Центр исследований постиндустриального общества

Статья в сборнике Института Кеннана «Российская модернизация: размышляя о самобытности»

Владислав Иноземцев*

В последние годы в России большинство обсуждений важнейших социальных и экономических проблем как бы движется по кругу, а их участники постоянно акцентируют внимание на задачах и проблемах, которые как не решались, так и не решаются – причем не по причине недостаточного знания вариантов их преодоления, а в силу банальной незаинтересованности в этом значительной части общества. Специфической реакцией интеллектуалов на это положение вещей становится сугубо российская черта ведущихся дискуссий – их полная оторванность от жизни и «отступление» в сферу создания общефилософских концепций, не только не имеющих отношения к реалиям, но и бессмысленных с логической точки зрения. Масштабные генерализации стали общим местом в трудах отечественных аналитиков – несмотря на то, что наш мир становится все более фрагментированным, более сложным и менее предсказуемым. При таком подходе термины теряют свое когнитивное и описательное значение и начинают жить собственной жизнью, завораживая ту немногочисленную группу людей, которая старается понять роль России в современном и будущем мире.

В свое время А. де Сен-Симон говорил, что в истории развития человечества имеют место три эпохи прогресса знания – теологическая, метафизическая и позитивная. Метафизическая эпоха рассматривалась как этап краха прежних представлений, время беспорядка и анархии, в течение которого создаются основы научного мировоззрения. На наш взгляд, эти периоды действительно встречаются в человеческой истории, но повторяются гораздо чаще, чем считал автор. Человечество (и отдельные составляющие его народы) не раз и не два проходили через этапы доминирования религиозного/идеологизированного взгляда на мир, периоды интеллектуальной дезориентации и достигали нового систематического знания, которое по прошествии некоторого времени снова превращалось в застывшую идеологическую схему, требовавшую разрушения. Последние два периода назывались им «критическими» и «органическими» соответственно. Однако, в отличие от де Сен-Симона и его ученика, О.Конта, я полагаю, что в интеллектуальном прогрессе человечества наибольшую роль играли метафизически-критические, а не позитивно-органические, периоды. На этапах собирания фактов, не укладывавшихся в привычные теоретические схемы, люди всегда узнавали больше, чем в те моменты, когда эти факты (с незначительными, но неизбежными исключениями) складывались в очередную «единственно верную» научную картину мира, закосневавшую на долгие годы.

Сегодня, на наш взгляд, мы все находимся, если так можно выразиться, «в самом центре» такой метафизически-критической эпохи. Мало кто рискнет не не согласиться с тем, что начиная с 1989 года не было создано никаких концепций, которые могли бы претендовать на системное объяснение направления развития общества. Более того; я бы даже сказал, что последние масштабные теоретические обобщения, сделанные западными исследователями, относятся к середине и второй половине 70-х годов – периоду, на который пришелся расцвет футурологических концепций. Последние же 25-30 лет социальные и общественно-политические теории постоянно становятся все более частными и прикладными – практически везде, но только не в России. И это наводит на простую мысль: наши исследователи столь «смело» идут против общей тенденции в основном потому, что самоисключились из тщательного анализла факторв, предпочтя ему откровенные псевдонаучные спекуляции.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ТЕРМИНОЛОГИИ

Это заметно и при оценке теорий «модернизации», являющейся предметом статьи – но для прояснения позиции я сделаю ряд дополнительных замечаний.

Слово «modern», вполне привычное для английского языка, происходит от латинского «modernus» – термина, использовавшегося христианскими теологами V века для противопоставления новой исторической эпохи языческим обществам Средиземноморья (рассматривавшимся ими в качестве «anticuus»)[1]. Само это понятие, дословно переводящееся как «современный», несет на себе печать исторического релятивизма и по сути бессмысленно для социальной теории, так как не проясняет сущности ни одной из исторических эпох. Однако оно появляется в обиходе всякий раз, когда исследователи, не способные познать глубинные черты нового исторического периода, пытаются «спрятать голову» в «зыбкие пески» бессодержательных определений. Характерно, что во второй раз прилагательное «modern» было использовано в эпоху Просвещения для подчеркивания различий между формирующимся индустриальным строем и феода­льными порядками; затем появилось и существительное «modernity», с помощью которого стали обозначаться европейские общества, начиная с конца XVII­ века. В первой половине прошлого века ряд авторов (напри­мер, А.Той­нби) расширили «историческую ретроспективу» понятия до конца XV столетия[2].

Несколько позже возникло дополняющее термин «modernity» понятие «post-modernity», появление которого было спровоцировано частым использованием слова «modernity» в сфере литературы и искусства. Последнее не должно нас удивлять, так как и его предшественник, латинское «modernus» использовался в период первого европейского ренессанса XI-XII веков в основном в литературном, если не сказать даже – поэтическом – контексте[3]. В 1934 г. Федерико де Ониз впервые использовал термин «post-modernismo» для характеристики испанской и латиноамериканской поэзии начала ХХ века, стремившейся пор­вать с канонами прошлого[4], и вскоре термин получил распространение в ку­льтуроведческих и социальных исследованиях. В 1939 г. А.Тойнби обозначил как «postmodernity» этап, открытый завершением Первой мировой войны, а в 1946-м отодвинул его границы далее в XIX век, к концу франко-прусской войны. В 50-е годы К.Райт Миллс и П.Дракер применили данное понятие в своих работах, хотя и предпочли обозначить формирующееся социальное состояние как post-modern order[5]. Однако если учесть, что само модернити воспринимается как эпоха, «отрицающая саму идею общества, разрушающая ее и замещающая ее идеей постоянного социального изменения», а «история модернити представляет собой историю медленного, но непрерывного нарастания раз­ры­ва между личностью, обществом и природой»[6], практически невозможно определить, чем новая эпоха («постмодернити») отличается от предшествующей.

С начала 90-х, когда потенциал саморазвития нового общества стал очевиден, а вероятность очередных переломных моментов оказалась сведенной на нет, стал заметен отказ от применения понятия постмодернити к обозначению современной реальности. Инструментами осмысления нового состояния общества сначала стало распространение аморфной идеи «радикализованной (radicalized) модернити»[7]; потом была высказана мысль, согласно которой постмодернити не является историческим преемником модернити, а представляет со­бой ее ре-конституирование[8]; позже исследователи начали использовать термин «beyond», отмечая, что лучше говорить о состоянии, возникающем «beyond modernity», чем собственно о постмодернити[9]. Затем было отмечено, что постмодернити можно рассматривать как завершенное состояние модернити, в котором оно проявляется в цельной форме, как modernity for itself[10]. Данное направление получило свое логическое завершение в понимании того, что то социальное состояние, которое мы сегодня можем наблюдать, скорее всего является зрелой модернити (la pleine modernite), тогда как прежнее, которое в течение десятилетий именовалось модернити, следует трактовать как ограниченную модернити (la modernite limitée)[11]; вся «мудрость» постмодернистской доктрины в этом случае оказалось сведенной к весьма показательному рассуждению, согласно которому «модернизм характеризуется незавершенностью модернизации, а постмодернизм в этом отношении более современен (is more modern), чем модернизм как таковой (than modernism itself)»[12]. Перемещение увлеченности постмодернистскими идеями в Россию показывает уровень зрелости отечественной социологии; характерно, что если в анг­лийском и французском языках сложилось разделение понятий «modern» и «contemporary» и их аналогов, в условиях которого последний термин применяется для обозначения современного, а первый – существовавшего в прошлом состояния мира, то российские авторы не опускаются даже до такого разграничения, кичась сумасбродными рассуждениями о «пришествии постсовременного мира»[13].

Между тем дискуссия о модернити и постмодернити (сама по себе бессмысленная) проливает определенный свет на процесс, который уже несколько десятилетий привычно обозначается как «модернизация». Данный термин может показаться столь же бессодержательным, как и понятие «модернити», но, на наш взгляд, в нем заключен вполне понятный смысл, воспринимаемый скорее на подсознательном, чем на логическом уровне. Беглое знакомство с названиями книг, предлагаемых интересующимся «модернизацией» читателям самым крупным книжным интернет-порталом amazon.com, убеждает в том, что на 38 случаев применения этого понятия к описанию процесса развития отстающих экономик встречается в среднем один случай его использования для анализа развития стран, в тот или иной период находившихся в авангарде хозяйственного и социального прогресса[14]. Иными словами, говоря о модерниза­ции, исследователи имеют в виду организованный и скоординированный процесс, чьей задачей является развитие экономической структуры и политических институтов общества с целью повышения его хозяйственной конку­рентоспособности в частности и социальной привлекательности в целом. Несмотря на серьезные различия, которые существуют в трактовке теории и практики модернизации между западными и российскими исследователями, в большинстве работ отечественных авторов термин применяется в этом же значении. Следовательно, рассуждая о модернизации – в том числе и о модернизации российского общества и российской экономической модели – следует не предаваться умозрительной спекуляции на тему «пост-современ­ных» миров, а делать акцент на серьезном изучении политической и социальной практики наиболее развитых и успешных стран, составляющих вполне современную цивилизацию. Модернизация – это процесс, в основе которого лежит не философствование, а ученичество. Только пройдя эту стадию, общество может – да и то только в той мере, в какой оно окажется способно не забыть преподанных ему уроков – перейти от координируемых модернизаций к естественному развитию, от состояния периферийности к занятию центральных мест в цивилизационном прогрессе. При этом следует отметить, что именно историческая память, фиксирующая предпосылки, ход и итоги модернизации, играет ключевую роль в процессе перехода от модернизаций к развитию – и совершенно не очевидно, что данный критически важный рубеж может быть «взят» с первой попытки и исключительно собственными силами. В заверша­ющей трети XIX-го и первой половине ХХ веков Германия стала наиболее активно «модернизировавшейся» нацией Европы – но итогами этих модернизаций стали две мировые войны, а реальное экономическое доминирование на континенте было достигнуто в условиях частичного «растворения» политического суверенитета страны в коллективных институтах Европейского Союза.

В силу всего изложенного выше мы предпочитаем оставить дискуссию о том, где находится современная Россия «на шкале “модернити – постмодернити”» тем, кто через восемь столетий после смерти Уильяма Оккама не готов согласиться с его знаменитой максимой «рluralitas non est potenda sine necessitate», и перейдем к оценке реального модернизационного потенциала страны.

ОБЩИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ СОЦИАЛЬНЫХ МОДЕРНИЗАЦИЙ

В самом общем виде социальные модернизации порождаются нетерпимым и прогрессирующим отставанием определенного общества от большинства развитых стран или от тех из своих соседей, успешное развитие и упрочение позиций которых осознается элитами данного общества как угроза их статусу и доминирующим позициям в обществе. Подавляющее большинство модернизаций – элитарные проекты; потребность в них часто возникает «внизу», но на деле реализуются они практически исключительно через волю «верхов» – и это не должно удивлять, так как модернизационные процессы требуют мощной мобилизации, которая редко пользуется широкой поддержкой в обществе. Даже если народные массы и инициируют модернизацию (как это бывает в революционных условиях), сама онакак таковая начинается тогда, когда революционный порыв спадает, а субъект власти становится более определенным.

Но действительно ли потребность в модернизации всегда порождается внешними об­стоятельствами? Да, – считаем мы. История развития изолированных со­циальных систем практически не знает случаев ускоренного развития. Этот факт объясняется, с одной стороны, тем, что инновационное сознание человека инертно: люди обретают гораздо большую склонность к новым решениям, знакомясь с достижениями других обществ и пытаясь реагировать на новые информацию и знания. С другой стороны, ведя замкнутое существование, люди не ощущают потребности в новациях просто потому, что считают положение дел нормальным. То же самое имеет место и в случаях, когда несколько обществ, находящихся на приблизительно одинаковом уровне социально-эко­номического развития, контактируют друг с другом. Значимость внешнего фак­тора обусловлена, на наш взгляд, тем, что практически в каждом обществе по мере его развития традиционные властные институты, а также сложившиеся традиции становятся слишком громоздкими и обременительными для того, чтобы общество могло их поддерживать без риски для самого себя. На этом этапе открываются два пути: быстрого совершенствования (модернизации) и деструктурирования, или распада. Заметим: последний не есть нечто заведомо катастрофическое – он скорее становится средством отторжения ненужной обществу степени организованности. Как отмечает Дж.Тейнтер, «для населения, которое мало чего получает от поддержания определенного уровня слож­ности (complexity) социальной системы, утрата этой сложности оборачивается экономическими, а порой и административными, выгодами»[15]. Если снижение этого уровня сложности не чревато катастрофическими последствиями для большинства жителей, стагнация и упадок обществ становятся весьма вероятными. Не случайно, что самые известные примеры «поднимавшихся» и гибнувших цивилизаций приходится на доколумбову Америку, где народы практически не подвергались влиянию извне; история Китая после XIV века также по­казывает, что без взаимодействия с миром цивилизации способны угасать.

Последнее, разумеется, не значит, что перемены в обществе не могут быть инициированы изнутри – но такие перемены приводят в большинстве случаев к изменениям в системе управления, призванным расширить возможности пра­вящей элиты сохранять контроль над обществом. Как следствие, они носят в большинстве случаев консервирующий, а не развивающий общество характер. Основная же масса модернизаций, о которых сегодня принято говорить – от ускоренного развития Англии в XVI-XVII веках, ставшего реакцией на усиление Испании, реформ в России времен Петра I, призванных поставить страну вро­вень с ведущими европейскими державами и быстрой модернизации Германии в конце XIX века, предпринятой в ответ на доминирование в Европе Франции и Великобритании до событий, по­следовавших в Японии после «революции Мэйдзи», в Советской России после Великой Октябрьской социалистической революции и в странах Восточной Азии в 50-70-е годы – оказалась ответом на опасность утраты соответствующими странами значимой роли (полити­ческой и экономической) в тех или иных регионах мира. Следует отметить еще одно важное обстоятельство: модернизация всегда и всюду предполагает в первую очередь повышение эффективности в самом широком смысле этого слова – причем повышение зримое и наблюдаемое как изнутри, так и извне мо­дернизирующегося социума. Интегральным показателем успеха модерниза­ции выступает укрепление экономического и политического влияния той или иной страны в регионе или мире, повышение социальной сплоченности внутри страны и формирование механизма самоподдерживающегося прогрессивного развития. Если говорить более фигурально, задача модернизации – создать такие условия, которые не позволили бы в будущем сложиться потребности новых модернизаций. Модернизация успешна тогда, когда она открывает обществу путь для развития – органичного и немобилизационного.

Мы специально подчеркиваем это обстоятельство потому, что на протяжении второй половины ХХ века, в условиях противостояния полярных социальных систем, цели и задачи развития стран, выбравших курс на «социалистическую ориентацию», оказались подчинены обеспечению «автономности» от враждеб­ного им «свободного мира». Априори исходя из стремления Запада эксплуати­ровать развивающиеся страны посредством организации системы т.н. неэквивалентного обмена, сторонники особого пути модернизации de facto выбрали путь экономического изоляционизма и экспериментаторства. Один из авторов этого подхода Р.Пребиш писал в середине 50-х годов: «В основе моей оценки ситуации, сложившейся в странах Латинской Америки, лежит критика модели развития, опирающегося на внешние связи, модели, которая, по моему мнению, мешает полноценному развитию этих стран. Моя стратегия развития нацелена на создание новой модели, которая позволила бы устранить недостатки предшествующей модели»[16]. Предлагалось сократить зависимость от «переоцененных» товаров из развитых стран, уменьшить участие западного финансового капитала в национальных экономиках стран «Юга» и отказаться от привлечения кредитов по линии международных финансовых организаций. По мнению другого видного ученого, также принадлежавшего к этому напра­вле­нию, С.Амина, «пока слаборазвитая страна остается интегрированной в мировой рынок, она будет беспомощной… [и] возможность развития ее промышлен­ности на благо местного рынка останется равной нулю»[17]. Теоретики «особого пути» предлагали за счет более экономного и эффективного использования средств, получаемых от экспорта, модернизировать национальную промышленность и создать более современную инфраструктуру. Основными задачами объявлялись опора на внутренние ресурсы, развитие местной промышленности и снижение импорта, а также взаимная интеграция слаборазвитых стран. Практика, однако, показала, что модернизация производств собственными силами консервирует отсталось и протекционизм. В итоге за период 1960-1990 годов страны Латинской Америки и Африки, пошедшие этим путем, продемонстрировали крайне плохие результаты, а экономически открытые государства Азии стали лидерами по темпам хозяйственного роста. Как подчеркивает Дж. Бхагвати, «за три последних десятилетия Африка и Азия поменялись ролями. В 1970-е годы на первую приходились 11% мировой нищеты, а на вторую – 76%. К 1998 году в Африке оказалось 66% всех бедняков мира, доля же Азии снизилась до 15%»[18]. Самая крупная самоизолировавшаяся экономика, СССР, столкнулся с серьезными кризисными явлениями и распалась в начале 90-х.

Таким образом, мы еще раз хотим подчеркнуть самую важную черту модернизации как типа социальных перемен: в ее основе лежит программа превращения общества в современную конкурентоспособную систему, могущую с успехом соперничать с другими обществами на локальном или глобальном уро­вне. Причиной модернизации в конечном счете выступает необходимость преодоления отставания от конкурентов в сферах экономики и управления. По сути дела, программа модернизации – это программа догоняющего развития.

Характер современных экономики, политики и социальных процессов определяют иные, столь же важные черты процесса модернизации образца XXI века.

Во-первых, специфика той экономики, которая сложилась на рубеже тысячелетий в развитых странах, требует вовлечения в процесс модернизации значительной части членов общества. В отличие от конца XIX-го или первой половины ХХ века, когда успешная индустриализация могла производиться при сохраняющемся доминировании сельского населения и в условиях практически неизменного уровня образованности большинства граждан, сегодня для успешного технологического прорыва необходимы несколько условий: высокий уровень образованности даже работников среднего звена; качественная инфраструктура обмена информацией и технологиями между отраслями народного хозяйства; эффективная система внедрения научно-технических достижний в производственную сферу и серьезный внутренний спрос на высокотехнологичные товары. Важнейшим отличием современной модернизации от тех, которые были реализованы до 50-60-х годов ХХ столетия, выступает невозмож­ность реализации ее посредством политически заданной мобилизации: в современных условиях значением обладает не количество вырубленного леса или извлеченной из недр земли нефти, а соответствие производимой промыш­ленной продукции и услуг мировому уровню; не число людей, в лагерных условиях изготавливающих примитивные вооружения, а степени готовности всех граждан участвовать в развивающейся рыночной экономике. Модернизации конца XX-го и начала XX века требуют своего рода «экономизации» общества – и это следует признавать со всей очевидностью. Не случайно Ф.Закария отмечает, что «модернизация в последнее время часто воспринимается как синоним вес­тернизации, и, даже хуже того – американизации – общества»[19]. Мы согласны с тем, что такое отождествление ошибочно, но уверены – для этой распространенной ошибки есть свои основания. Современная модернизация немыслима без экономизации общества – просто потому, что все страны, кото­рые в конце ХХ столетия столкнулись с необходимостью ее проведения, долгое время отрицали неизбежность доминирования экономических отношений в народном хозяйстве, считая, что плановое регулирование и политический авторитаризм способны обеспечить необходимые рычаги для развития. Послед­нее не означает, что экономика должна восторжествовать над политикой или подчинить себе сферу культуры; мы имеем в виду лишь то, что в хозяйственной сфере естественные рыночные закономерности не должны игнорироваться, а возможности экономической самореализации граждан – ограничиваться.

Во-вторых, процесс модернизации не может не протекать параллельно с открытием экономики внешнему миру. Это определяется не столько тем, что мо­дернизационные усилия требуют притока в страну капитала и технологий, ско­лько тем, что только в открытой экономике субъекты модернизации обретают необходимые для ее осуществления ориентиры и критерии. Оценим оба этих фактора. Хорошо заметно, что «глобальная» составляющая постоянно усиливается от одной модернизации к другой; это можно видеть на примере того же Китая, если сравнить его, в частности, с СССР или Японией. В отличие от первых двух стран, в КНР в 1985-1998 гг. иностранные инвестиции в страну на ро­сли более высокими темпами, чем промышленное производство. Более 90% всех технологий импортировались и импортируются из-за рубежа. При этом государство не стремится к примитивно понимаемой эффективности: если в начале 90-х годов для увеличения объема производства на китайских госпред­приятиях на 1 доллар требовалось инвестиций на 4 доллара, то сегодня – уже на 5,4 доллара; для получения одинакового прироста промышленной продукции в Корее в 80-е годы требовалось вдвое меньше инвестиций, чем в Китае в 2000-е. Однако этой видимой неэффективности не слишком тривиальны: в от­личие, например, от России, где государство усиленно инвестирует в отрасли, которые при нынешней конъюнктуре и без него не остались бы без внимания, в Китае (как ранее в Корее и Японии) значительную часть общих капиталовложений, осуществляемых правительством, составляют инвестиции в инфраструктурные проекты, уровень которых задается мировыми стандартами (в частности, в области авиаперевозок, дорожного строительства и т.д.), а эксп­луатация ведется в условиях низкого местного спроса (так, например, срок окупаемости скоростного поезда, курсирующего с 2005 г. между Шанхаем и аэропортом, составит не менее 160 лет)[20]. Символом российской модернизации, если проводить тут прямые аналогии, является уже окупившая себя электричка до Савеловского вокзала до ст. Лобня, откуда, по мнению отечественных чиновников, счастливым пассажирам с их поклажей не в лом добраться на переполненных автобусах до аэропорта «Шереметьево». В производстве боль­шинства товаров и услуг эта открытость еще более очевидна: китайские, корейские и малазийские потребительские товары, компьютеры и оргтехника, автомобили и промышленное оборудование успешно обосновались на рынках западных стран – и неважно, что подчас они завоевали их не качеством, а ценой. В современных условиях товары не могут быть конкурентоспособными только в собственной стране. Они или конкурентоспособны на мировом рынке, или неконкурентоспособны вообще, а степени их конкурентоспособности – это и есть мера успешности модернизационных усилий того или иного общества.

В-третьих, современная модернизация имеет мало общего со специализацией. До определенного момента считалось, что в основе международной торговли лежит специализация отдельных стран на производстве определенных товаров, а отрасли специализации определяются историческими условиями или естественными преимуществами той или иной страны. На деле вся история экономического развития наиболее успешных держав начисто опровергает подобную гипотезу. На рубеже XX и XXI веков международная торговля все более зацикливается в рамках сообщества развитых стран, которые почему-то совершенно не спешат воспользоваться «преимуществами специализации». Если в 1953 г. развитые державы направляли в страны того же уровня развития 38% свое­го экспорта, в 1963 г. эта цифра составляла уже 49%, а к 1990 г. она достигла 76%[21]. В результате в 1997 г. только 5% торго­вых потоков, начинающихся или заканчивающихся на территории одного из государств-членов Организации экономического сотрудничества и развития, выходили вовне этой совокупности стран[22], а раз­витые пост­индустри­аль­ные державы импортировали из развивающихся стран товаров и услуг на сумму, не превышающую 1,9% своего суммарного ВНП[23]. В 2005 г. это положение несколько изменилось как по причине экономического подъема Китая, так и вследствие роста цен на базовые сырьевые товары: страны ЕС, США и Япония импортировали из развивающихся экономик товаров и услуг на сумму, равную 3,2% своего ВВП. Более того. Ведущие страны не только торгуют друг с другом, но и обмениваются по преимуществу товарами одних и тех же товарных групп (в современной те­ории такая торговля называется «intra-sector trade»). Cе­годня не только развитые, но и большинство «модернизирующихся» стран обмениваются одними и теми же товарами: в экспортно-импортных операциях между для ЕС и США доля intra-sector trade составляет 64-68%, в торговле Японии с КНР – около 50%[24]. При этом большинство развитых и модернизирующихся стран вполне самодостаточны в производстве основных видов промышленной продукции и продовольствия и внешняя торговля скорее оптимизирует их экономики, чем жизненно им необходима (сравнения с Россией, полагаю, тут просто излишни).

И, наконец, в-четвертых, современная модернизация требует максимального развития человеческого потенциала и предельного высвобождения творческой активности. Последнее входит в серьезное противоречие с упомянутой выше «экономизацией» общества и поэтому развитие наукоемкой и творческой составляющих модернизационного процесса является самой сложной для большинства развивающихся стран задачей. С самого начала процессов модернизации всем включившимся в нее странам была присуща технологическая зависимость – и попытки ее преодоления остаются паллиативными. До «азиатского» кризиса 1997-1998 гг. для всех новых индустриальных стран Азии (за исключе­нием только лишь Кореи, которая начала индустриализацию еще в 60-е годы) была характерна невысокая доля расходов на научные исследования и опытно-конструкторские разработки в ВВП: в Малайзии она составила лишь 0,22%, в Таиланде – 0,2 %, и даже в богатом Сингапуре не превышала 1,13% ВВП[25]. После кризиса стала заметна другая особенность: расходы на НИОКР начали стремительно расти, а эффективность их – быстро снижаться. В результате степень зависимости данных стран от импорта технологий не изменилась, а в случае Малайзии и Индонезии – даже выросла. Проблема развития человеческого потенциала имеет еще один немаловажный аспект: невозможно говорить о модернизации, если называемые таким образом процессы приводят к сокращению продолжительности жизни, демонтажу системы социального обеспечения, ликвидации гарантий образования и медицинского обслуживания. Задачей модернизации является повышение степени успешности общества и степени благосостояния его граждан, а не усиление диктата государства и закрепощение этим государством собственного народа. Это обстоятельство прослеживается на примере всех без исключения модернизиру­ющихся стран: там, где процесс модернизации приносил реальные плоды, на протяжении 20-40 лет происходил эволюционный отход от авторитарных (а то и диктаторских) методов управления в сторону если и не демократического (в западном смысле слова), то по крайней мере правового, уважающего и соблюдающего права граждан и принятые законы, государства. Там же, где (как в Латинской Америке или большинстве африканских стран) модернизация оставалась лишь красивым лозунгом, процесс имел обратную направленность. Нынешняя Россия, увы, очевидно принадлежит к этой второй группе стран.

В общем и целом модернизации конца XX-го и начала XXI веков имеют достаточно понятные и легко прослеживаемые характеристики. Они инициируются сверху, причем в странах, которые на протяжении предшествующих 50-100 лет оставались в стороне от магистральных линий мирового развития и ощущают, что их отставание имеет все шансы стать непреодолимым. Эти модернизации основываются на открытии большинству членов общества возможностей для втягивания в рыночную экономику и личного обогащения. Они предполагают опору на промышленный сектор и отказ от сырьевой или аграрной ориентации народного хозяйства. В ходе модернизаций осуществляется открытие страны внешнему миру и принимаются задаваемые им стандарты, которые становятся хозяйственными (а нередко также социальными и политическими) ориентирами. Страна становится все более конкурентоспособной на международном рынке, но при этом ее экономика превращается во все более сбалансированный и самодостаточный народнохозяйственный комплекс. Постепенно растет уровень жизни и степень образованности населения, утверждаются правовые нормы и формируются основы для разных типов народного представительства.

Все это, замечу, не означает «триумфального шествия» рыночной экономики и либеральной демократии, о которых мечтал молодой Ф.Фукуяма, выступая со статьей о «конце истории»[26]. Политические формы, в которых осуществляется модернизация, могут серьезно отличаться друг от друга – а модернизирующи­еся страны отнюдь не обязательно должны действовать как союзники, и тем более вассалы, Запада. Напротив, усиление – и экономическое, и политическое – этих новых центров влияния в конечном счете станет вызовом западному доминированию. И главный вопрос заключается в том, удастся ли этим соперникам западного мира реально оспорить его ведущие позиции или, как это случалось и прежде, они «надорвутся», чуть было не достигнув данной цели.

«МОДЕРНИЗАЦИОННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ» РОССИИ

Если с учетом отмеченных выше обстоятельств подойти к оценке модернизационного потенциала России, его следует признать крайне ограниченным.

Во-первых, на протяжении последнего десятилетия в России сложились две предпосылки, делающие мобилизационный рывок практически невозможным. С одной стороны, в 90-е годы государство неоднократно обманывало надежды населения, и после 1998 г. доверие к нему находится на крайне низком уровне. Я не имею в виду, что россияне скептически относятся к государству как фантому, но они ничего от него не ждут и на его обязательства не надеются. Как бы ни был отличен курс В.Путина от политики Б.Ельцина, между ними имеется очевидное сходство – от обесценения сбережений в 1991 и 1998 гг. до «монети­зации льгот», реформы образования и пресловутых «национальных проектов» населению дают понять: ждать нечего, выживайте сами. В такой ситуации экономическая мобилизация реальна только через заинтересовывание людей в достижении тех или иных целей – но это лежит за пределами возможностей правительства. С другой стороны, доходы граждан за последнее время выросли – причем не вследствие успешной промышленной политики, а беспричинно, из-за повышения цен на энергоносители. В результате россияне стали зарабатывать намного больше, чем они того заслуживали бы, если бы учиты­вался их реальный вклад в производство несырьевых товаров и услуг. Сочета­ние невысоких требований к работникам с весьма значительными зарплатами исключает возможность инициирования модернизационного рывка, который обычно происходил при крайне низких стартовых условиях жизни населения (средний доход на душу населения в Малайзии в начале 50-х годов составлял 300 долл., в разрушенной вой­ной Ко­рее в конце 50-х – около 100 долл., на Тайване в начале 60-х – 160 долл., в Китае в 1978 году – 280 долл., а во Вьетнаме уровень в 220 долл. был достигнут лишь к середине 80-х[27]). Потому традиционная модель экономической модернизации: закрепление страны на ры­нке конкурентоспособной промышленной продукции и последующий выход на более серьезные рубежи – в России сегодня категорически неприменима.

Во-вторых, «немобилизационная модернизация», в основе которой лежит раскрепощение творческого потенциала нации и развитие наукоемких и сложных производств, в нашей стране также не имеет шансов на успех. Собственно говоря, такая модернизация может быть названа модернизацией весьма условно (см. начало статьи), и единственным ее примером могут быть США конца 50-х – середины 70-х годов. За этот период доля школьников, поступающих в вузы, выросла с 16 до 38%; доля инженерного и управленческого персонала в индустриальной занятости – с 4 до 22%, а количество ученых и персонала научно-исследовательских учреждений – более чем в десять раз[28]. Однако этот период ознаменовался целым рядом процессов, которые вряд ли могут быть повторены в любой иной стране. Тысячи молодых людей были приняты в вузы в рамках программы льгот для ветеранов Второй мировой и Корейской войн; евреи-профессора получили возможность преподавать в престижных универ­ситетах; перед многими афроамериканцами открылись перспективы получения высшего образования – и, наконец, в 60-е годы стали очевидны финансо­вые выгоды от инвестиций в повышение своего квалификационного уровня. Особым значением обладал и тот факт, что США в этот период были местом сосредоточения значительной части мировой интеллектуальной элиты и зада­вали тон в научных исследованиях. Именно в этот период были заложены основы высокотехнологичного роста 80-х и 90-х годов. Сравнивать современную Россию с Америкой тех лет как-то не слишком прилично. 90-е и 2000-е годы углубили провинциализацию отечественной науки и обесценили высшее образование; в последнее время власть делает акцент на политически выгодное ей отупление молодого поколения, а не на повышение его образовательного уро­вня. Цели собственного интеллектуального совершенствования не только стоят намного ниже материального благосостояния, но и вообще не присутствуют в первой десятке основных жизненных целей молодых россиян. Практически полностью исчезла соуиальная группа высококвалифицированных индустриальных рабочих, которая была весьма значительной даже в советский период.

В-третьих, в ходе сначала поздней перестройки, затем ельцинских реформ и, наконец, путинской контрреформации полностью разрушилась меритократиче­ская система социального отбора, которая могла бы рекрутировать в управле­н­ческие структуры квалифицированные кадры. На первом этапе, в 1987-1991 гг., прогрессивная интеллигенция ассоциировала себя с «перестроечными сила­ми» и была «списана в архив» после распада Советского Союза. В 90-е годы в управлении страной доминировали олигархические группы и коррумпированная бюрократия. При В.Путине на смену им пришли бывшие неудачники из чи­сла представителей силовых структур, с успехом подчинившие себе рычаги государственной власти, «командные высоты» в экономике и менее всего заинтересованные в привлечении во властные структуры компетентных специа­листов, способных составить им конкуренцию. В результате сегодня Россией правят «элита», степень образованности которой и адекватность представле­ний которой о внешнем мире является, пожалуй, самой низкой со времен вос­шествия на престол Петра I. Заинтересованная в сохранении своих домини­рующих позиций и постоянном извлечении материальных выгод из близости к государственным и окологосударственным финансовым потокам, эта группа не готова допустить к управлению и государственными институтами, и крупными бизнес-структурами более компетентных и открытых миру специалистов.

В-четвертых, «логика» политического процесса в России направляет страну по пути скорее отторжения внешнего мира, нежели принятия его достижений и ответов на его реальные вызовы. За двадцать лет страна деиндустриализировалась, распалась на несколько государств, начались процессы депопуляции, уровень жизни большинства граждан существенно снизился. Естественно, в таких условиях сравнения с внешним миром выглядят скорее болезненно, чем воодушевляюще. США сейчас являются de facto единственной сверхдержавой, победившей СССР в «холодной войне». Европа дает пример успешного интеграционного проекта, на фоне которого СНГ вызывает в лучшем случае лишь горькую ухмылку. А Китай, чей ВВП в 1986 г. был в 2 раза меньше со­вет­ского, сегодня превосходит Россию по этому показателю более чем в 4 раза. В такой ситуации начать «модернизироваться» по западному образцу – значит признать собственную несостоятельность. Неудивительно, что президент В.Пу­тин, который в 2000-2001 гг. пытался восстановить связи России с бывшими советскими сателлитами, к началу своего «третьего срока» приходит с тем же багажом, последовательно разочаровавшись в сотрудничестве сначала с США, затем с объединенной Европой, а сегодня постепенно переосмысливая даже отношения с Китаем. Россия уверенно доказывает свою неспособность играть роль ученика, а порой и младшего партнера – роль, которая всегда была уделом модернизировавшихся стран и определена самой логикой модернизации. Поэтому несложно предположить: в ближайшие пять-десять лет Россия станет еще более закрытой и «суверенной» страной, а законы развития цивилизован­ного мира не будут иметь над ней власти. Стратегия развития страны в послед­ние годы отрицает все модернизационные парадигмы: экспорт высокотехнологичной продукции гражданского назначения вообще исчерпался, а импорт ее растет на 50-60% в год. Фантастические проекты «преобразования» страны не воспринимаются всерьез даже теми, кто их озвучивает. По числу производимых в стране автомобилей мы уступаем Чехии и Словакии, а перевозки грузов по «транссибирскому транспортному коридору» снижаются четвертый год под­ряд. Около 60% товарооборота между «великими соседями» – Россией и Китаем – осуществляется через перевалку грузов в европейских портах. И даже 67% прироста добычи газа в 2005-2007 гг. было обеспечено введением в эксплуатацию проекта «Сахалин-1», реализованного западными инвесторами. И чем более очевидным будет становиться неспособность страны «вписаться» в глобальные процессы, тем более консервативным и ретроградным будет политический курс, проводимый ее насквозь лживой авторитарной элитой, давно уже обеспечившей себя «запасными аэродромами» в европейских столицах.

И, наконец, в-пятых, в современной России на самых разных социальных уров­нях доминирует общее стремление к минимизации затрачиваемых усилий – и общая надежда на максимально возможные результаты. В условиях наличия гигантских ресурсов минерального сырья и высоких цен на него рассчитывать на «модернизационный момент» бессмысленно. Характерно, что современный «бум» в сфере добычи углеводородов, хотя и обеспечивает экономическое раз­витие страны (на нефть, газ, продукты их переработки и электроэнергию приходится 67% российского экспорта, а доходы, прямо связанные с про­извод­ством и экспортом энергоносителей, обеспечивают 56% поступлений в бюджет), бумом по своей сути не является. Даже после нескольких лет активного восстановительного роста в России добывается меньше нефти и газа, чем в 1990 г., а объемы добычи энергоносителей растут в последнее время на 1-2% в год. Зато среди тридцати крупнейших по капитализации отечественных компа­ний 14 представляют энергетический сектор, а их общая оценка достигает 76% сово­купной стоимости российских top-30. За «динамичным прогрессом» на деле скрывается то, что на Западе принято называть «ростом без развития». И снова приходится повторить: в подобных условиях бессмысленно надеяться на развитие высокотехнологиных отраслей экономики, несмотря на все заверения властей. Можно ли поверить в обещания министра связи и информати­зации о том, что к 2009 г. на школьных компьютерах будет стоять российский software, если за шесть лет программа «Электронная Россия», не предполагав­шая ни одной серьезной технологической новации, практически полностью провалена? Можно ли принимать всерьез рассуждения об обновлении в авиа­строении, если за последние 15 лет построено меньше гражданских воздушных судов, чем за один только 1989-й год? И о каком ренессансе автомобилестроения следует говорить, если «отечественные» машины оборудуются все большим числом импортных узлов, поставки которых с отечественных предприятий остались в прошлом? Индустриальные модернизации случаются то-ль­ко там, где развитие промышленности является единственным серьезным шансом вывести страну из состояния отсталости. Ни одна из стран, в которых в изобилии имелись природные ресурсы, не стала в ХХ веке промышленно раз­­витым государством (что, однако, не отрицает того, что некоторые из таких стран – например, Объединенные Арабские Эмираты – сумели с помощью западных компаний построить современные экономики, не слишком зависимые от сырьевого экспорта). В то же время нужно иметь в виду, что, в отличие от индустриальных «тигров» Юго-Восточной Азии, доля ресурсных экономик в глобальном валовом продукте устойчиво снижается: если в 1982 г. совокупный ВВП Саудовс­кой Аравии, Ирана, Ку­вейта, Венесуэлы и Нигерии составлял 294 млрд.долл., тогда как Соединен­ных Шта­тов – чуть более 3,25 трлн.долл., то в 2004-м соотношение достигло 570 млрд. долл. к 11,6 трлн.долл., т.е. снизилось с 1:11 до 1:20 (в последние три года оно несколько откорректировалось, но причина тому – не в изменении динамики развития этих стран, а в росте цен на нефть). Страны этой группы – также не в пример азиатским «тиграм» – все более зависят от импорта технологичных товаров из-за рубежа: если в 1974 г. его стоимость равнялась 38% поступлений от продажи природных ресурсов, то в 1979-м – уже 74%, а в 2005-м – 92%. И, наконец, насе­ление большинства данных стран практически разучилось работать: не случайно сегодня 58% жителей Кувейта – это гастарбайтеры, а в Объединенных Арабских Эмиратах доля миг­ран­тов в населении достигает 74%[29]! Любой россиянин без труда заметит, что его страна стремительно развивается именно по этой модели.

* * * * *

Сегодня Россия находится в крайне сложной ситуации, о которой не устают говорить политики и эксперты. Подчеркиваются последствия «деструктивного десятилетия» 90-х; утрата значительной части промышленного и интеллекту­ального капитала; гигантский отток финансовых средств за рубеж; старение инфраструктуры; ослабление обороноспособности, и, разумеется, враждебное окружение, стремящееся торпедировать все и всякие конструктивные планы властей. Все эти обстоятельства, однако, не только не являются препятстви­ями для осуществления модернизационной программы – они, напротив, всегда и всюду выступали необходимым условием для ее начала. Никогда благополучная и успешная страна не предпринимала экономической мобилизации ради придания своему развитию какого-либо искусственного «ускорения». И поэтому все неурядицы последнего времени не рассматриваются нами как серьезные препятствия на пути модернизации всего российского общества.

Препятствия к модернизации России лежат сегодня скорее в политической и даже ментальной сферах. Столетие беспримерной идеологизации всех сторон жизни общества, наслоенное на глубоко укоренившиеся в массовом сознании стереотипы и фобии, сформировало в россиянах уверенность в собственных исключительности и правоте – уверенность, иррациональную по своей природе. Неудачи и поражения, отставание в экономике и пренебрежение к судьбам собственных граждан – все это должно было бы оставить гораздо более глубокий след в сознании нации, если бы не трактовалось как проявление некой особой миссии или особенной «природы» российской «цивилизации». Главной чертой истории России XX века стала ее мифологизация, тогда как основной характеристикой сознания западных граждан – его прогрессирующая демис­тификация. Если нашей стране и не хватает чего-то для успешной модерниза­ции и стабильного прогрессивного развития, то это рационализма, способности объективно и непредвзято оценивать складывающуюся в мире ситуацию; собственные возможности и потенциал других стран; мотивы как российских, так и зарубежных политиков. Но именно этого нам, похоже, не удастся достичь. Мы реагируем не на факты, а на пустопорожнюю болтовню, прислушиваемся не к мыслям, а к тем, кто из озвучивает. Мы считаем серьезным текстами книжонки типа кокошинского «Реального су­веренитета», где автор утверждает, что «значите­льная часть американской по­ли­тической элиты на про­тяжении всего периода после ликвидации отношений холодной войны, распада Орга­низации Варшавского дого­вора и Советского Союза демонстрирует стремление ослабить позиции России в ми­ровой политике по целому ря­ду параметров» на том только основании, что 30% россиян (!), по данным ВЦИОМ, кажется, что дело обстоит именно так, а 51% убежден, что «“помощь” США в развитии демократии в России нанесла вред нашему государству»[30]. Мы возводим в разряд breaking news сообщения с авиакосмического салона в подмосковном Жуковском (на котором российские компании не продемонстрировали ни одного нового экземпляра авиационной техники) о том, что А.Федоров, руководитель Объединенной авиа­строитель­ной корпорации, уверен: к 2020 г. его компания будет контролировать 10% мирового авиарынка, и о том, что И.Шевчук, глава входящей в этот же холдинг компании «Туполев», не сомневается: одна только его фирма уже к 2015 г. будет производить 10% авиатехники в мире. Мы умиляемся бредовому рассуждению патриарха, пытающегося убедить членов Парламентской ассамблеи Совета Европы в том, что европейское Просве­щение вышло из христианской культуры (а не стало реакцией на засилье цер­ковничьей тупости). Примеры можно продолжать бесконечно. Удивляет то, что, похоже, масштабы самообмана и мифотворчества растут и в периоды нарастания и углубления наших проблем, и в моменты «временных передышек», подобных ныне переживаемой нашим обществом. И это не повод для оптимизма. России вряд ли удастся стать нормальной страной, а предсказывать, в каких именно формах проявится ее ненормальность – неблагодарное занятие. Ведь, перефразируя Л.Толстого, можно сказать, что все нормальные страны похожи друг на друга, а все ненормальные ненормальны каждая по-своему.