей. Таким образом, низший класс оказывается в гораздо большей мере изолированным, чем когда-либо прежде; он, в идеале, не представляет собой по отношению к высшему классу «его иного», без которого ранее тот не мог существовать. В результате претензии низшего класса на часть национального продукта, которые ранее представлялись более чем обоснованными, сегодня выглядят гораздо менее аргументированными, что в значительной мере и объясняет нарастающее материальное неравенство представителей высшей и нижней общественных страт. В силу этого находится все больше сторонников той точки зрения, согласно которой современное человечество разделено не по отношению к средствам производства, не по уровню материального достатка, а по типу цели, к которой стремятся люди¹²⁶, и это разделение наиболее принципиально из всех, какие знала история. 

Реальная ситуация далеко не исчерпывается подобными схемами. Говоря о людях как о носителях материалистических или постматериалистических ценностей, социологи так или иначе рассматривают в качестве критерия нового социального деления субъективный фактор, каковым в любом случае выступают ценности и интересы. Однако сегодня классовое противостояние определяется еще не тем, каково самосознание того или иного члена общества, и не тем, к какой социальной группе или страте он себя причисляет. В современном мире стремление человека приобщиться к постматериалистическим ценностям, влиться в ряды работников интеллектуального труда, не говоря уже о том, чтобы стать активным творцом информации и знаний, ограничено отнюдь не только субъективными, но и вполне объективными причинами, и основной из них является ограниченность доступа к образованию и знаниям. Интеллектуальное расслоение, достигающее беспрецедентных масштабов, становится основой всякого иного социального расслоения¹²⁷. 

Такое положение дел таит в себе серьезные опасности. Все ранее известные принципы социального деления - от базировавшихся на собственности до предполагающих в качестве своей основы область профессиональной деятельности или положение в бюрократической иерархии - были гораздо менее жесткими и в гораздо меньшей мере заданными естественными и неустранимыми факторами. Именно поэтому в
экономическую эпоху классовая борьба могла давать представителям угнетенных классов желаемые результаты. Ныне положение меняется. Люди, составляющие сегодня элиту общества, вне зависимости от того, как она будет названа - новым классом, технократической прослойкой или меритократией - обладают качествами, не обусловленными внешними социальными факторами. Сегодня не общество, не социальные отношения делают человека представителем господствующего класса, и не они дают ему власть над другими людьми; сам человек формирует себя как носителя качеств, делающих его представителем высшей социальной страты. Впервые в истории условием принадлежности к господствующему классу становится не право распоряжаться благом, а способность им воспользоваться.  

Новое социальное деление вызывает и невиданные ранее проблемы. До тех пор, пока в обществе главенствовали экономические ценности, существовал и некий консенсус относительно средств достижения желаемых результатов. Более активная работа, успешная конкуренция на рынках, снижение издержек и другие экономические методы приводили к достижению экономических целей - повышению прибыли и уровня жизни. В хозяйственном успехе предприятий в большей или меньшей степени были заинтересованы и занятые на них работники. Сегодня же наибольших достижений добиваются именно те предприниматели, которые ориентированы на максимальное использование высокотехнологичных процессов и систем, привлекают образованных специалистов и, как правило, сами обладают незаурядными способностями к инновациям в избранной ими области технологии и бизнеса. Ставя перед собой в значительной степени неэкономические цели, стремясь самореализоваться в бизнесе, обеспечить общественное признание созданным ими технологиям или предложенным нововведениям, создать и развить новую корпорацию, выступающую выражением индивидуального «я», эти люди добиваются тем не менее наиболее впечатляющих экономических результатов. Напротив, люди, чьи ценности имеют чисто экономический характер, стремясь подняться до уровня новой элиты общества не могут, как правило, достичь этой цели. Дополнительный драматизм ситуации придает и тот факт, что они фактически не имеют шансов присоединиться к этой социальной группе, поскольку оптимальные возможности для получения современного образования даются человеку еще в детском возрасте, а не тогда, когда он осознает себя недостаточно образованным; кроме того, способности к интеллектуальной деятельности нередко обусловлены наследственностью человека, развивающейся на протяжении поколений. 

Именно на этом этапе мы и начинаем констатировать противоречия, свидетельствующие о нарастании социального конфликта, который не принимался в расчет в большинстве постиндустриальных концепций. 

С одной стороны, происходящая трансформация делает всех, кто находит на своем рабочем месте возможности для самореализации и внутреннего совершенствования, выведенными за пределы эксплуатации. Крут этих людей расширяется, в их руках находятся знания и информация - важнейшие ресурсы, от которых во все большей мере зависит устойчивость социального прогресса. Стремительно формируется новая элита постиндустриального общества. При этом социальный организм в целом еще управляется методами, которые были свойственны и экономической эпохе; следствием становится то, что все большее число людей оказывается не подверженным тем социальным закономерностям, которые кажутся обязательными для большинства населения. Общество, оставаясь внешне единым, внутренне раскалывается, и экономически мотивированная его часть начинает все более остро ощущать себя людьми второго сорта; за выход одной части общества за пределы эксплуатации социум платит обостряющимся пониманием подавления, распространяющимся в иной его составляющей. 

С другой стороны, класс нематериадистически ориентированных людей, которые, как мы уже отметили, не ставят своей основной целью присвоение вещного богатства, обретает реальный контроль над процессом общественного производства, и все более и более значительная часть общественного достояния начинает перераспределяться в его пользу. Не определяя обогащение в качестве своей цели, новый высший класс получает от своей деятельности результат, к которому не стремится. В то же самое время члены общества, не обладающие ни способностями, необходимыми в высокотехнологичных производствах, ни образованием, позволяющим достичь таковых, пытаются решать задачи материального выживания, ограниченные вполне экономическими целями. Однако сегодня их доходы не только не повышаются, но снижаются по мере хозяйственного прогресса. Таким образом, люди, принадлежащие к новой угнетаемой страте, не получают от своей деятельности результат, к которому стремятся. Различие между положением первых и вторых очевидно. Напряженность, в подобных условиях создающаяся в обществе, также не требует особых комментариев. С подобным «багажом» постиндустриальные державы входят в XXI век. 

Насколько резкой может оказаться социальная поляризация на последующих этапах постэкономической трансформации? Реальна ли перспектива эволюционного перехода к постэкономической эпохе? Сколь опасным может стать открытый конфликт между противостоящими социальными стратами? Все эти вопросы, разумеется, представляются сегодня исключительно актуальными, однако окончательный ответ на них может дать только само социальное развитие ближайших десятилетий. С позиций же сегодняшнего дня можно лишь констатировать, что отмеченные выше процессы представляются не случайными и эпизодическими, а вполне закономерными и непреодолимыми. В силу того, что прогресс современных обществ обусловлен в первую очередь их способностью продвигаться по пути формирования все более совершенных форм информационного общества, следует считать, что государство должно сегодня обеспечить все условия для ускорения революции интеллектуалов и в случае возникновения конфликтных ситуаций, порождаемых социальными движениями низшего класса, быть готово не столько к уступкам, сколько к жесткому следованию избранным курсом, ибо только он может сегодня привести к реальному быстрому росту общественного богатства, которое в конечном счете так или иначе способствует становлению основ более передового общества. 

---

50 - См.: Davidson J. О., Lord William Rees-Mogg. The Sovereign Invidual. N.Y., 1997. P. 208.
51 - См.: Wright Mills С. The Power Elite. P. 105-106.
52 - См.: Kuttner D. The Economic Illusion. False Choices Between Prosperity and Social Justice. Philadelphia, 1991. P. 18.
53 - См.: Wright Mills С. The Power Elite. P. 132.
54 - См.: Davis В., Wessel D. Prosperity. The Coming Twenty-Year Boom and What It Means to You. N.Y., 1998. P. 54.
55 - См.: Heilbroner R., Milberg W. The Making of Economic Society. 10th ed. Upper Saddle River (N.J.), 1998. P. 102, 103.
56 - См.: Herrnstein R.J., Murray Ch. The Bell Curve. Intelligence and Class Structure in American Life. N.Y., 1996. P. 93-94.
57 - Подробнее см.: Masuda Y. The Information Society as Post-Industrial Society. Wash., 1981. P. 99-100.
58 - См.: Herrnstein R.J., Murray Ch. The Bell Curve. P. 58.
59 - См.: Dent H.S., Jr. The Roaring 2000s. N.Y., 1998. P. 280.
60 - См.: Thurow L.C. The Zero-Sum Society. Distribution and the Possibilities for Economic Change. L, 1981. P. 199.
61 - См.: Elliott L, Atkinson D. The Age of Insecurity. L., 1998. P. 244.
62 - Daws В., Wessel D. Prosperity. P. 71.
63 - См.: Katz M.B. In the Shadow of the Poorhouse. A Social History of Welfare in America. N.Y., 1996. P. 266-267.
64 - См.: Pierson Ch. Beyond the Welfare State? The New Political Economy of Welfare. Cambridge, 1995. P. 128.
65 - См.: Pakutski J., Waters M. The Death of Class. P. 78.
66 - Heitbroner R. Visions of the Future. The Distant Past, Yesterday, Today, Tomorrow. N.Y. - Ox-ford, 1995. P. 88.
67 - См.: Linstone H.A., Mitroff I.I. The Challenge of the 21st Century. Albany, 1994. P. 228.
68 - См.: Galbraitb James К. Created Unequal. The Crisis in American Pay. N.Y., 1998. P. 92-94.
69 - Winslow Ch.D., Bramer W.L. FutureWork. Putting Knowledge to Work in the Knowledge Econ-omy. N.Y., 1994. P. 230.
70 - См.: Galbraith James К. Created Unequal. P. 34-35.
71 - См.: Lind M. The Next American Nation. The New Nationalism and the Fourth American Revolu-tion. N.Y., 1995. P. 201.
72 - Fischer C.S., Hout M„ Jankowski M.S., Lucas S.R.. Swidler A., Voss K. Inequality by Design. Cracking the Bell Curve Myth. Princeton (NJ), 1996. P. 116.
73 - Danziger S., Gottschalk P. America Unequal. N.Y. - Cambridge (Ma.), 1995. P. 116-117.
74 - См.: Madrick J. The End of Affluence. The Causes and Consequences of America’s Economic Di-lemma. N.Y., 1995. P. 135.
75 - См.: Danziger S., Gottschalk P. America Unequal. P. 86.
76 - См.: Ibid. P. 117.
77 - Burtless G., Lawrence R.Z., Litan R.E., Shapiro R.J. Globaphobia. Confronting Fears about Open Trade. Wash., 1998. P. 8.
78 - См.: Luttwak Е. Turbo-Capitalism. Winners and Losers in the Global Economy. L., 1998. P. 47.
79 - Davidson J.D., Lord William Rees-Mogg. The Great Reckoning. Protect Yourself in the Coming Depression. N.Y., 1993. P. 85.
80 - См.: Luttwak E. Turbo-Capitalism. P. 79-80.
81 - Kelly К. New Rules for the New Economy. Ten Radical Strategies for a Connected World. N.Y., 1998. P. 102.
82 - Gingrich N. To Renew America. N.Y., 1995. P. 157.
83 - Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. P. 127-128, 128.
84 - См.: Bell D. Sociological Journeys. Essays 1960-1980. Р. 153.
85 - См.: Thurow L. Head to Head. The Coming Economic Battle Among Japan, Europe, and Amer-ica. N.Y., 1993. P. 206.
86 - См.: Bronfenbrwner U., McClelland P., Wethington E., Moen Ph., Ceci S.J., et al. The State of Americans. This Generation and the Next. N.Y., 1996. P. 205-206.
87 - См.: Thurow L.C. Economic Community and Social Investment // Hesselbein F., Goldsmith M., Beck-hard R., Schubert R.F. (Eds.) The Community of the Future. San Francisco, 1998. P. 21.
88 - См.: Mandel M.J. The High-Risk Society. Peril and Promise in the New Economy. N.Y., 1996. P. 43.
89 - См.: Katz M.S. In the Shadow of the Poorhouse. P. 313.
90 - См.: YuA. Creating the Digital Future. The Secrets of Consistent Innovation at Intel. N.Y., 1998. P.182.
91 - См.: Pasternack B.A., Viscio A.J. The Centerless Corporation. A New Model for Transforming Your Organization for Growth and Prospetrity. N.Y., 1998. P. 33, 86.
92 - См.: Ibid. P. 71-72.
93 - См.: The Economist. 1997. February 8. Р. 57.
94 - См.: Luttwak E. Turbo-Capitalism. P. 50.
95 - См.: Madrick J. The End of Affluence. P. 110.
96 - Ibid.P.110.
97 - См.: Judy R.W., D’Amico C. Workforce 2000. Work and Workers in the 21st Cen-tury. Indianapo-lis (In.), 1997. P. 63.
98 - См.: Ayres R.U. Turning Point. An End to the Growth Paradigm. L, 1998. P. 119;Weizsaecker E., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four: Doubling Wealth - Halving Resource Use- The New Report to the Club of Rome. L, 1997. P. 279.
99 - См.: Lind M. The Next American Nation. P. 200.
100 - См.: Naylor Т.Н., Willimon W.H. Downsizing the U.S.A. Grand Rapids (Mi.) - Cambridge (UK), 1997. P. 35.
101 - См.: Lazonick W. Creating and Extracting Value: Corporate Investment Behavior and American Economic Performance // Bernstein M.A., Adier D.E. (Eds.) Inderstanding American Economic De-cline. Cambridge, 1994. P. 101.
102 - CМ.: Luttwak E. Turbo-Capitalism. P. 98.
103 - См.: Koch R. The Third Revolution. Creating Unprecedented Wealth and Happiness for Every-one in the New Millennium. Oxford, 1998. P. 91.
104 - См.: Herrnstein R.J., Murray Ch. The Bell Curve. P. 59.
105 - CM.: Fischier C.S., Hour M., Jankowski M.S., Lucas S.R., Swidler A., Voss K. Inequality by Design. P. 102.
106 - См.: Grant J.L. Foundations of Economic Value Added. New Hope (Pa.), 1997. P. 16, 18-19; McTaggarf J.M., Kontes P.W., Mankins M.C. The Value Imperative. Managing for Superior Share-holder Returns. N.Y., 1994. P. 28.
107 - См.: Roos J., Roos G., Dragonetti N.C., Edvinsson L. Intellectual Capital. Navigationg the New Business Land-scape. N.Y., 1997. P. 2, 3; см. также: Knight J.A. Value Based Management. Develop-ing a Systematic Approach to Creating Shareholder Value. N.Y., 199S. P. 41, 43, 54.
108 - Danziger S.H., Sandefur G.D., Weinberg D.H. Introduction // Danziger S.H., Sandefur G.D., We-inberg D.H. (Eds.) Confronting Poverty: Prescription for Change. Cambrid-ge (Ma.), 1994. P. 10.
109 - См.: Frank R.H., Cook P.J. The Winner-Take-All Society. Why the Few at the Top Get So Much More Than the Rest of Us. L., 1996. P. 165.
110 - См.: Lasch Ch. The Revolt of the Elites and the Betrayal of Democracy. P. 177.
111 - См.: The Economist. 1997. February 8. P. 57.
112 - Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. Princeton (NJ), 1990. P. 171.
113 - См.: Ibid. P. 100.
114 - Boyett J.H., Conn H.P. Maximum Performance Management. Oxford, 1995. P. 32.
115 - Herrnstein R.J.. Murray Ch. The Bell Curve. P. XXI-XXII.
116 - См.: Morton C. Beyond World Class. Houdmills - L, 1998. P. 260.
117 - Lasch Ch. The Revolt of the Elites and the Betrayal of Democracy. P. 4.
118 - См.: Danziger S., Gottschalk P. America Unequal. P. 135.
119 - См.: Berman Е., Bound J., Griliches Z. Changes in the Demand for Skilled Labor within US Manufacturing // Quarterly Journal of Economics. 1994. Vol. 109. P. 376.
120 - См.: Cohen D. The Wealth of the World and the Poverty of Nations. Cambridge (Ma.)-L.,1998. P.45.
121 - См.: Naylor Т.Н., Wiltimon W.H. Downsizing the USA. P. 32.
122 - См.: The Economist. 1997. July 19. P. 75.
123 - См.: Bronfenbrenner U., McClelland P., Wethington E., Moen Ph., Ceci S.J„ et al. The State of Ame-ri-cans. P. 176-177, 176.
124 - См.: Jencks Ch. Is the American Underclass Growing? // Jencks Ch., Peterson P. (Eds.) The Ur-ban Underclass. Wash., 1991. P. 53.
125 - См.: Tilly Ch. Durable Inequality. Berkeley (Ca.) - L, 1998. P. 242-243.
126 - См.: Lyotard J.-F. The Postmodern Explained. Correspondence 1982-1985. Minneapolis - L, 1993. P. 79.
127 - См.: Gordon E.E., Morgan R.R., Ponticell J.A. Futurework. The Revolution Reshaping American Business. Westport (Ct.) - L., 1994. P. 205. 

Разобщенность современного мира как следствие развития постиндустриальных тенденций

Второй фундаментальной проблемой современного мира является переход от многополюсной его модели, характерной для XIX-XX веков, к однополярному миру, доминирующее место в котором безусловно принадлежит странам, в которых постиндустриальная модель уже вполне сформировалась. Наивные предположения о возможности быстрого рывка в постиндустриальное «завтра», как мы отмечали выше, вряд ли могут стать основой реалистической стратегии действий в современных условиях, и главной причиной подобного положения дел является то, что в той же мере, в какой интеллектуальный класс современных западных обществ развивается достаточно автономно от социальных групп, вовлеченных в процессы массового производства, сами постиндустриальные страны добились высокой степени независимости от остального мира. 

Говоря о самодостаточности постиндустриальной цивилизации, мы имеем в виду прежде всего две группы взаимосвязанных обстоятельств. С одной стороны, к середине 90-х годов стали очевидны тенденции, свидетельствующие о том, что эта часть человечества обрела стабильные источники внутреннего динамизма, и отныне фактически свободна от необходимости поддерживать свою экономическую систему внешней хозяйственной и политической экспансией. Одновременно с этим стало ясно, что значимых источников внешней опасности, которая могла бы серьезно угрожать стабильности западного мира, более не существует. С другой стороны, последние десятилетия явили и новую, ранее не столь заметную тенденцию, которая обнаружила себя только начиная с середины 80-х годов: за масштабной глобализацией хозяйства скрывался другой процесс - нарастающей замкнутости постиндустриального мира. Оба этих процесса - укрепление собственно постэкономических тенденций внутри развитых стран и быстрое формирование замкнутого в своей постиндустриальной определенности мира - вызывают к жизни противоречия, способные определить большинство международных конфликтов XXI века. 

Автономность постиндустриального мира

Нарастание автономности узкого круга стран, олицетворяющих новый мировой порядок, обусловлено тремя группами факторов. 

Первая из них связана с резким снижением зависимости развитых постиндустриальных стран от сырьевых и энергетических ресурсов остального мира, особенно заметным на протяжении последних нескольких лет. Это обусловлено, с одной стороны, значительным сокращением спроса на первичные ресурсы ввиду резкого повышения эффективности хозяйствования и, с другой стороны, бурным развитием информационных технологий, основанных на применении воспроизводимых ресурсов и эффективном вторичном использовании сырья и материалов. 

Снижение материалоемкости продукции, производимой в развитых странах, особенно заметное после нефтяного шока 70-х годов, в последнее время перестало жестко зависеть от цен на сырье и материалы и играет теперь роль в определенной мере независимой переменной. США при выросшем в 2,5 раза валовом национальном продукте используют сегодня меньше черных металлов, чем в 1960 году¹²⁸; в Германии за тот же срок потребности целлюлознобумажной промышленности в воде сократились почти в 30 раз¹²⁹, и подобные примеры можно продолжать как угодно долго. С 1980 по 1997 год потребление нефти и газа в расчете на доллар произведенного в США валового национального продукта упало на 29 процентов, хотя цены на нефть за тот же период снизились весьма значительно: на 62-64 процента¹³⁰. Несмотря на то, что цены на моторное топливо в США почти в три раза ниже, чем в Европе, с 1973 по 1986 год потребление бензина средним новым американским автомобилем упало с 17,8 до 8,7 л/100 км¹³¹; Соединенные Штаты лидируют также в области создания природоохранных технологий, предлагая к производству в начале будущего столетия автомобили, потребляющие не более 2,1 литра бензина на 100 километров пробега. Нельзя при этом не отметить, что Япония, хотя сама и производит меньше новых технологий в области ресурсосбережения, использует более интенсивно приобретаемые в других странах методы; эта тенденция, сложившаяся после нефтяного шока, привела сегодня к тому, что энергоемкость японского промышленного производства почти на треть ниже, чем в США¹³². Удельный физический вес промышленных продуктов, представленных в американском экспорте, в расчете на один доллар их цены, снизившийся на 43 процента между 1967 и 1988 годами¹³³, упал еще в два раза только за последние шесть лет, с 1991 по 1997 год¹³⁴. 

Та же картина наблюдается в странах-участницах Организации экономического сотрудничества и развития. С 1973 по 1985 год их валовой национальный продукт увеличился на 32 процента, а потребление энергии - всего на 5¹³⁵; во второй половине 80-х и в 90-е годы дальнейший хозяйственный подъем происходил на фоне абсолютного сокращения энергопотребления. Правительствами этих стран одобрена стратегия, согласно которой на протяжении ближайших трех десятилетий их потребности в природных ресурсах из расчета на 100 долл. произведенного национального дохода должны снизиться в 10 раз - до 31 килограмма по сравнению с 300 килограммами в 1996 году¹³⁶. 

Примеры изобретательно экономного отношения к невоспроизводимым ресурсам, порождаемого развитием новых технологий, можно приводить бесконечно. Если в первые послевоенные годы доля стоимости материалов и энергии в затратах на изготовление применявшегося в телефонии медного провода достигала 80 процентов, то при производстве оптоволоконного кабеля она сокращается до 10 процентов¹³⁷; при этом медный кабель, проложенный по дну Атлантического океана в 1966 году, мог использоваться для 138 параллельных телефонных вызовов, тогда как оптоволоконный кабель, инсталлированный в начале 90-х, способен обслуживать одновременно 1,5 миллиона абонентов¹³⁸. Крупные промышленные компании все чаще отказываются от использования материалов не столько дорогих, сколько редких и связанных с масштабным вмешательством в природу¹³⁹. Создание корпорацией «Кодаю» метода фотографирования без применения серебра резко сократило рынок этого металла; то же самое произошло, когда компания «Форд» объявила о появлении катализаторов на основе заменителя платины, а производители микросхем отказались от использования золотых контактов и проводников¹⁴⁰. Информационные ресурсы играют сегодня столь большую роль, а цены на них настолько незначительны, что издержки на производство широкого круга товаров, в том числе и потребительских, почти не меняются при существенном повышении их качества¹⁴¹. 

На этом фоне обращает на себя внимание подавляющее доминирование постиндустриального мира на рынке информационных технологий. В начале 90-х годов мировой рынок программных продуктов контролировался американскими компаниями на 57 процентов, и их доля превышала японскую более чем в четыре раза¹⁴²; в 1995 году сумма продаж информационных услуг и услуг по обработке данных составила 95 млрд. долл.¹⁴³, из которых на долю США приходится уже три четверти¹⁴⁴. В самих США заметна исключительно высокая концентрация наукоемких производств вокруг крупнейших исследовательских центров, таких как Силиконовая долина или Большой Бостон¹⁴⁵. В последние годы США однозначно сделали развитие информационных отраслей хозяйства главным национальным приоритетом: говоря о пяти важнейших задачах новой эры, в которую вступает Америка, Н. Гингрич назвал среди них развитие молекулярной медицины, компьютерных баз данных, спутниковых телекоммуникаций, систем передачи информации и инфраструктуры транспорта¹⁴⁶, из которых только последняя может быть тем или иным образом соотнесена с традиционными ориентирами индустриальной эпохи. 

Прогресс современных технологий изменил лицо цивилизации. В течение последних десятилетий большинство постиндустриальных стран снижают объемы производства нефти, что заметно на примере Канады, Великобритании и особенно США. В последнем случае объемы добычи постоянно снижаются на протяжении последних двадцати лет, и в 1996 году они на 30 процентов были ниже максимума, достигнутого в начале 70-х¹⁴⁷. При этом доля США в общей добыче нефти в странах, за исключением членов ОПЕК и государств бывшего СССР, сократилась с 83 процентов в 1965 году до менее чем 40 процентов в 1993-м¹⁴⁸. Таким образом, в современных условиях большинство развитых стран вполне могут позволить себе ресурсное самообеспечение, обусловленное достигнутым ими уровнем развития технологий и снижением относительной редкости большинства природных ресурсов. Импорт сырья сегодня обусловлен сложившимися хозяйственными связями и возможностью минимизации затрат; в то же время новые индустриальные страны и Япония остаются ныне гораздо более зависимыми от сырьевого импорта, чем европейские страны и США. 

Вторая группа факторов связана с уменьшающимся деструктивным воздействием на среду обитания. Нельзя не заметить, что начиная со второй половины 70-х годов развитые страны сумели приостановить нарастание экологической опасности, и хотя в мировом масштабе проблема эта далека еще от своего разрешения, на территории постиндустриальных государств исторический перелом можно считать свершившимся. 

Первые попытки законодательного регулирования природоохранных мероприятий были предприняты еще в 60-е годы. В США в 1969 году был принят Закон о национальной политике в области охраны природы, за которым последовали Закон о чистом воздухе от 1970-го и Закон о чистой воде от 1972 года, а также более 13 тысяч других нормативных актов, составляющих сегодня экологическое законодательство этой страны; в Германии ряд этих мер был открыт принятием закона о качестве воздуха, одобренного в 1963 году ландтагом федеральной земли Северный Рейн - Вестфалия, и дополнен Законом об удалении отходов 1972 года и Федеральным законом о выбросах 1974 года¹⁴⁹. Значительное улучшение экологической ситуации в Европе и США в 80-е годы стало первым явлением подобного рода с момента завершения формирования основ индустриального строя и одним из принципиальнейших достижений постиндустриализма¹⁵⁰. 

Проблема защиты среды обитания человека является по определению международной проблемой, которая не может быть решена за счет спорадических усилий отдельных стран, и мы остановимся на этом в дальнейшем; однако даже сегодня можно говорить о значительных успехах развитых стран в данном направлении. Подобные достижения обеспечены взвешенным подходом к экологическим проблемам, в рамках которых на основе изменившегося сознания людей оптимальным образом скоординированы интересы современного бизнеса и потребности будущих поколений. С одной стороны, в процессе защиты окружающей среды присутствует моральная, а с другой - экономическая составляющая. 

Еще в начале 80-х годов около 60 процентов американцев считали, что они будут сокращать или по крайней мере не наращивать потребление энергоносителей даже при существенно снижающихся ценах на них¹⁵¹ в силу своей ответственности за судьбу планеты. По тем же причинам между 1986 и 1994 годами страны ЕС, Япония, Россия, Австралия, Канада, Южноафриканская республика и ряд других государств снизили объем производимых ими озоноразрушающих веществ на три четверти и более, а США стали единственной страной, полностью прекратившей их производство¹⁵². На национальном и региональном уровне мероприятия по охране природы пользуются все большей поддержкой. В Германии подвергаются вторичной переработке 42 процента использованной бумаги и 50 процентов стеклянной тары¹⁵³; в Соединенных Штатах между 1990 и 1995 годами за счет новых посадок деревьев впервые увеличилась площадь лесов¹⁵⁴; доля стран-членов ОЭСР в мировом объеме выбросов углекислого газа в атмосферу на протяжении последних тридцати лет остается фактически стабильной¹⁵⁵; многие европейские страны сегодня направляют от 0,5 до 1 процента своего ВНП на развитие международных программ по защите окружающей среды: общая сумма подобных пожертвований со стороны 15 наиболее развитых стан мира находилась в 1994-1995 годах на уровне около 59 млрд. долл. в год¹⁵⁶.
Ввиду того, что идея полной гармонии человека со средой столь же иллюзорна, как и мечта о полном господстве над ней¹⁵⁷, сбалансированная природоохранная политика возможна сегодня только в границах экономической целесообразности. В последние годы в постиндустриальных странах доминирует представление о том, что «оптимальным уровнем загрязнения является такой уровень, при котором чистая общественная выгода (прибыль, получаемая А от созданиия загрязнения, за вычетом убытков, которые в связи с загрязнением терпит В) оказывается максимальной»¹⁵⁸. Современные технологии позволяют устранять из отходов производства и выбрасываемых газов до двух третей NO2 и трех четвертей S02, однако более полная очистка отходов фактически нереальна, так как затраты на нее (во всяком случае в настоящее время) делают невыгодным любое производство, где образуются такие отходы¹⁵⁹. Поэтому максимум возможного в этой области сегодня заключается в недопущении развитыми странами роста эмиссии С02 и других вредных выбросов; согласно прогнозам Международного энергетического агентства, доля Северной Америки в общемировом их объеме снизится с сегодняшних 26,7 процента до 21,9 процента к 2010 году¹⁶⁰. На большее сегодня вряд ли приходится рассчитывать, так как по оценкам Council of Economic Advisers при Президенте США, сделанным в 1992 году, сокращение выбросов С02 на 20 процентов по сравнению с достигнутым уровнем обойдется американской экономике в сумму от 800 млрд. до 3,6 трлн. долл.¹⁶¹ В то же время само производство как экологически чистых продуктов, не приносящих вреда окружающей среде, так и собственно природоохранных технологий становится важным элементом хозяйства, приносящим значительные прибыли. Объем рынка одних только энергосберегающих технологий определяется сегодня на уровне 65 млрд. долл. в год; по мнению П. Дракера, этот сектор представляет собой рынок, уступающий по потенциалу развития лишь рынку коммуникационных и информационных продуктов¹⁶². Сегодня «по оценкам, 6,7 процента ВНП Германии расходуется на природоохранные программы»¹⁶³, и этот показатель не является самым высоким среди стран Европейского Сообщества. В 90-е годы отмечалось, что в пределах Соединенных Штатов «где приняты, соблюдаются и поддерживаются населением строгие нормы землепользования и другие законодательные акты в области охраны окружающей среды, относятся к числу наиболее процветающих: цены на земельные участки здесь высоки, местный бизнес находится на подъеме, экономические показатели свидетельствуют о полном благополучии»¹⁶⁴. 

Таким образом, вторая группа факторов, обусловливающих автономность постэкономического мира, группируется вокруг достаточно сбалансированного подхода к проблеме окружающей среды. Это не меняет сегодня общемировой ситуации (за счет неконтролируемого хозяйственного развития в новых индустриальных странах объем приходящихся на их долю выбросов СО2 вырос на 71 процент с 1986 по 1996 год¹⁶⁵ и может составить около половины всего мирового объема к 2025 году¹⁶⁶, а производство озоноразрушающих веществ после достижения минимального значения в 1994 году вновь начало резко расти¹⁶⁷), но свидетельствует о новой тенденции в развитии постиндустриального мира. 

Третья группа факторов связана с определенной локализацией индустриального конфликта и становлением новой системы социального партнерства. Необходимо отметить в этой связи, что речь идет не о новом гармоничном общественном порядке, а лишь о частичном преодолении некоторых тенденций, потенциально способных угрожать постиндустриальному типу общества. 

Прежде всего это касается отношений между капиталом и трудом. Огромным достижением стало здесь практически бесконфликтное перераспределение занятых и активная политика по созданию новых рабочих мест; результаты этих усилий стали проявляться в 80-е и 90-е годы. Так, оказались совершенно несостоятельными¹⁶⁸ прогнозы второй половины 70-х годов, согласно которым безработица в США в следующем десятилетии могла достичь 15-20 процентов трудоспособного населения¹⁶⁹. К началу 90-х годов уровень безработицы в США, Франции, Германии и Великобритании составлял от 6,6 до 7,8 процента. Впервые за весь послевоенный период стала обнадеживать динамика этого важнейшего показателя: так, если в 50-е годы его средний уровень составлял в США 4,5 процента, в 60-е, 70-е и 80-е уверенно повышался - до 4,8, 6,2 и 7,3 процента соответственно, то в середине 60-х были заложены условия для формирования противоположной тенденции¹⁷⁰, в результате чего безработица в начале 90-х снизилась до 6,8 процента¹⁷¹, в середине 1996-го - до 6,6 процента¹⁷², а к июлю 1997 года достигла минимальной за последние 24 года отметки в 4,8 процента¹⁷³, на которой и стабилизировалась. 

Необходимо отметить, что эта динамика не предполагает некоей стагнации; несмотря на то, что между 1990 и 1999 годами в США ожидается сокращение 10 (!) из 20,5 млн. рабочих мест в промышленном секторе, более 9 млн. из них будут воссозданы в измененном виде на других производственных участках, а нетто-потери в индустриальном производстве составят всего 834 тыс. мест¹⁷⁴. Общая же занятость в народном хозяйстве, как ожидается, вырастет на 25 процентов при росте населения всего на 15. Согласно выглядящим вполне реалистично прогнозам, с 1992 по 2005 год в США появится более 26 млн. рабочих мест, что превосходит рост, имевший место в период между 1979 и 1992 годами¹⁷⁵. Разумеется, переквалификация и поиск новой работы - процессы весьма болезненные: сегодня 8,1 млн. американцев заняты на временных работах, 2 млн. работают «по вызову», 8,3 млн. представляют собой «независимых подрядчиков», занятых собственным бизнесом, а общее количество работников таких категорий достигает 14 процентов рабочей силы¹⁷⁶ и может увеличиться до одной трети к началу следующего столетия¹⁷⁷. Тем не менее, даже сами эти цифры свидетельствуют, на наш взгляд, не о безысходности проблемы, а, напротив, о том, что она может быть решена и решается. Подтверждение тому мы находим в статистике забастовок и стачек в американской промышленности: в 1982 году их общее количество в стране было минимальным за последние 100 лет и снизилось еще в 8 раз только между 1983 и 1995 годами¹⁷⁸. Кроме того на протяжении всего периода 90-х годов имел место беспрецедентный непрерывный рост самостоятельности потребителей¹⁷⁹. Имея совершенную по меркам настоящего времени структуру занятости, применяя в сельском хозяйстве лишь 2,7¹⁸⁰, а в добывающих отраслях - не более 1,4 процента¹⁸¹ рабочей силы. Соединенные Штаты располагают сегодня 156 рабочими местами на каждые 100, существовавшие в 1975 году, тогда как европейский показатель составляет лишь 96¹⁸². Самые низкие за последние десятилетия уровни расходов на оборону и дефицита федерального бюджета, достигнутые в середине 90-х годов¹⁸³, непосредственно обусловливают стабилизировавшиеся и даже снижающиеся индикаторы всех видов асоциальных проявлений.¹⁸⁴ 

Американская модель не была воспроизведена в европейских условиях, где снижение остроты социальных проблем осуществлялось средствами государственного регулирования. К лету 1997 года уровень безработицы в ведущих европейских странах достиг беспрецедентно высокого уровня, составив в Германии и Франции 12,4 и 13,1 процента соответственно¹⁸⁵. Именно это стало одной из причин сокрушительного поражения, которое в 1998 году потерпели правые партии в европейских странах, утратив в мае власть в Великобритании, в июне - во Франции, а в ноябре - в Германии. В то же время нельзя не учитывать ряд особенностей европейской модели, к которым относятся большая эгалитаристичность общества (так, отрыв заработной платы руководителя компании от среднего служащего составляет около 12-15 раз против 100 в США), стабильно более высокие, чем в США, уровни заработной платы, а также низкая продолжительность рабочей недели и высокий уровень социальных выплат и пособий по безработице¹⁸⁶. Осуществляемое в большинстве европейских стран перераспределение 40-55 процентов ВНП через государственный бюджет и фонды различных правительственных агентств позволяет поддерживать индекс социальной защищенности, рассчитываемый на основе сопоставления размеров выплат и пособий, на уровне в среднем в два раза выше американского¹⁸⁷. Таким образом, тенденция к снижению характерной для индустриального общества социальной напряженности сформировалась и окрепла в последние десятилетия во всех основных центрах постиндустриального мира. 

---

128 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 41.
129 - См.: Weizsaecker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 4-5, 8, 11, 13, 28, 80, 83.
130 - См.: Taylor J. Sustainable Development: A model for China? // Dorn A. (Ed.) China in the New Millenium. Market Reforms and Social Development. Wash., 1998. P. 383
131 - См.: Weizsaecker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 4-5.
132 - См. Paterson М. Global Warming and Global Politics. L - N.Y., 1996. P. 80.
133 - CМ. Frank R.H., Cook P.J. The Winner-Take-All Society. P. 46.
134 - См. Kelly К. New Rules for the New Economy. P. 3.
135 - см. McRae H. The World in 2020- N.Y., 1996. P. 132.
136 - CM. World Resources 1998 - 1999. N.Y. - Oxford, 1998. P. 163.
137 - CM. Drucker P.F. The New Realities. P. 116.
138 - CM. Rosenberg N. Uncertainty and Technological Change. // Landau R., Taylor Т.,Wright G. (Eds.) The Mosaic of Economic Growth. Stanford (Ca.), 1996. P. 336.
139 - CM. Schwartz P. The Art of the Long View. Planning for the Future in an Uncertain World. Chichester - N.Y., 1996. P. 70.
140 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. The Theory and Practice of Economic Alchemy. N.Y., 1990. P. 5.
141 - См.: Morgan B.W. Strategy and Enterprise Value in the Relationship Economy. P. 78-79.
142 - См.: Forester Т. Silicon Samurai. How Japan Conquered the World’s IT Industry. Cambridge (Ma.) - Oxford, 1993. P. 44-45, 85, 96.
143 - См.: World Economic and Social Survey 1996. P. 283.
144 - См.: Barksdale J. Washington May Crash the Internet Economy. // Wall Street Journal Europe, October 2, 1997. Р. 8.
145 - См.: Kanter R.M. World Class. P. 207.
146 - См.: Gingrich N. To Renew America. P. 180-183.
147 - См.: Brown L.R., Renner M., Flavin Ch., et al. Vital Signs 1997-1998. The Environmental Trends That Are Shaping Our Future. L, 1997. P. 46.
148 - См.: Mitchell K., Beck P.. Grubb M. The New Geopolotics of Energy. P. 14, 62-63.
149 - См.: Weizsaecker E.U., von. Earth Politics. L. - Atlantic Highlands (N.J.), 1994. P. 14, 17.
150 - См.: Cannon Т. Corporate Responsibility. L., 1992. P. 188.
151 - См.: Henderson H. Paradigms in Progress. Life Beyond Economics. San Francisco, 1995. P. 15.
152 - См.: Brown L.R., Renner M.. Flavin Ch., et al. Vital Signs 1997-1998. P. 103.
153 - CM.: Hampden-Turner Ch., Trompenaars F. The Seven Cultures of Capitalism. Value Systems for Creating Wealth in the United States, Britain, Japan, Germany, France, Sweden and the Nether-lands. L, 1994. P. 216.
154 - См.: Brown L.R.. Renner M„ Flavin Ch., et al. Vital Signs 1997-1998. P. 96.
155 - Cм.: Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1998. A Woridwatah Institute Report on Progress Toward a Sustainable Society. N.Y. - L, 1998. P. 114.
156 - См.: French H. Sustainable Development Aid Threatened // Brown L.R.. Renner M.. Flavin Ch., et al. Vital Signs 1997-1998. P. 108.
157 - См.: Lasch Ch. The Revolt of the Bites and the Betrayal of Democracy. P. 246.
158 - Sowers J. Sustainability and Environmental Economics: An Alternative Text. Edinburg Gate, 1997. P. 44.
159 - См.: Meadows D.H., Meadows D.L., Panders J. Beyond the Limits s: Global Collapse or a Sus-tainable Future? L., 1992. P. 181.
160 - Рассчитано по: Mitchell К., Beck P., Grubb M. The New Geopototics of Energy. P.161
161 - См.: Paterson M. Global Warming and Global Politics. P. 81.
162 - CM.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 150-151.
163 - Hampden-Turner Ch., Trompenaars F. The Seven Cultures of Capitalism. P. 216.
164 - Ashworth W. The Economy of Nature. Rethinking the Connections Between Ecology and Eco-nomics. Boston - N.Y., 1995. P. 27.
165 - CM.: Brown L.R., Flavin Ch„ French H., et al. State of the World 1998. P. 115.
166 - См.: Paterson M. Global Warming and Global Politics. P. 82.
167 - Cм.: World Resources 1998 - 1999. P. 179. С 1988 по 1994 год структура производства озоноразрушающих соединений резко изменилась «в пользу» развивающихся стран. За этот период их выпуск возрос в Южной Корее на 15 процентов, в Мексике - на 21, в Малайзии - на 24, в Индонезии - на 69, на Филиппинах - на 109, а в Индии на 193 процента. Только Китай в 1994 году произвел озоноразрушающих субстанций больше, чем все индустриально развитые страны и Россия, вместе взятые (см.: Brown L.R., Flavin СП., French H., et al. State of the World 1997. A Worldwatoh Institute Report on Progress Toward a Sustainable Society. N.Y. - L, 1997. P. 166).
168 - См.: Morris-Suzuki Т. Beyond Computopia. L.-N.Y., 1988. Р. 102-104; Castells M. The Informa-tional City: Informational Technology, Economic Restructuring and the Urban-Regional Process. Oxford, 1989. P. 180-188, и др.
169 - См.: Barrom I., Curnow R. The Future with Microelectronics. L., 1979. P. 201; Jenkins C., Sher-man B. The Collapse of Work. L, 1979. P. 115.
170 - См.: Niskanen W.A. Reaganomics. An Insider’s Account of the Policies and the People. N.Y. - Oxford, 1988. P. 238.
171 - См.: Rifkin J. The End of Work. N.Y., 1995. P. 10
172 - См.: Krugman P. The Age of Diminishing Expectations. US Economic Policy in the 90s. 3rd ed. Cambridge (Ma.) - L, 1998. P. 29.
173 - См.: International Herald Tribune. 1997. August 2-3. P. 1
174 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 102
175 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 1: The Rise of the Network Society. Maiden (Ma.) - Oxford (UK), 1996. P. 222
176 - См.: Thurow L.C. The Future of Capitalism. L, 1996. P. 165
177 - CM.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 266
178 - См.: Tilly Ch., Tilly Ch. Work Under Capitalism. N.Y., 1998. P. 252.
179 - См.: World Economic Outlook. A Survey by the Staff of the International Monetary Fund. October 1997. Wash., 1997. P. 25.
180 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.
181 - См.: Stewart T.A. Intellectual Capital. The New Wealth of Organizations. N.Y. - L., 1997. P. 8-9.
182 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. Beyond Capitalism - A Quest for Purpose in the Modern Worid. L, 1997. P.26.
183 - См.: Santis H.. de. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chicago -L,1996. P.15.
184 - См.: Etzioni A. The New Golden Rule. N.Y., 1996. P. 70, 76. 

  

Замкнутость постиндустриальной цивилизации

Основой второго интересующего нас процесса - относительной замкнутости сообщества постиндустриальных стран - становится рост высокотехнологичных производств. Именно он вызывает к жизни множество тенденций, каждая из которых в той или иной мере обеспечивает сплочение развитых наций и противопоставление их остальному миру. На протяжении 90-х годов страны-члены ОЭСР тратили на научные исследования и разработки в среднем около 400 млрд. долл. в ценах 1995
года, из которых на долю США приходилось 44 процента¹⁸⁸. В рамках же самой ОЭСР США направляли на данные цели большее количество средств, чем Япония, Германия, Франция и Великобритания, вместе взятые¹⁸⁹. Кроме этого, американские компании уже в начале 90-х тратили на образование и переподготовку своих сотрудников около 30 млрд. долл. ежегодно¹⁹⁰, что эквивалентно суммарным ассигнованиям на научные исследования в России, Китае, Южной Корее и на Тайване. США и другие постиндустриальные страны имеют наиболее совершенные коммуникационные сети, являющиеся необходимым условием для развития современных информационных технологий; последнее стало базой того, что объем ежегодных продаж персональных компьютеров в США в 90-е годы вырос более чем в 3,5 раза¹⁹¹, число мобильных телефонов увеличилось вчетверо только между 1992 и 1997 годами, а количество пользователей сети «Интернет» ежегодно возрастает в два раза¹⁹². 

Постоянно возрастающие инвестиции в развитие как материальной базы высокотехнологичного производства, так и человеческого потенциала приводят к углублению и расширению разрыва между постиндустриальными странами и остальным миром. Этот разрыв вопиюще очевиден в научно-технической области, а также, разумеется, в обобщающих показателях развития отдельных национальных экономик. 

В 90-е годы технологическое доминирование постиндустриального мира стало бесспорным. В 1993 году вложения в развитие наукоемких технологий в США в 36 раз превосходили аналогичный показатель России, прежде казавшейся опасным соперником в научно-технической области. К 1990 году члены «клуба семи» обладали 80,4 процента мировой компьютерной техники и обеспечивали 90,5 процента высокотехнологичного производства. Только на США и Канаду приходилось 42,8 процента всех производимых в мире затрат на исследовательские разработки, в то время как Латинская Америка и Африка, вместе взятые, обеспечивали менее 1 процента таковых; если среднемировое число научно-технических работников составляло 23,4 тыс. на 1 млн. населения, то в
Северной Америке этот показатель достигал 126,2 тыс.¹⁹³ Развитые страны контролировали 87 процентов из 3,9 млн. патентов, зарегистрированных в мире по состоянию на конец 1993 годa¹⁹⁴. Объемы продаж за рубеж американской интеллектуальной собственности выросли с 8,1 млрд. долл. в 1986 году до 27 млрд. долл. в 1995 году, тогда как импорт технологий, хотя также возрос, не превышал 6,3 млрд. долл., а положительное сальдо торгового баланса в этой области превысило 20 млрд. долл. В результате США экспортируют почти в пять раз больше интеллектуальных прав, нежели приобретают, тогда как остальные страны западного блока - Япония, Франция, Германия и Великобритания - либо не имеют положительного сальдо, либо оно весьма незначительно¹⁹⁵. 

В результате в пределах постиндустриального мира оказываются сосредоточены основные источники индустриального и даже аграрного богатства. 407 из 500 крупнейших промышленных, сервисных и сельскохозяйственных корпораций принадлежат странам «большой семерки»¹⁹⁶; 24 тыс. транснациональных компаний, составляющих сегодня основу мирового экономического порядка, имеют штаб-квартиры в 14 наиболее богатых странах мира¹⁹⁷. Крупнейшие ТНК не только стали мощной социальной и политической силой, неотъемлемым элементом глобальной властной структуры, но и сопоставимы по масштабам своей хозяйственной деятельности со многими государствами мира. Рыночная капитализация компании «Майкрософт», достигшая в марте 1998 года почти 300 млрд. долл., фактически равна валовому национальному продукту Индии и лишь незначительно уступает Австралии и Нидерландам; объемы продаж гигантских промышленных конгломератов, крупнейшими из которых по данному показателю являются соответственно «Дженерал Моторс», «Форд», «Мицуи», «Мицубиси», «Ройял Датч-Шелл» и «Ито-чи»¹⁹⁸, превосходят ВНП Индонезии, Турции, Дании, Таиланда, Гон-
конга. Саудовской Аравии и большинства других менее развитых стран¹⁹⁹. Доходы таких компаний, как «Ай-Би-Эм» и «Дженерал моторс», в которых работают соответственно 395 и 748 тыс. человек, соотносимы с величинами национального дохода Бирмы и Эфиопии с населением 35,5 и 40,9 млн. чел.²⁰⁰ Транснациональные корпорации монополизировали не только производство информационных продуктов и промышленных товаров; они доминируют в разработке полезных ископаемых (где по шесть крупнейших ТНК контролируют 75 процентов добываемой нефти и 95 процентов поступающей на рынок железной руды²⁰¹) и торговле сельскохозяйственными продуктами. В течение 70-х -90-х годов постиндустриальный мир стал основным поставщиком продовольствия на мировой рынок. В 1969 году экспорт сельскохозяйственных товаров из США оценивался в 6 млрд. долл.²⁰²; в 1985-м он составлял 29 млрд. долл., а в 1994-м - более 45 млрд. долл.²⁰³ В самих же развитых странах сельское хозяйство является сегодня одной из наиболее монополизированных отраслей²⁰⁴, характеризующейся при этом исключительно высокой производительностью труда (достаточно сказать, что средняя урожайность зерновых в отличающихся наибольшими успехами Нидерландах составляет 88 центнеров с гектара, тогда как в Ботсване - 3,5 центнера²⁰⁵). 

В результате пятьсот крупнейших ТНК обеспечивают сегодня более четверти общемирового производства товаров и услуг²⁰⁶; при этом их доля в экспорте промышленной продукции достигает одной трети, а в торговле технологиями и управленческими услугами - четырех пятых²⁰⁷. Триста крупнейших корпораций обладают 25 процентами всего используемого в мировой экономике капитала и обеспечивают 70 процентов прямых зарубежных инвестиций²⁰⁸; при этом следует отметить,
что всего 5 процентов прямых зарубежных инвестиций осуществляется компаниями, находящимися вне стран-членов ОЭСР²⁰⁹. Нельзя не отметить в этой связи, что по мере сокращения частных инвестиций в страны «третьего мира» снижаются и масштабы оказываемой им помощи, осуществляемой по каналам международных агентств, а также согласно межправительственным соглашениям; только в 1997 году ее объем сократился более чем на четверть и составлял в начале 1998 года не более 0,19 процента суммарного ВНП стран-членов ОЭСР²¹⁰. 

Однако сейчас нас интересует не столько экономическое могущество развитых стран Запада, сколько масштаб хозяйственных трансакций, осуществляемых в рамках этого замкнутого круга ведущих держав. В качестве иллюстрации остановимся на трех вопросах: направлениях современной международной торговли, движении инвестиций и тенденциях в развитии финансовых рынков. 

Начнем с оценки состояния международной торговли. В последние годы прописной истиной для экономистов стало утверждение о том, что на протяжении всего XX столетия рост торговых оборотов уверенно опережал рост ВНП большинства индустриально развитых стран. Так, между 1870 и 1913 годами объемы экспорта европейских государств росли темпами, на 43 процента превышавшими темпы роста их валового внутреннего продукта; в 50-е и 60-е годы это превышение составляло уже 89 процентов²¹¹. В мировом масштабе прослеживались аналогичные тенденции: на протяжении последних полутора столетий только два периода - с 1872 по 1899 и с 1913 по 1950 - были отмечены более низкими темпами роста торговых оборотов, нежели темпы роста мирового ВНП²¹², и это достаточно легко поддается объяснению. В послевоенный же период тенденции стали совершенно очевидными: несмотря на многочисленные торговые барьеры, экспорт из стран некоммунистического мира уже между 1948 и 1955 годами рос примерно на 6 процентов в год²¹³; если суммарный ВНП всех государств мира вырос с 1950 по 1992
год с 3,8 до 18,9 трлн. долл., то объем торговых оборотов повысился с 0,3 до 3,5 трлн. долл.²¹⁴ Несмотря на то, что темп ежегодного роста торговых оборотов снизился в среднем с 8 до 4 процентов за периоды 1960-1973 и 1980-1988 годов соответственно²¹⁵, новое оживление пришло в 90-е годы: по различным данным, оборот мировой торговли в конце 80-х - первой половине 90-х годов рос в интервале от 5,3 до 7 процентов в годовом исчислении²¹⁶. В 1970 году в международные торговые трансакции было вовлечено около четверти мирового ВНП, согласно прогнозам эта доля может возрасти до половины в 2000-м и до двух третей в 2020 году²¹⁷. 

Однако на этом фоне исключительную важность имеет тенденция «замыкания» торговых потоков внутри постиндустриального мира. Она формировалась фактически одновременно с постиндустриальными тенденциями: между 1963 и 1973 годами, до первого «нефтяного шока», торговые обороты между развитыми странами начали расти в среднем на 12 процентов в год, тогда как экспорт товаров из этих государств в третьи страны увеличивался только на 7 процентов в годовом исчислении. В результате к 1973 году 78 процентов европейского, 70 процентов американского и 46 процентов японского экспорта направлялись в индустриально развитые страны мира²¹⁸. Совокупные цифры в исторической динамике впечатляют гораздо больше: в 1953 году индустриально развитые страны направляли в страны того же уровня развития 38 процентов общего объема своего экспорта, в 1963 году эта цифра составляла уже 49 процентов, в 1973-м - 54, в 1987-м, после пятнадцати кризисных лет, - 54,6, а в 1990 - уже 76 процентов²¹⁹. Наконец, во второй половине 90-х годов сложилась ситуация, когда только 5 процентов торговых потоков, начинающихся или заканчивающихся на территории одного из 29 государств-членов ОЭСР, выходят вовне этой совокупности стран²²⁰, а развитые остиндустриальные державы импортируют из развивающихся индустриальных стран товаров и услуг на сумму, не превышающую 1,2 процента их суммарного ВНП²²¹. 

При рассмотрении данного вопроса нужно иметь в виду два немаловажных обстоятельства. С одной стороны, для оценки реального влияния основных экспортеров товаров, каковыми являются ведущие постиндустриальные страны, необходимо не учитывать реэкспортные операции, зачастую включаемые в торговый оборот и значительно завышающие его показатели, в первую очередь для стран Азии. Сделав это, мы увидим, что первые девять строк мировой «табели о рангах» по масштабам экспорта занимают развитые постиндустриальные страны, в то время как Китай поставляет на мировой рынок меньшую по стоимости товарную массу, нежели Бельгия²²². С другой стороны, отрицательные торговые балансы ряда развитых стран (и в первую очередь США в торговле с Японией), на что часто обращают внимание как на свидетельство уязвимости лидера постиндустриального мира, по сути своей являются фикцией до тех пор, пока большинство расчетов (как это сегодня и происходит) номинируются и осуществляются в долларах США²²³. 

Эти тенденции детализируются при рассмотрении торговых балансов трех основных центров постиндустриального мира. Товарные потоки между членами данных блоков составляли в 1993 году 75,5 процента мировой торговли по сравнению с 59,4 процента в 1980 году²²⁴. Между тем обращает на себя внимание резкое отличие в пропорции торгового оборота к ВНП в Соединенных Штатах и европейских государствах. Несмотря на то, что США по-прежнему являются мировым лидером по объему торговых оборотов (13,9 и 13,0 процентов объема торговли материальными благами и услугами соответственно), американская экономика менее других зависит от экспортно-импортных операций²²⁵, и приведенные цифры оказываются заметно ниже уровня в 22 процента мировой торговли, достигнутого США в 1948 году²²⁶; они отражают лишь частичное усиление торговых позиций США после того, как их доля в
торговле промышленными товарами на протяжении 80-х годов составляла около 11,8 процента мирового показателя²²⁷. Разрыв в темпах роста ВНП и торговых трансакций, составлявший для мира в целом на протяжении 1959-1994 годов около 300 процентов, для США не превосходил 200 процентов²²⁸. Эта картина становится особенно яркой, если представить себе, что в 1996 году отношение экспорта к ВНП в Соединенных Штатах было втрое меньшим, нежели в Великобритании сто пятьдесят лет тому назад, в середине 40-х годов XIX века²²⁹! Характерно, что ориентация США на торговлю с развитыми странами столь велика, что «в 1990 году средняя заработная плата промышленных рабочих в странах - торговых партнерах США (рассчитанная по совокупному объему двусторонней торговли) составляла 88 процентов от уровня США»²³⁰, хотя последний, как известно, является одним из наиболее высоких в мире; таким образом, за исключением энергоносителей, США фактически не получали значимого объема товарного импорта из развивающихся стран. 

Низкая степень зависимости экономики США от внешнего рынка имеет свои объяснения. Во-первых, Соединенные Штаты до начала 90-х годов представляли собой самый емкий рынок товаров и услуг в мире, что обусловливало поглощение огромных масс товаров населением и производственными компаниями внутри страны. Во-вторых, в начале 90-х годов 76 процентов американского ВНП было воплощено не в товарах, а в услугах, которые составляли всего одну пятую часть экпорта²³¹. В-третьих, нельзя не учитывать, что высокотехнологичные отрасли в гораздо большей мере были ориентированы на экспорт²³²; значительная часть продаж крупнейших американских компаний осуществлялась на зарубежных рынках: соответствующие цифры составляли 70 процентов для «Моторолы», 67 для «Жиллет» и 64 - для «Диджитэл эквипмент»²³³. 

Совершенно иная, на первый взгляд, ситуация имеет место в Европе. Единый рынок ЕС прочно удерживает лидерство в международной
торговле как товарами, так и услугами. Суммарный товарооборот европейских стран составлял в 1994 году 39,8 процента мирового экспорта и 38,9 процента импорта, что радикально превосходило долю США (11,9 и 16,3 процента соответственно) и Японии (9,2 и 6,5 процента)²³⁴. Открытость европейских экономик (отношение среднего арифметического от объемов экспорта и импорта к ВНП), достигающая 23 процентов²³⁵, почти в три раза превосходит американский показатель. Между тем именно на примере ЕС лучше всего видна тенденция к «замыканию» рынков, о которой говорилось выше. Хотя европейские нации имеют наиболее сильно ориентированные на экспорт производства (например, Германия экспортирует до 40 процентов выпускаемой электроники, оптики и точных инструментов и до 50 процентов продукции химической промышленности и автомобилестроения²³⁶), большая часть торговых операций осуществляется в рамках границ Союза. Так, если в 1958 году 36 процентов всего объема торговли ограничивалось рамками ЕС, то в 1992 году эта цифра выросла до 60 процентов²³⁷ (в торговле материальными благами - до 66 процентов²³⁸). С учетом же торговли стран-членов ЕС с другими развитыми европейскими странами, не входящими в Союз (в частности, Норвегией, Швецией, Швейцарией), доля внутрие-вропейской торговли составит около 74 процентов (для сравнения отметим, что доля торговли США со всеми американскими странами составляет 33 процента, Японии со странами Азии - 30 процентов²³⁹, а стран, входящих в ASEAN, друг с другом - не более 20 процентов²⁴⁰). В результате оказывается, что доля европейских товаров и услуг, направляемая на экспорт за пределы ЕС, фактически совпадает в соответствующими показателями США и Японии²⁴¹.
Более того. Именно на примере Европейского Сообщества можно видеть, в какой степени торговля развитых стран ограничена подобными же партнерами. Согласно британской статистике, в 1997 году только 15 процентов импортируемых товаров поступало из-за пределов стран-членов ОЭСР, а направлялось туда 13,9 процента всего объема экпорта²⁴². Аналогичные показатели характерны и для других стран Сообщества. На протяжении последних двадцати лет доля развивающихся стран в европейских экспортно-импортных операциях устойчиво снижалась;их суммарный объем в 1994 году (за исключением Китая) составил величину, не превышающую объема торговли с Швейцарией. Особенно резко снизилась доля стран, поставляющих сырьевые ресурсы, в частности государств-членов ОПЕК (с 27,9 процента импорта в 1975 году и 20,7 процента экспорта в 1982 году до, соответственно, 7,5 и 6,9 процента в 1994²⁴³). Весьма характерной является также и статистика торговли между ЕС и африканскими странами: несмотря на установленный режим преференций, доля стран-участниц конвенций Ломе (Lome Conventions) в импорте ЕС снизилась с 8,5 процентов в 1974 году до 4 процентов в 1989-м²⁴⁴. Таким образом, никакие искусственные меры, порожденные в первую очередь политической целесообразностью, сегодня не могут обеспечить рост товарооборота между развитыми странами и наиболее бедными государствами, экономическое значение которого остается ничтожным. 

Примеры и статистические данные можно приводить и далее, но и в этом объеме они ясно показывают, что тенденция к ограничению круга торговых партнеров развитых стран в последние десятилетия отнюдь не ослабевала. Важным аспектом этой проблемы, на котором мы также остановимся впоследствии, является растущее в западном мире понимание относительной бесперспективности рынков развивающихся стран. Так, если подразделения американских транснациональных корпораций, действующие в Юго-Восточной Азии, в период их проникновения туда в 60-е годы рассчитывали найти емкий рынок своей продукции, то сегодня иллюзии рассеялись: в 1966 году 75 процентов производимых ими товаров продавалось в самой ЮВА, и лишь 7 процентов реэкспортировалось обратно в США; в 1988 году эти показатели составили 23 и 46 процентов²⁴⁵. Европейские компании демонстрируют ту же динамику, хотя и используют свои производственные мощности в развивающихся странах в первую очередь для реэкспорта в третьи государства (в том числе в США). 

Однако международная торговля вряд ли может быть признана главным показателем глобализации. Гораздо более важным ее аспектом является международная инвестиционная активность, и здесь мы видим еще более впечатляющую картину закрытости постиндустриального мира. Рассмотрим ее на примере США. 

Прямые инвестиции в виде основания новых компаний или приобретения уже имеющихся стали в послевоенные годы одной из наиболее быстро развивающихся форм международного бизнеса, уступающей по темпам развития только финансовым операциям. В 80-е годы объем прямых иностранных инвестиций рос примерно на 20 процентов в год, что в четыре раза превышало темпы развития международной торговли;в начале 90-х объем производства товаров и услуг предприятиями, принадлежащими иностранным владельцам, составил 4,4 трлн. долл., превысив тем самым мировой торговый оборот, оценивавшийся в 3,8 трлн. долл.²⁴⁶ При этом США оставались одним из крупнейших международных инвесторов: во второй половине 80-х годов американские компании увеличили вложения в акции иностранных предприятий более чем в пять раз²⁴⁷, а в начале 90-х годов «принадлежащие американским владельцам компании осуществили продаж на зарубежных рынках на сумму свыше 1 триллиона долл., что примерно в четыре раза больше всего объема экспорта произведенных в США товаров и в 7-8 раз превышает размер недавнего дефицита торгового баланса США»²⁴⁸. 

Баланс прямых иностранных инвестиций Соединенных Штатов и в Соединенные Штаты неоднократно менялся на протяжении последних десятилетий. В конце 50-х годов американские вложения за рубежом достигали 43 млрд. долл. (несколько более 10,5 процента ВНП), тогда как инвестиции в США составляли около 39 млрд. долл.; впоследствии данный разрыв долгое время был не в пользу США (67,2 и 90,8 млрд. долл. в конце 60-х годов и 332,9 и 449 млрд. долл. в конце 70-х²⁴⁹), пока технологический прорыв второй половины 80-х годов не создал предпосылки для исправления ситуации. Если в 1986 году американские инвесторы владели ценными бумагами зарубежных компаний, стоимость которых не превышала трети той суммы американских акций, которая находилась в собственности иностранцев²⁵⁰, то к 1995 году они обеспечили контроль над большим количеством акций зарубежных эмитентов, нежели то, которым владели иностранные инвесторы в самих США. Характерно, что около 70 процентов этих приобретений было сделано американскими корпорациями только в течение первой половины 90-х годов, а суммы, которые Соединенные Штаты способны инвестировать в экономику зарубежных стран в 1997-2000 годах, оцениваются в 325
млрд. долл.²⁵¹ 

Рассматривая инвестиционные потоки в современном постиндустриальном мире, необходимо иметь в виду два момента. 

С одной стороны, нетрудно заметить, что инвестиции в США, возросшие с 1970 по 1990 год более чем в 30 раз²⁵², весьма явным образом распределяются по странам-донорам. В 1990 году корпорации только семи стран - Великобритании, Японии, Канады, Франции, Германии, Швейцарии и Нидерландов - приобрели более чем по 10 американских компаний, причем доля Великобритании составляла около 31 процента, а Японии - менее 14 процентов²⁵³. Характерно, что эти же семь стран оставались главными партнерами и в 1996 году: они обеспечивали суммарно 85 процентов всех инвестиций в США и выступали реципиентами для более чем 60 процентов всех американских капиталовложений за рубежом²⁵⁴. Переориентация американских инвестиций в развитые страны особенно заметна в последние десятилетия: если в 1970 году в Европу направлялось около трети всего их объема²⁵⁵, то сегодня суммарные инвестиции в ЕС составляют около 50 процентов. Хотя в хозяйственном отношении США тесно связаны со странами Латинской Америки и имеют большой товарооборот с Азией, на долю Японии и новых индустриальных стран Азии приходится не более 8, а на долю Мексики - менее 3 процентов американских иностранных инвестиций²⁵⁶. 

С другой стороны, обращают на себя внимание структура и направления как зарубежных инвестиций американских компаний, так и вложений в США. 74 процента американских инвестиций в начале 90-х годов направлялось в Европу (в ЕС и страны-участники Европейского соглашения о свободной торговле) и Японию. При этом 63 процента вложений в европейские страны предназначалось сервисному сектору, а 31 - промышленному производству²⁵⁷, что отражало сам характер европейской экономики. Вложения в недвижимость фактически отсутствовали. Напротив, европейские инвесторы в США предпочитали вкладывать средства в различные отрасли промышленности (49 процентов), а также банковскую и финансовую сферу (25 процентов), что отражало-специфику американской хозяйственной системы²⁵⁸. Как европейцы, так и американцы инвестировали основную часть средств в высокотехнологичные отрасли, куда направлялись более 80 процентов германских инвестиций и около 63 процентов американских. Так, например, «Ай-Би-Эм», которая использует в Японии 18 тыс. работников и имеет годовой объем продаж в 6 млрд. долл., является сегодня одним из ведущих японских экспортеров компьютерной техники²⁵⁹. Напротив, японские компании в США инвестируют в промышленное производство не более 18 процентов общих капитальных вложений, направляя 41 процент в торговлю и около 30 - на приобретение компаний, специализирующихся в области финансов и недвижимости²⁶⁰; в Европе доля японских инвестиций, направляемых в промышленность, не превосходит 16 процентов²⁶¹. Испытывающие значительный дефицит технологий и научных разработок, Япония и страны Юго-Восточной Азии фактически не вкладывают средства в приобретение высокотехнологичных компаний в США и Европе, предпочитая быстро окупающиеся и отчасти спекулятивные вложения. Поэтому трудно не согласиться с мнением Р.Райча, который не видит опасности в растущих иностранных инвестициях в США и считает, что «когда американский метод определения и решения проблем подкрепляется иностранными деньгами, это может иметь для США лишь благоприятные последствия»²⁶². 

Таким образом, американские, европейские и в несколько меньшей степени японские компании инвестируют основные средства в страны с приблизительно одинаковым уровнем развития, отличающиеся стабильной хозяйственной ситуацией. При этом инвестиции имеют в основном долгосрочный, а не спекулятивный характер. Анализ движения средств на американском фондовом рынке позволяет специалистам утверждать, что подъем 1996-1999 годов в подавляющей части объясняется внутренними инвестициями²⁶³; то же самое можно сказать и о рынках европейских стран. В целом же более 80 процентов всех прямых иностранных инвестиций направляются сегодня в развитые страны; следует предположить, что эта цифра будет возрастать, так как в течение последних лет большинство из 16 государств, являющихся основными реципиентами иностранных инвестиций, существенно упростили соответствующие статьи своего законодательства или приняли конкретные меры по поощрению внешних капиталовложений²⁶⁴. Доля развивающихся стран в общем объеме мировых капиталовложений уверенно уменьшалась с середины 70-х годов, сократившись до 17 процентов в 80-е годы по сравнению с 25 процентами в 70-е²⁶⁵. В 80-е и 90-е годы наступила еще большая поляризация: ввиду быстрого развития дешевых производств в Юго-Восточной Азии значительные инвестиционные потоки были переключены на этот регион. В результате суммарные инвестиции США, европейских стран и Японии друг в друга, а также в Сингапур, Китай, Малайзию, Индонезию, Таиланд, Гонконг и Тайвань обеспечивали 94 (!) процента общего объема прямых иностранных инвестиций в мире²⁶⁶. В середине 90-х годов наметился рост инвестиций в Восточную Европу и страны бывшего советского блока; однако последние события - крах азиатских рынков в 1997 году и финансовая несостоятельность России, падение на большинстве восточноевропейских бирж - делают перспективы роста инвестиций за пределы постиндустриального мира еще более проблематичными. 

Наконец, нам осталось рассмотреть третью группу процессов, наиболее красноречиво характеризующую влияние постиндустриальных стран на мировую экономику. Речь идет о динамике международных финансовых рынков, опосредующих мировое хозяйственное развитие и в значительной мере определяющих его направления. 

Здесь прежде всего обращает на себя внимание явное доминирование в мировых финансовых трансакциях американской валюты. В сере-
дине 90-х годов в долларах производилось около половины международных торговых операций, осуществлялось 44 процента инвестиций в различные финансовые инструменты и более 40 процентов валютообменных операций²⁶⁷. С начала 90-х годов доллар заметно укрепил свои позиции в качестве мировой резервной валюты, причем в значительной мере за счет развитых постиндустриальных стран. Только в 1995 году, когда было отмечен рекордный прирост (на 168 млрд. долл.) долларовых резервов, достигших 882 млрд. долл., более его половины было обеспечено покупкой американской валюты центральными банками Японии, Италии и Испании²⁶⁸. Доля доллара в валютных резервах постиндустриальных стран возросла с 45 процентов в 1990 году до 58 в 1997-м, тогда как доля всех европейских валют, включая ЭКЮ, составляет несколько более 30 процентов²⁶⁹. Заметим, что даже в Азии, несмотря на стремление Японии создать там «зону иены», на протяжении всех 80-х годов доля доллара в валютных резервах росла быстрее, чем доля иены (с 48,6 до 62,7 против с 13,9 до 17,1 процента)²⁷⁰. Основным направлением инвестиций приобретаемых долларов служит помещение их в ценные бумага американского казначейства. Так, на конец 1994 года иностранными инвесторами их было приобретено на сумму около 689 млрд. долл.; при этом большая часть этих активов оказалась сосредоточенной в Европе и Японии, а на долю стран, не относящихся к постиндустриальному миру, пришлось 232 млрд. долл., или всего 6,5 процента общего количества данных ценных бумаг, находившихся на тот момент в обращении. Нельзя также не отметить, что 55 процентов всех находившихся в собственности иностранцев облигаций американского казначейства принадлежали центральным банкам или иным официальным институтам²⁷¹. Популярность американских ценных бумаг резко выросла в условиях финансовой нестабильности на международных рынках: так, если в 1992-1993 годах иностранные инвесторы держали не более 20 процентов всех обязательств американского казначейства, то к концу 1997 года этот показатель вырос почти до 37 процентов²⁷². 

Основные финансовые центры сосредоточены сегодня в пределах постиндустриального мира в гораздо большей степени, чем промышленное производство или научные институты. Активное развитие валютных и фондовых рынков началось с середины 70-х годов и происходит все более ускоряющимися темпами. Дневной оборот валютообменных операций, составлявший в 70-е годы около 15 млрд. долл., достиг 60 млрд. долл. в начале 80-х и 1,3 трлн. долл. в 1995 году; в 1983 году годовой объем подобных трансакций превосходил объемы международной торговли в десять раз; к 1992 году это превышение достигло 60 раз²⁷³. В то же время международные межбанковские заимствования исчислялись суммой в 6,2 трлн. долл.; 65 процентов этих заимствований обеспечивали банки США, Швейцарии, Японии, Великобритании, Франции, Германии и Люксембурга²⁷⁴; заимствования на международных рынках в начале 90-х годов росли с годовым темпом до 34 процентов²⁷⁵. В начале 80-х годов в основных финансовых центрах мира распространились операции с разного рода производными инструментами - фьючерсными и форвардными контрактами, деривативами и так далее. Только с середины 80-х до начала 90-х годов объемы большинства подобных рынков выросли от 10 до 20 раз²⁷⁶, достигнув небывалых размеров. Как отмечает Д. Кортен, «в середине 1994 года общая стоимость контрактов по выпущенным деривативам составляла, по оценкам, примерно 12 триллионов долл. - и, как ожидалось, должна была достичь 18 триллионов к концу 1999 года. Согласно оценкам журнала The Economist, в 1993 году общая стоимость основного производительного капитала всех экономик мира равнялась примерно 20 триллионам долл.»²⁷⁷. Согласно оценкам Международного валютного фонда, уже сегодня трастовые и хедж-фонды способны в считанные дни мобилизовать для атаки на ту или иную национальную валюту до 1 трлн. долл.²⁷⁸, а оценки консультационной компании McKinsey & Со определяют объем мировых финансовых рынков на уровне более 83 трлн. долл. к 2000 году²⁷⁹. 

Несмотря на то, что многие исследователи склонны видеть в этих тенденциях опасность, обусловленную высокой степенью риска современных финансовых трансакций, проблема, на наш взгляд, может иметь и другую сторону. За счет активизации международного движения капитала развитые страны создают искусственную переоценку своего национального богатства, обеспечивая тем самым, в частности, и защиту внутреннего рынка капитала от проникновения извне. По мере того, как растет основной показатель интернационализации капитала - соотношение между ВВП и объемом международных операций с акциями и облигациями, - не достигавший в развитых странах в 1980 году и 10 процентов, (в 1992 году он составил в Японии 72,2, в США - 109,3, а во Франции - 122,2 процента)²⁸⁰, растут обороты фондовых бирж и основные фондовые индексы. Как следствие, в 1992 году «финансовые активы развитых стран, входящих в ОЭСР, составили в общей сложности 35 трлн. долл., что в два раза превысило стоимость продукции, выпускаемой этими странами… [Ожидается] что к 2000 году совокупный капитал достигнет 53 трлн. долл. в постоянных ценах, то есть в три раза превысит стоимость выпущенных в этих странах товаров»²⁸¹. 

Одной из ярких особенностей современной финансово-экономической ситуации является то, что цены активов компаний ведущих западных стран не соотносятся сколь-либо определенным образом с развитием материального сектора. Так, если в США с 1977 по 1987 год рост промышленного производства не превысил 50 процентов, то рыночная стоимость акций, котирующихся на всех американских биржах, выросла почти в пять раз²⁸², а объемы торгов на Нью-йоркской фондовой бирже и совокупный капитал оперирующих на ней финансовых компаний возросли более чем в 10 раз²⁸³; при этом коррекция, происшедшая в октябре 1987 года, составила не более 25 процентов. На протяжении следующего десятилетия экономический рост был более низким, однако прежнее достижение на фондовом рынке было повторено, и к августу 1997 года индекс Доу-Джонса вырос в 4,75 раза, увеличившись более чем в два раза только с начала 1996 года. В 1997 и 1998 годах в результате потрясений на развивающихся рынках коррекции основных индексов оказались еще более значительными, однако и они были недолговременными. К началу 1999 года показатели вернулись в рекордные ин-
тервалы, при этом индекс Dow Jones Industrial Average поднялся 11 января до 9643,32 пункта со своего минимального в 1998 году (31 августа) значения в 7539,07 пункта, тогда как NASDAQ Composite достиг отметки в 2344,41 пункта (8 октября 1998 года он был на уровне 1419,12 пункта²⁸⁴). Элементарные вычисления позволяют оценить годовые темпы роста этих индексов приблизительно в 80 и 260 процентов соответственно. Приводя к переоцененности американских и европейских компаний (а рост фондовых индексов в странах ЕС в 1996-1999 годах оказался еще более впечатляющим, чем в США), эти процессы не угрожают в существенной степени собственно хозяйственному прогрессу. Если вплоть до 1973 года в ходе кризисов нельзя было не заметить высокой корреляции между движениями на фондовом рынке и реакцией производственного сектора, то в последние годы она снижается, если не устраняется вообще. В 1986-1989 годах валовый национальный продукт США об