Центр исследований постиндустриального общества

Глава 4

Особенности ислама

Как всегда: роскошные декорации, но все та же печальная история. Высокопоставленный американский дипломат входит в один из великолепных президентских дворцов в каирском пригороде Гелиополисе, откуда президент Хосни Мубарак правит Египтом. Он проходит сквозь мраморные холлы по комнатам, заставленным позолоченной мебелью – неудачной имитацией французского имперского стиля, саркастически называемой «Луи-Фарук» (по имени последнего короля Египта). Преодолев ряды охранников, он попадает в гостиную, где его с крайней учтивостью принимает египетский президент. Они любезно беседуют вдвоем об отношениях между США и Египтом, региональных делах, состоянии мирного процесса между Израилем и палестинцами. Затем американец осторожно поднимает вопрос о правах человека и высказывает предположение, что правительство Египта могло бы смягчить свое отношение к политическим оппонентам, предоставить большую свободу прессе и положить конец арестам представителей интеллигенции. Мубарак напрягается и раздраженно отвечает: «Если бы я сделал то, о чем вы говорите, Египет оказался бы в руках исламских фундаменталистов. Вы хотите этого?» Беседа возвращается к последнему витку мирного процесса. За прошедшие годы у американцев с арабами состоялось немало обсуждений подобного рода. Когда президент Клинтон убеждал палестинского лидера Ясира Арафата согласиться на кемп-дэвидский мирный план, условия которого обсуждались в июле 2001 года, Арафат, как следует из сообщений, ответил ему такими примерно словами: «Если я поступлю согласно вашим желаниям, завтра же придет к власти “Хамас”». Самый умелый оратор, выступающий от имени монархии в Саудовской Аравии, принц Бандар бен Султан часто напоминает официальным лицам США, что если те станут слишком сильно давить на его правительство, вероятной альтернативой существующему режиму станет не демократия по Джефферсону, а теократия в духе «Талибана». Хуже всего то, что они почти наверняка правы. Правители на арабском Ближнем Востоке деспотичны, коррумпированы и жестоки. Тем не менее, они более либеральны, терпимы и склонны к плюрализму, чем те, кто может прийти им на смену. Во многих арабских странах выборы привели бы к власти политиков, придерживающихся взглядов, в большей мере приемлемых для Усамы бен Ладена, нежели для либерального монарха Иордании короля Абдаллы. В прошлом году эмир Кувейта, при поощрении со стороны США, предложил дать право голоса женщинам. Но демократически избранный парламент Кувейта, в котором полно исламистских фундаменталистов, напрочь отверг эту инициативу. В Саудовской Аравии наследный принц Абдалла пытался сделать нечто гораздо менее радикальное, предложив, чтобы женщинам разрешили водить автомобиль. (В настоящее время это запрещено, в результате чего в страну приходится приглашать в качестве шоферов полмиллиона иностранцев из таких стран, как Индия и Филиппины.) Тем не менее, религиозные консерваторы организовали массовое противодействие и вынудили принца отказаться от своей затеи. Сходные тенденции наблюдаются и в остальном арабском мире. В Омане, Катаре, Бахрейне, Иордании и Марокко практически по каждому политическому вопросу монархи занимают более либеральную позицию, нежели общество, которым они правят. Даже на палестинских территориях, где самой популярной политической силой уже давно являются светские националисты, такие как Арафат и Организация освобождения Палестины, военизированные и религиозные группы типа «Хамас» и «Исламский джихад» набирают силу, особен но среди молодежи. Прибегая к демократическому лексикону, многие исламистские партии горят ненавистью к демократии, которую считают западной формой политического управления. Они с удовольствием придут к власти с помощью выборов, чтобы затем установить свой собственный теократический режим. Принцип «один человек – один голос» будет реализован – но только один раз. Возьмем, например, совершенно противоположную реакцию государства и общества на видеозапись, где был показан торжествующий бен Ладен. Ее в ноябре 2001 года обнаружили американские военные в тайнике «Аль-Каиды» в Кабуле. На пленке бен Ладен демонстрирует знание всех подробностей террористических актов 11 сентября и выражает восторг по поводу вызванной ими гибели людей. Большинство правительств стран региона поспешило отметить, что запись выглядит подлинной и подтверждает вину бен Ладена. Принц Бандар выступил со следующим заявлением: «Запись показывает жестокий и бесчеловечный облик кровавого преступника, для которого неприкосновенность человеческой жизни и принципы собственной религии – пустой звук». В противоположность этому, видное духовное лицо Саудовской Аравии шейх Мухаммед Салех сказал: «Я думаю, что запись сфабрикована». Глава Фронта исламского действия (исламистской партии в Иордании) Абдул Латиф Арабиат спросил: «Неужели американцы действительно полагают, будто мир настолько глуп, чтобы поверить, что эта запись что-то доказывает?» В большинстве обществ инакомыслящие побуждают всю страну задуматься о своих ошибках. Однако на Ближнем Востоке те, кто выступает за демократию, сами ищут забвения в фантазиях, отрицании очевидного и самообмане. Регион заморочен теориями заговора, подобными тем, в которых утверждается, что за нападениями на Всемирный торговый центр фактически стояла израильская разведывательная служба «Моссад». В ходе опроса, проведенного «Си-Эн-Эн» в девяти мусульманских странах в феврале 2002 года, 61 процент опрошенных заявили, что не верят, будто ответственность за террористические акты 11 сентября 2001 года несут арабы. Первая независимая спутниковая телевизионная станция данного региона «Аль-Джазира» имеет огромную аудиторию во всем арабском мире. Она отличается широтой взглядов и современными подходами, многие из ее ведущих работников – женщины. Станция сообщает те новости, которые официальные средства массовой информации обычно подвергают цензуре. Вместе с тем, ее радиоволны заполнены грубыми призывами к арабскому национализму, антиамериканизму, антисемитизму и религиозному фундаментализму. Сегодня арабский мир оказался зажат между авторитарными государствами и нелиберальными обществами. Ни то, ни другое не является подходящей почвой для либеральной демократии. Взаимодействие этих двух сил имеет опасную динамику: сформировался политический климат, полный религиозного экстремизма и насилия. По мере того, как государство во все больших масштабах прибегает к репрессиям, оппозиция активизируется, что подталкивает государство к эскалации насилия. Таким образом, складывается картина, противоположная историческому процессу в западном мире, где либерализм ведет к демократии, а демократия питает либерализм. «Арабский путь» породил диктатуру, взрастившую терроризм. Причем терроризм – лишь самое очевидное проявление негармоничных отношений между государством и обществом. Налицо также экономический паралич, общественный застой и интеллектуальное банкротство. Сегодня Ближний Восток резко контрастирует со всем остальным миром, где в последние два десятилетия свобода и демократия завоевывали все новые позиции. Согласно обследованию, проведенному международной общественной организацией «Фридом хаус» в 2002 году, в настоящее время «свободными» или «отчасти свободными» являются 75 процентов стран мира. На Ближнем Востоке только 28 процентов стран можно охарактеризовать подобным образом. Более того, за последние 20 лет этот показатель снизился. Для сравнения: ныне более 60 процентов африканских стран классифицируются как свободные или отчасти свободные. После 11 сентября 2001 года политический разлад в арабском мире внезапно постучался в двери Запада. Вопрос, почему это произошло, так или иначе крутится в голове у всех, а  многие задумываются об этом всерьез. Почему данный регион стал для всего мира притчей во языцех? Из-за чего он превратился в «крупного уклониста», отстающего от всеобщего марша по пути к современному обществу?

Исламский мир

У бен Ладена есть свой ответ на такие вопросы. Для него проблема арабских режимов состоит в том, что они недостаточно исламские. Как он говорит своим последователям, только вернувшись к исламским истокам, мусульмане обретут справедливость. Для бен Ладена демократия – это выдумка Запада. Делая упор на свободе и терпимости, она якобы порождает социальный распад и распущенность. Бен Ладен и ему подобные добиваются свержения нынешних режимов в арабском мире – а возможно, и во всем мусульманском мире – и их замены политической организацией, основанной на жестких мусульманских принципах, подчиненной исламскому праву (шариату) и воспринятой у раннего халифата (исламское царство Аравия, существовавшее в VII веке). Более свежим образцом стал режим талибов в Афганистане. На Западе встречаются те, кто согласен с бен Ладеном в том, что причина всех бед на Ближнем Востоке – ислам. Такие проповедники, как Пэт Робертсон и Джерри Фолуэлл, а также писатели, в том числе Пол Джонсон и Уильям Линд, пытались доказать, что ислам является религией подавления и отсталости. Более серьезные ученые – с куда большей проницательностью – утверждали, что проблема сложнее: фундаменталисты считают ислам лекалом всей жизни, включая политику. Между тем классический ислам, получивший развитие в VII–XIII веках, не признает большинства идей, которые мы сегодня ассоциируем с демократией. Видный исследователь политических проблем арабских стран Эли Кедури писал: «Идеи представительной власти, выборов, всеобщего избирательного права, а также политических институтов, чья деятельность направляется законами, принятыми парламентской ассамблеей, мысли о том, что такие законы должна охранять и поддерживать независимая судебная власть, а также что государство должно быть светским,.. – все они глубоко чужды мусульманской политической традиции»1. Никто не станет спорить с тем, что кораническая модель правления авторитарна. Священная книга мусульман полна ссылок на справедливого государя, благочестивого правителя, мудрого властителя. Правда, авторитарные тенденции присутствуют и в Библии. Едва ли можно назвать демократами царей из Ветхого Завета. В конце концов, библейский Соломон, считавшийся наимудрейшим из людей, был абсолютным монархом. В Библии есть также места, в которых оправдываются рабовладение и подчиненное положение женщин в обществе. Правда состоит в том, что отыскивать в Коране нити к разгадке подлинной природы ислама практически бесполезно. Это громадная книга, полная стихов и противоречий; в этом она очень похожа на Библию и Тору. Как и большинство религиозных текстов, все три книги восхваляют правителей. Что касается сочетания духовной и мирской власти, то католические папы веками объединяли в своем лице религиозный авторитет и такую политическую власть, какой никогда не обладал ни один мусульманский правитель. Иудаизм в гораздо меньшей степени связан с политической властью, поскольку до основания государства Израиль в современном мире евреи повсюду составляли меньшинство. И все же слово «теократия» было придумано Иосифом Флавием для описания политических взглядов древних иудеев2. Основополагающие религиозные тексты всех верований по большей части писались в иную эпоху, когда было много монархов, феодализма, войны и опасностей. Эти тексты несут на себе отметины своего времени. Тем не менее, западные ученые XIX – начала XX веков часто пытались доказать, что ислам поощряет авторитаризм. Вероятно, такое их утверждение возникло под влиянием их отношения к Оттоманской империи. Она объединяла несколько сотен миллионов мусульман, которые покорно трудились под властью султана, находившегося в далеком Константинополе, и воспевали ему хвалу перед пятничной молитвой. Однако в то время и большая часть остального мира вполне соответствовала подобной картине почтительного отношения к политической власти. В России царь считался почти богом. В Японии император богом был. В целом, азиатские империи всегда отличались большим деспотизмом, нежели западные. Но исламское правление было не в большей мере самодержавным, чем его китайская, японская или русская версии. Действительно, если и стоит отметить какую-то свойственную только исламу черту, так это не его приверженность деспотии, а как раз обратное: в исламе есть антиавторитарная составляющая, заметная сегодня в каждой мусульманской стране. Можно предположить, что ее истоком служат несколько хадисов (высказываний пророка Мухаммеда), в которых подчинение правителю является обязательным для мусульманина лишь в той мере, в какой приказания правителя отвечают законам Всевышнего*. Если требования властелина идут вразрез с верой, обязательство подчиняться ему перестает действовать. («Если он приказывает совершить грешный поступок, мусульманину не следует ни слушать [своего господина], ни подчиняться его приказам»3.) Конечно, религии неопределенны. Это значит, что им легко следовать – можно толковать их предписания, как ни пожелаешь. Но это также значит, что нетрудно и ошибиться. Всегда найдется какое-то предписание, которое вы нарушаете. Однако в исламе нет религиозного истеблишмента – пап или епископов, которые могут объявить декретом, какова правильная интерпретация. Поэтому решение противостоять государству на том основании, что оно недостаточно исламское, может принадлежать любому, кто пожелает с ним выступить. В этом ислам сходен с протестантизмом. Подобно тому, как всякий протестант с минимальной подготовкой, типа Джерри Фолуэлла или Пэта Робертсона, может объявить себя религиозным лидером, так и всякий мусульманин способен высказывать свое мнение по вопросам веры. В контексте религии, где нет официального духовенства, у бен Ладена столько же прав на то, чтобы выступить с Особенности ислама * Хадисы зачастую оказываются важнее Корана, поскольку они говорят мусульманам, как выполнять его сформулированные нередко в общих выражениях предписания . Например, Коран требует, чтобы мусульмане молились, но в нем не говорится, как это должно делать. Последнее можно найти в хадисах. (Правда, существует множество хадисов, причем подлинность многих из них сомнительна, и порой они вступают в противоречие друг с другом.)  фетвой, сколько и у пакистанца, который водит такси в НьюЙорке. Иными словами, проблему составляет отсутствие в исламе религиозного авторитета, а не его доминирование. Рассмотрим источник нынешнего хаоса в арабских странах. В Египте, Саудовской Аравии, Алжире и прочих странах исламистские* группировки устраивают кровопролитные кампании против правительств, обвиняя их в предательстве ислама. Бен Ладен и его заместитель египтянин Айман Завахири, будучи оба людьми мирскими, начали политическое восхождение с борьбы против своих правительств из-за политики, которую они считали антиисламской (для Завахири то было заключение президентом Египта Анваром Садатом в 1978 году мирного договора с Израилем; а для бен Ладена – решение короля Фахда в 1991 году допустить американские войска на территорию Саудовской Аравии). Объявив в 1996 году джихад, бен Ладен провозгласил, что правительство Саудовской Аравии покинуло лоно ислама, а потому против него допустимо поднять оружие: «Этот режим предал умму [общину верующих] и присоединился к куфру [неверующим], содействуя и помогая им в борьбе против мусульман». Бен Ладен призвал к восстанию против правителей, и многие отозвались на его призыв. Вот почему на Ближнем Востоке лидеры хотят заставить мусульман быть более покорными власти. Существует также вопрос времени: если проблема коренится в исламе, то почему конфликт разворачивается только сейчас? Почему исламистский фундаментализм пришел в движение только после революции 1979 года в Иране? Ислам и Запад сосуществовали 14 столетий. Между ними случались периоды войн, но периоды мира были гораздо продолжительнее. Многие специалисты подчеркивали, что вплоть до 1940-х годов меньшинства, в частности евреи, меньше подвергались гонениям при мусульманском правлении, нежели при любой другой господствующей религии. Поэтому для многих меньшинств Ближний Восток веками оставался родиной. Часто Слово «исламисты» обозначает людей, подобных бен Ладену и стремящихся применять ислам как политическую идеологию, учредив мусульманское государство, жестко следующее исламским законам. Я использую данный термин как взаимозаменяемый с чаще применяемым термином «исламские фундаменталисты», хотя многие ученые отдают предпочтение первому из них. отмечают, что после создания Израиля в 1948 году около миллиона евреев покинуло арабские страны или было выдворено из них. При этом никто не спрашивает, отчего вообще в арабских странах проживало так много евреев? Беда с громоподобными декларациями по поводу «природы ислама» состоит в том, что ислам, как и всякая религия, определяется не тем, что говорится о нем в книгах, а тем, каким делают его люди. Не стоит придавать чрезмерное значение шумным проповедям фундаменталистов, составляющих меньшинство. Повседневная жизнь большинства мусульман не подтверждает представлений о том, что эта вера по своей сути является антизападной и враждебной современным веяниям. Самая многонаселенная мусульманская страна в мире, Индонезия, имеет светское правительство со времен обретения независимости в 1949 году, а религиозная оппозиция там остается незначительной (хотя ныне численность ее растет). Что касается совместимости ислама с капитализмом, то до недавнего времени Индонезия была для Всемирного банка образцовой страной «третьего мира», где экономика была либерализована и в течение почти трех десятилетий росла темпами порядка 7 процентов ежегодно. Сейчас она восприняла демократию (которая пока остается хрупким экспериментом) и избрала на пост президента женщину. После Индонезии тремя странами с самым многочисленным мусульманским населением в мире являются Пакистан, Бангладеш и Индия (в Индии мусульман насчитывается более 120 миллионов.) Все эти страны не только имеют большой опыт демократии, но и избирали на пост премьер-министра женщин, причем это происходило значительно раньше, нежели во многих странах Запада. Таким образом, хотя некоторые аспекты ислама несовместимы с правами женщин, повседневная реальность иногда весьма отличается от стереотипа. Причем Южная Азия не составляет аномалии в отношении положения женщин в исламе. В Афганистане, прежде чем он на 20 лет погрузился в хаос и тиранию, 40 процентов всех врачей были женщинами, а Кабул был для женщин одним из самых свободных городов всей Азии. Пусть бен Ладен воспринял талибскую версию ислама, но большинство жителей Афганистана этого не сделали, что подтверждается внешним видом мужчин в Кабуле и Мазари-Шарифе после свержения власти «Талибана»: они выстраиваются в очередь, чтобы посмотреть фильмы, послушать музыку, потанцевать, побриться и запустить воздушного змея. Кроме того, есть Турция. У нее пятое по численности мусульманское население в мире. Там небезгрешная, но реально функционирующая либеральная демократия. Страна является членом НАТО и, возможно, вскоре войдет в Европейский Союз. Добавим сюда такие неопытные демократии, как Нигерия и Мали, и мы получим более взвешенное представление о мире ислама. Картина отнюдь не самая благостная. Большинство мусульманских стран относятся к «третьему миру», и для них характерны проблемы нищеты, коррупции и дурного управления. Тем не менее, между исламом и подавлением свободы нет прямой взаимосвязи. Как было отмечено организацией «Фридом хаус», «сегодня большинство мусульман мира живет в демократических странах, где проводятся выборы». Если и существует некая глубинная несовместимость между исламом и демократией, то 800 миллионов мусульман ее, как мы видим, не замечают. Реальная проблема относится не к мусульманскому миру, а к Ближнему Востоку. Попадая в этот регион, вы в зловещем свете воспринимаете все те несовершенства, которые сегодня всплывают в воображении людей, когда они думают об исламе. В Иране*, Египте, Сирии, Ираке, на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, а также в государствах Персидского залива диктатуры предстают во всей красе, а либеральная демократия кажется недостижимой. Исламский фундаментализм выглядит там весьма привлекательным, говорят ли о нем в подстрекательском ключе за закрытыми дверями или провозглашают во время пламенных проповедей в мечетях. Это земля вдохновенных мулл, террористов-самоубийц и тех, кто сжигает В настоящей главе я нередко рассматриваю Иран и арабские страны вместе. Если быть точным, то Иран к арабским странам не относится. Иранцы говорят на фарси, а не на арабском языке. Однако исламская революция 1979 года в Иране дала мощный толчок более широкому фундаменталистскому движению и на сей день притупила остроту длившегося целую эпоху раскола между двумя крупнейшими группами ислама: суннитами (в большинстве своем арабами) и шиитами (в большинстве своем иранцами). флаги. Американцы воевали в Афганистане, но ни один афганец не был связан с какой-либо террористической акцией против США. Афганистан был военным лагерем, с территории которого войну с Америкой вела армия арабов. Арабский мир является сердцевиной исламского мира. Но это лишь его часть, к тому же незначительная по численности. Из 1,2 миллиарда мусульман только 260 миллионов живут в арабских странах. Люди на Западе часто используют слова «исламский», «ближневосточный» и «арабский» как взаимозаменяемые. Между тем они означают не одно и то же.

Арабский склад ума

Не свалил ли я здесь ответственность на кого-то без достаточного на то основания? Продемонстрировав, что на деле ислам менее враждебен к демократии и либерализму, чем это утверждают многие, не перешел ли я просто к еще одной культурной теории, на сей раз по поводу арабов? Кстати, такие аргументы давно приводят на Западе, начиная с чиновников британской колониальной администрации, правивших Аравией в XIX – начале XX века. Типичный вердикт вынес британский командующий Арабского легиона в Иордании в период с 1939 по 1956 год Джон Бэгот Глабб: Мы дали им самоуправление, которое им совершенно не подходит. Для них естественно движение к диктатуре. Демократические институты тут же превращаются в механизмы для интриг; в итоге после каждого переворота у руля оказывается все та же группа лиц, хотя и в измененном обличье, – до тех пор, пока от них не избавятся, прикончив их. Даже Т.Е. Лоуренс – британский офицер-авантюрист, друг арабов, увековеченный в фильме Дэвида Лина «Лоуренс Аравийский», – рисует портрет романтически настроенного народа, легко подчиняющегося любому демагогу, который встретится ему на пути: Арабов можно легко склонить к какой-то мысли, как если бы вы дергали их за ниточки; ничем не ограниченная податливость их ума делает их послушными слугами… Их ум странен и темен, полон депрессии и экзальтации, ему не хватает порядка, в нем больше пыла и предрасположенности к вере, чем у кого-либо еще в мире5. Менее сентиментален, хотя столь же убийственен в оценке способности арабов самим решать свои проблемы, анализ Ивлина Бэринга, позднее лорда Кроумера, который единолично управлял Египтом в интересах Британской короны с 1883 по 1907 год. В своей подробной истории современного Египта он противопоставляет «восточный» и «западный» склад ума: Недостаток аккуратности, легко вырождающийся в лживость, фактически является главной характерной чертой восточного ума… Уму человека Востока, как и его живописным улицам, чрезвычайно недостает симметрии. Его логику следует назвать весьма неаккуратной6. Сегодня от подобных характеристик «ориентального» веет чем-то недопустимым, они напоминают нам о тех днях, когда идеи, подобные френологии, сходили за научные. (А если «восточные люди» должны включать китайцев и индийцев – как это было в те времена – то чем же объяснить тогда их поразительные успехи в естественных науках, математике и в других подобного рода проявлениях рациональности?) Однако ситуация качнулась из одной крайности в другую. Тем, кто прибегал к культурным стереотипам подобного рода (то есть «ориенталистам»), пришло на смену новое поколение политически корректных ученых, которые не посмеют спросить, почему арабские страны увязли в социальной и политической среде, столь отличной от всего, с чем имеет дело остальной мир. В их мире отсутствует также хотя бы малая доля самокритики. Большинство же арабских писателей больше озабочено тем, чтобы защитить национальную честь от заявлений уже умерших «ориенталистов», нежели тем, чтобы попытаться уразуметь затруднительное положение, в котором находится арабский мир. Реальность отрицать невозможно. Из 22 членов Лиги арабских государств ни одно государство не стало демократией,  где проводились бы выборы, в то время как таковыми являются 63 процента всех стран мира. И хотя у некоторых стран – Иордании, Марокко – в некотором смысле имеются либеральные авторитарные режимы, у большинства нет и этого. Недавняя история региона весьма уныла. Последние пять десятилетий отягощены примерами, когда арабские толпы приветствовали одного диктатора за другим как своих спасителей. Гамаль Абдель Насер в Египте, Муаммар Каддафи в Ливии и Саддам Хусейн в Ираке – все они были объектами идущего от сердца обожания со стороны арабских масс. Немногие местные ученые, рискующие вступить на поле культуры, подчеркивают, что социальная структура в арабских странах глубоко авторитарна. Например, Бахгат Корани, по происхождению египтянин, пишет, что «арабский политический дискурс засорен описаниями просвещенного диктатора, героического и исключительного лидера (заима), почтенного отца семейства»7. Ученый из Ливана Халим Баракат высказал предположение, что патриархальные отношения и ценности, преобладающие в арабской семье, как видно, главенствуют также и на работе, в школе, в религиозных, политических и социальных организациях. В каждом случае над всеми остальными возвышается фигура «отца», монополизирующего власть, требующего четкого подчинения себе и проявляющего минимум терпимости в отношении несогласных. Внушая окружающим такой мысленный образ, лица, занимающие ответственные позиции (правители, руководители, учителя, наниматели или надсмотрщики), прочно оккупируют вершину властной пирамиды. Оказавшись в таком положении, патриарх может быть свергнут со своего трона только тем, кто в равной с ним мере патриархален8. Прототип арабского патриарха можно встретить в романах лауреата Нобелевской премии египетского писателя Нагиба Махфуза. Его знаменитая трилогия – включающая в себя книги «Прогулка по дворцу», «Дворец желания» и «Сахарная улица» – рассказывает о жизненных перипетиях египетского торговца Аль-Саида Ахмада Аль-Джавада. Силь Саид (господин Лорд), как называет его жена, занимает в своем доме неоспоримое положение, подобно султану. Его семья держится при нем смиренно, стоя в ожидании, пока он сидит в одиночестве, наслаждаясь обедом. Его жене и детям позволено есть, только когда он завершит свою трапезу. Когда жена осмеливается выйти из дома без его разрешения, он прогоняет ее к ее родителям. Сейчас египтяне используют имя Силь Саид как нарицательное, причем в отношении как любого деспотичного мужа, так и своего национального лидера. Черты Силь Саида можно заметить у большинства арабских руководителей: в Насере – харизматичном лидере с диктаторскими замашками, который вызывал в народе и страх, и преданность; в Садате, сменившем Насера, называвшем народ «мои дети» и не отказывавшемся при этом от необычайной жестокости. То же самое относится к монархам Персидского залива, ежемесячно устраивающим меджлис, чтобы гражданепросители имели возможность донести до господина свои (тщательно отобранные) печали. У этого больна дочь, у того спор с соседом из-за земельного участка. Господин направляет первого в министерство здравоохранения, а второго – в министерство внутренних дел. Податели просьб целуют ему руки и возносят хвалы Аллаху за то, что тот даровал им столь доброго правителя. Монарх не принимает восторгов, как бы показывая, что это всего лишь его работа. «Мне хотелось бы всегда оставаться в тесном контакте с моим народом, так как это дает возможность исполнить пожелания людей. Поэтому мой меджлис будет открыт для всех, кто захочет прийти», – сказал, как утверждают, основатель Саудовской Аравии король Абдул Азиз ибн Сауд. Между тем, сколь бы чуждым все это ни казалось современному западному человеку, ничто из отмеченного – ни патриархальность, ни деспотичность, ни романтизм – не является исключительно арабской особенностью. Испепеляющая критика арабской культуры, принадлежащая перу солдат Британии и выдержки из которой цитировались выше, ничем не отличалась от того, что они писали о китайцах, японцах, индийцах, то есть всех «жителях Востока» и «азиатах». До совсем недавнего времени в большинстве азиатских и африканских стран правили диктаторы, на которых их народы взирали со страхом и благоговением. Вспомним о Сукарно в Индоне зии, Джулиусе Ньерере в Танзании, Хуане Пероне в Аргентине и Тито в Югославии. Даже современная западная история отмечена примерами всемогущих диктаторов и зачастую обожавших их толп. Франсиско Франко, Антонио Салазар, Бенито Муссолини и Адольф Гитлер – всеми ими когда-то восхищались массы их сограждан. Вообще же говоря, хотя Запад на протяжении столетий отличался большей прогрессивностью и либерализмом, там также тысячелетиями существовала жесткая патриархальная иерархия. В конце концов, женщины перестали считаться собственностью мужей лишь несколько веков тому назад. Но если Запад прогрессировал, и даже за его пределами в отдельных регионах началась модернизация (особенно в последние 50 лет), то арабский мир застрял на уровне примитивной политической и общественной организации. Арабская политика не является уникальной в культурном отношении; она просто задержалась в своем развитии. Наблюдая арабский мир в середине XX столетия, когда он только освободился от колониальной зависимости от европейских метрополий, вряд ли было можно предположить, что ему предстоит превратиться в болото. Другие страны Азии, такие как Южная Корея или Малайзия, тогда находились в куда худшем состоянии, но добились гораздо большего. В 1945 году мало кто предсказал бы подобные результаты. Действительно, в то время многие наблюдатели отмечали, что в сравнении с другими странами, пережившими деколонизацию, у арабов все было как раз в порядке. Бейрут, Дамаск, Каир и Багдад были более развиты в культурном и коммерческом отношениях, отличались большей прогрессивностью, нежели большинство других азиатских и африканских столиц. Это объяснимо. В конце концов, арабы принадлежат к великой цивилизации с долгой историей научных, философских и военных побед. Они создали алгебру, сохранили наследие забытого на Западе Аристотеля и одерживали победы в войнах с величайшими державами того времени. Когда Европа переживала век обскурантизма, исламское искусство и культура отличались изысканностью. В 1940–1950-е годы в арабском мире было много надежд на то, что ему удастся возродить былую славу. Хотя этим странам были свойственны понятные постколониальные подозрения в отношении Запада, в этот период они ориентировались на Соединенные Штаты. Самый известный египетский журналист Мухаммед Хейкал объяснял это следующим образом: «Соединенные Штаты являли собой исключительно… привлекательную картину. Великобритания и Франция были уходящими в прошлое империями, вызывавшими ненависть. Советский Союз находился на удалении в 5000 миль, причем с точки зрения мусульман коммунистическая идеология заслуживала проклятия. Америка же вышла из Второй мировой войны еще богаче, могущественнее и притягательнее»9 . Новые арабские элиты имели современный, светский взгляд на религию. В 1956 году арабский интеллектуал Исхак Хусени написал в обзоре для журнала «Атлантик мансли»: «Сегодня ислам начинает занимать положение, аналогичное западной религии, когда церковь отделена от государства». Сколь бы странным это описание ни показалось нам теперь, оно точно отражает расхожие представления того времени. С тех пор что-то изменилось. Чтобы выяснить причины нынешнего кризиса в арабском мире, следует принять в расчет случившееся там соскальзывание вниз по спирали. Мы должны вскрыть подоплеку не прошедших 400, а последних 40 лет истории.

Политический провал

Трудно даже представить себе то оживление в арабском мире конца 1950-х годов, которое сопровождало приход Насера к власти в Египте. Десятилетиями арабами правили колониальные губернаторы и никчемные короли. Теперь же осуществлялись их мечты о независимости, а Насер был их новым спасителем, современным человеком, стоящим на уровне задач послевоенной эпохи. Он родился в период британского господства в Александрии – космополитичном городе, в большей мере средиземноморском, нежели арабском. Годы его формирования как личности прошли в армии, представлявшей собой наиболее вестернизированную часть египетского общества. В безупречно сшитых костюмах и модных темных очках он представлял собой бравую фигуру на мировой сцене. «Лев Египта» выступал от имени всех арабов. Насер полагал, что арабская политика должна вдохновляться такими идеями, как самоопределение, социализм и арабское единство. То были современные понятия; к тому же западные. Как и многие другие лидеры стран «третьего мира» того времени, Насер был постоянным читателем британского журнала «Нью стейтсмэн». Его «национальная хартия» 1962 года звучит так, как если бы ее написали интеллектуалы левых взглядов в Париже или Лондоне. Даже панарабизм – цель, к которой он стремился особенно страстно, – вдохновлялся из европейских источников. Это была одна из версий национализма, под влиянием которого в 1870-х годах произошло объединение сначала Италии, а затем Германии. Смысл его состоял в том, что люди, говорящие на одном языке, должны составлять единую нацию. До того, как богатство превратило государства Персидского залива в жирных золотых гусей, лидером на Ближнем Востоке был Египет. Поэтому картина, которую рисовал Насер, распространилась на весь регион. Все режимы, от баасистов и генералов в Сирии и Ираке до консервативных монархий в Персидском Заливе, выражались похожими терминами и прибегали к одним и тем же интонациям. Они не просто подражали Насеру. Арабы жаждали стать современными и усматривали современность в восприятии западных идей, даже если это сопровождалось противостоянием западному влиянию. В этом отношении арабский мир походил на многие другие незападные страны. Оказавшись свидетелями подъема Запада, отставшие цивилизации – Китай, Индия, Оттоманская империя – размышляли, как бы его догнать. В течение значительной части современной истории казалось, что исламские страны стремились к этому сильнее, чем большинство остальных. После того, как в 1683 году османы потерпели поражение близ Вены, арабы осознали, что им многому нужно научиться у Запада. С тех пор, как Запад совершил высадку на арабских землях, что произошло в форме завоевания Наполеоном Египта в 1798 году, местных жителей завораживала эта мощная цивилизация. По свидетельству историка Альберта Хурани, в XVIII–XIX веках на Ближнем Востоке распространялись политические и общественные идеи, приходившие из Европы. Эпоха колониализма конца XIX – начала XX веков породила надежды на дружбу с Великобританией. Они оказались разбиты, но все же арабские элиты оставались под большим впечатлением от Запада. Будущие короли и генералы учились в колледже Виктории в Александрии, усваивая речь и манеры британских джентльменов. Многие затем отправлялись в Оксфорд, Кембридж и Сэндхерст. Эта традиция до сих пор поддерживается в Иордании – правда, теперь отпрыски королевской семьи поступают в американские учебные заведения. После Первой мировой войны в арабском мире на краткий миг вспыхнула и погасла новая либеральная эпоха, когда в таких странах, как Египет, Ливан, Ирак и Сирия получили распространение идеи либерализации политики и общества. Но либеральные критики королей и аристократов оказались сметены вместе со старыми режимами, которые они критиковали. В моду вошла более современная и жесткая идеология военизированного республиканизма, государственного социализма и арабского национализма. Между тем подобные идеи опять-таки в основном пришли с Запада; все члены партии БААС и приверженцы Насера носили западные костюмы и хотели модернизовать свои страны. Новые политические идеи и действия в арабском мире привели в никуда. При всей своей энергичности, арабские режимы выбирали плохие идеи и еще хуже их реализовывали. Социализм породил бюрократию и застой. Хозяйство фактически вообще не развивалось, поскольку не удавалось компенсировать недостатки центрального планирования. Не добившись продвижения к демократии, республики, напротив, закаменели в форме диктатур. «Неприсоединение» стран «третьего мира» превратилось в просоветскую пропаганду. Арабское единство дало трещину и стало гибнуть, когда эти страны осознали свои собственные национальные интересы и возможности. Арабский вариант «холодной войны» получил развитие в отношениях между странами, где правили проза падные короли (государства Персидского залива, Иордания), и теми, что управлялись революционными генералами (Сирия, Ирак). Хуже всего было то, что Израиль нанес арабам несколько унизительных поражений на поле брани. Их скорое и ошеломляющее поражение в 1967 году некоторым образом оказалось поворотным моментом, обнаружившим, что за риторикой и напыщенностью скрывались общества, терпящие неудачу. Вторгнувшись в Кувейт в 1990 году, Саддам Хусейн уничтожил то, что еще оставалось от идеи панарабизма. С тех пор положение лишь ухудшилось. Взглянем на то, что сегодня происходит с Египтом. Обещания насеризма превратились в тихий кошмар. Правительство эффективно только в одной сфере: в подавлении инакомыслия и удушении гражданского общества. Американский ученый ливанского происхождения Фуад Аджами сокрушается, что Египет – некогда эпицентр интеллектуальной жизни арабских стран – теперь выпускает только 375 наименований книг в год. В то же время в Израиле, где численность населения в 10 раз меньше, ежегодно издается 4000 книг. Аджами приводит слова политического комментатора Карима Альрави, предупреждавшего, что «после того, как Египет встретился с Европой, модернизационный императив, преобладавший в этой стране и направлявший ее развитие с начала 1800-х годов, стал обращаться вспять»10. Как ни странно, в Египте дела сложились все же лучше, чем у его арабских соседей. Так, Сирия стала одним из самых деспотических полицейских государств в мире. Здесь правящий режим может совершить облаву на 30 тысяч человек и уничтожить их без всяких для себя последствий, как это произошло в 1982 году в городе Хама. (Между тем речь идет о стране, столица которой, Дамаск, является старейшим городом мира, жизнь в котором никогда не прерывалась.) За 30 лет Ирак также превратился из одной из самых современных и светских стран арабского мира – где женщины работали, художники преуспевали, журналисты писали – в манеж для развлечений отвратительного маньяка. Саддам единственный среди современных диктаторов применил биологическое оружие против собственного народа (иракских курдов). Ливан – космополитическое сообщество с множеством культур, чью столицу Бейрут некогда именовали «Парижем Востока», – погрузился в пучину войны и террора, из которой он выходит только сейчас. Все эти страны имели авторитарное прошлое. Однако за последние несколько десятилетий традиционные диктатуры овладели новейшими технологиями и методами подавления свобод, что привело к появлению здесь правительств, контролирующих все без исключения стороны жизни общества. Как подчеркивал историк ислама Бернард Льюис, сегодняшние мелкотравчатые диктаторы обладают гораздо большей властью, нежели легендарные императоры давних времен, такие как турецкий падишах Сулейман Великолепный в XVI веке или калиф Гарун аль-Рашид в VIII веке (обретший бессмертие в сказках «Тысяча и одна ночь»). Например, эмираты Персидского залива некогда управлялись в расслабленном бедуинском стиле монархами, обладавшими лишь ограниченной властью над кочевыми народами. Ныне это богатые государства, использующие свое благосостояние для наращивания полицейских сил, армий и разведывательных служб, что позволяет плотно контролировать население. Разочарование и раздражение жителей, которым дали некоторое благосостояние, но лишили голоса (то есть заперли в золоченой клетке) ощущается даже в богатых государствах Персидского залива. Большинство американцев считают, что арабам следовало бы быть благодарными за ту роль, которую США сыграли в регионе, спасая Кувейт и Саудовскую Аравию. Однако большинство арабов придерживаются мнения, что Соединенные Штаты спасали в этих странах королевские семьи – а это совсем другое. К концу 1980-х годов, когда мир наблюдал за тем, как от Москвы и Праги до Сеула и Йоханнесбурга рушились прежние режимы, арабы оставались под властью своих коррумпированных диктаторов и стареющих королей. Режимы, которые в 1960-е годы казались многообещающими, ныне предстают поношенными клептократиями, крайне непопулярными и совершенно нелегитимными. Кажется почти немыслимым, что вопреки глобальной тенденции практически все  арабские страны сегодня менее свободны, чем 40 лет назад. В мире немного стран, о которых можно сказать такое.

Хозяйственный провал

Практически на всех встречах и семинарах по терроризму, организуемых экспертными центрами и университетами после 11 сентября 2001 года, если кто-то хочет выглядеть глубокомысленным и серьезным, то говорит с умным видом: «Нужно бороться не только с самим терроризмом, но также с тем, что его порождает». За этой банальной фразой неизменно следует предложение организовать новый «план Маршалла» для победы над бедностью в мусульманском мире. Кто может быть против искоренения нищеты? Однако порок этого диагноза состоит в том, что он игнорирует неудобный факт: террористическую сеть «Аль-Каида» составляют отнюдь не бедняки или лишенцы. Это очевидно, если говорить о ее главе: бен Ладен родился в семье, богатство которой составляет более 5 миллиардов долларов. Подобное утверждение справедливо и в отношении многих из его ключевых сообщников, таких как его заместитель – бывший каирский хирург Завахири, выходец из высших слоев египетского общества. Его отец был известным профессором Каирского университета, дед – главным настоятелем мечети «Аль-Азхар» (важнейшем в арабском мире центре основного направления в исламе), а дядя – первым генеральным секретарем Лиги арабских государств. Возьмем далее Мухаммеда Атту – пилота первого самолета, протаранившего Всемирный торговый центр. Он вырос в современной, к тому же умеренной по взглядам, египетской семье. Его отец был юристом, у него две сестры – профессор и врач. Сам Атта учился в Гамбурге, как и несколько других террористов. Даже рядовые новобранцы «Аль-Каиды» были, по всей видимости, образованными людьми из среднего класса. В этом смысле парнишка из Калифорнии Джон Уолкер Линд, выпавший из американского образа жизни и влившийся в ряды движения «Талибан», заметно отличался от многих своих единомышленников-фундаменталистов. Можно сказать, что он был сравнительно плохо образован, имея лишь аттестат средней школы против их инженерных дипломов. Действительно, питательная среда терроризма сложилась в странах, больше других разбогатевших в последние 30 лет. На четырех самолетах, которые были использованы в террористических актах 11 сентября, 15 из 19 угонщиков были гражданами Саудовской Аравии, то есть государства – крупнейшего мирового экспортера нефти. Представляется маловероятным, чтобы их гнев был спровоцирован нищетой. Даже другой основной поставщик кадров для «Аль-Каиды» – Египет – по международным стандартам нельзя причислить к действительно бедным странам. Доход на душу населения здесь составляет 3690 долларов. По этому показателю страна находится в середине общего списка; к тому же в течение последнего десятилетия там наблюдался экономический рост на вполне достойном уровне 5 процентов в год. Возможно, этого недостаточно, если принять во внимание рост численности населения, составлявший около 3 процентов. Однако во многих странах ситуация куда плачевнее. Тем не менее, они не породили полчищ мужчин, готовых направить самолеты на манхэттенские небоскребы. Если бы источником террора была нищета, то «Аль-Каида» пополняла бы свои ряды выходцами из Тропической Африки или Южной Азии, а не с Ближнего Востока. Неравенство как таковое также ничего не объясняет. Стандартный показатель неравенства в доходах населения той или иной страны называется индексом Джини. Чем меньше его значение, тем лучше. В Бразилии он равен 60, в Бельгии – 25, а в Египте – 28,9, то есть ниже, чем почти повсеместно в Латинской Америке и большинстве других развивающихся стран. Фактически, распределение доходов в Египте даже несколько более равномерное, нежели во Франции, где показатель равен 32,7. На долю 30 процентов самых богатых жителей Египта приходится 64 процента его валового внутреннего продукта; во Франции 30 процентов самого богатого населения владеют 65 процентами ВВП. В Египте нижние 30 процентов располагают 14,2 процентами ВВП; во Франции тот же нижний слой имеет только 10 процентов11. В государствах Пер сидского залива, которые не предоставляют соответствующих данных, степень неравенства, вероятно, выше; однако не исключено, что она не достигает степеней, скажем, Бразилии, Колумбии или Нигерии. И все же в кризисе, переживаемом арабским миром, есть важное экономическое измерение. Проблема – в богатстве, а не в бедности. Во второй главе мы показали, что режимы, богатеющие благодаря природным ресурсам, имеют тенденцию не развиваться, не модернизироваться и не легитимизироваться. Арабский мир является самым убедительным подтверждением теории о государствах–паразитах. Причем это верно не только в отношении ведущих производителей нефти. Возьмем Египет. Он является некрупным, но заметным экспортером нефти и газа. Кроме того, он зарабатывает 2 миллиарда долларов в год в виде платы за проход судов по Суэцкому каналу и еще 2,2 миллиарда долларов в год получает в виде помощи от Соединенных Штатов. Кроме того, в Египет поступают крупные суммы денежных переводов, посылаемых на родину египтянами, работающими в государствах Персидского залива. В целом, страна получает изрядный процент своего ВВП фактически в виде ренты. Или рассмотрим Иорданию – прогрессивное государство, находящееся в процессе либерализации. Она получает 1 миллиард долларов в год в виде помощи от Соединенных Штатов. Хотя это цифра может показаться незначительной, надо иметь в виду, что ВВП Иордании – всего 17 миллиардов долларов. Почти 6 процентов ее ежегодного дохода составляет иностранная помощь, исходящая от одной страны. Легкие деньги подразумевают отсутствие стимула к экономической или политической модернизации. Незаработанный доход избавляет государство от необходимости облагать своих граждан налогами – и в обмен обеспечивать их чем-то в виде политической отчетности, прозрачности и представительства во власти12. История показывает, что необходимость заниматься налогообложением своих жителей вынуждает государство становиться более отзывчивым к их запросам и более представительным. Ближневосточные режимы мало спрашивают со своих народов и, в свою очередь, мало что дают им. Еще одно негативное следствие благосостояния, полученного за счет эксплуатации природных ресурсов, состоит в том, что оно делает правительство достаточно богатым, чтобы стать репрессивным. Для полиции и армии денег всегда хватает. Например, Саудовская Аравия расходует 13 процентов своего ВВП на военные нужды. То же самое происходит и в Омане. Кувейт тратит на подобные цели 8 процентов ВВП. Различные подсчеты военных расходов Ирака до войны в Персидском заливе определяли их в размере от 25 до 40 процентов ВВП. Конечно, столь высокие цифры отчасти обусловливались войной с Ираном; но они связаны и с тем, что Саддам и его партия БААС содержали обширную сеть внутренней разведки. Годами в богатых нефтью государствах многие утверждали, что ее несметные запасы обеспечат модернизацию. Они указывали на впечатляющий аппетит саудовцев и кувейтцев ко всему западному, начиная с гамбургеров из «Макдональдса» и заканчивая часами «Ролекс» и лимузинами «Кадиллак». Однако ввозить западные товары несложно; импорт же внутреннего содержания современного общества – свободного рынка, политических партий, отчетности власти перед народом, верховенства закона – более труден и даже представляет опасность для правящих элит. В результате в государствах Персидского залива мы наблюдаем поддельный вариант модернизации, при котором товары и даже работники импортируются из-за рубежа. Мало что из современного имеет здесь местное происхождение; если в этих странах завтра вдруг испарится нефть, у них не останется ничего от десятилетий благополучия, если не считать безмерной склонности к праздности.

Боязнь вестернизации

Примерно десять лет назад во время случайной беседы с одним немолодым арабским интеллектуалом я выразил разочарование по поводу того, что на Ближнем Востоке правительства оказались не в состоянии либерализовать экономику и общество так, как это было сделано в Восточной Азии. «По смотрите на Сингапур, Гонконг и Сеул», – сказал я, имея в виду их необыкновенные хозяйственные достижения. Мой собеседник, мягкий, приятный, эрудированный и прозападно настроенный журналист, выпрямился и резко ответил: «Посмотрите на них. Они просто подражают Западу. Их города – дешевые копии Хьюстона и Далласа. Возможно, такое годится для рыбацких деревень, но мы наследники одной из великих мировых цивилизаций. Мы не можем позволить себе превратиться в трущобы Запада». Эта смесь чувств гордости и неудачливости составляет суть «арабской проблемы». Она преграждает путь экономическому развитию и затрудняет политический прогресс. Америка считает переход к эпохе модернити делом исключительно благим – и для Америки в основном так и было. Но для арабского мира это означало одно поражение за другим. Все избранные пути – социализм, светскость, национализм – приводили в тупик. Многие часто задаются вопросом, почему бы арабским странам не попробовать отделить школу от церкви. Фактически в течение большей части прошедшего века большинство из них так и сделало. Теперь же народ ассоциирует провалы своего правительства с неудачей в установлении светского режима и западной модели развития. Арабы разочаровались в Западе, в то время как им следовало бы разочароваться в собственных лидерах. Ускорение глобализации в 1990-е годы нанесло арабскому миру неожиданный удар. Арабские общества достаточно открыты, чтобы современность подорвала их устои, но они открыты не в той мере, чтобы оседлать накатывающуюся волну. Арабы смотрят телевизионные шоу, охотно ходят в рестораны быстрого обслуживания и пьют газированные напитки, но в своих обществах они не видят настоящей либерализации, которая открыла бы им новые горизонты. Они не видят экономических возможностей и динамизма, поскольку все контролируют прежние элиты. В арабском мире глобализация – это карикатура на нее, рисуемая ее критиками, то есть наплыв западных товаров и рекламы, но практически ничего сверх того. Для элиты арабских обществ глобализация подразумевает, что появляется больше вещей, которые можно купить. Но для некоторых ее представителей это вместе с тем феномен, выбивающий их из привычной колеи и угрожающий традиционным основам их власти. Подобная смесь восхищения Западом и отвращения к нему – то есть к современности – совершенно дезориентировала арабов. Молодые люди, часто лучше образованные, чем их родители, покидают деревни с традиционным укладом, чтобы найти работу. Они прибывают в шумные, многолюдные крупные города – Каир, Бейрут, Дамаск – или отправляются на заработки в нефтедобывающие государства. (В какойто период времени в государствах Персидского залива работало почти 10 процентов трудоспособного населения Египта.) Попадая в новый для них мир, они наблюдают в нем большую разницу в доходах и испытывают лишающее их четких ориентиров воздействие современного образа жизни. Что особенно непривычно, они видят женщин, которые не носят хиджабов и посещают публичные места, ездят на автобусах, едят в кафе и работают рядом с ними. Они непосредственно сталкиваются с противоречиями современной жизни, поскольку стремятся обрести благоденствие нового мира, сохранив при этом традиции и определенность мира старого. Глобализация застигла арабов в неудачный момент с точки зрения демографии. Арабские общества переживают молодежный бум; возраст более половины населения – до 25 лет. В Саудовской Аравии 75 процентов населения моложе 30 лет. Избыток неугомонной молодежи – плохая новость для любой страны. В любом обществе почти все преступления совершаются людьми в возрасте от 15 до 25 лет. Как говаривал один социолог, посадите всех молодых людей под замок – и количество преступлений с применением насилия сократится более чем на 95 процентов. (Поэтому социализация молодежи – в школах, колледжах и лагерях – стала одной из основных задач цивилизованных обществ.) Когда происходят даже незначительные социально-экономические перемены, молодежный бум порождает активные массовые протесты. В прошлом общества, оказывавшиеся в подобных обстоятельствах, часто рушились в результате поисков революционных решений. Франция прошла через молодежный бум как раз накануне Французской революции 1789 года, а Иран – перед революцией 1979 года. Даже Соединенные Штаты пережили молодежный бум, пик которого пришелся на 1968 год, когда по стране прокатилась волна самых сильных социальных протестов со времен Великой депрессии. В арабском мире такой подъем приобрел форму религиозного возрождения.

Религиозный подъем

Насер был умеренно набожным мусульманином, но стремился не смешивать религию с политикой, что представлялось ему возвратом в прошлое. Это стало болезненно ясно мелким исламским партиям, поддержавшим его приход к власти. Самая серьезная среди них – «Братья-мусульмане» – уже в 1950-х годах начала активно, а зачастую и с применением насилия, выступать против него. Насер жестоко обрушился на эту партию, посадив в тюрьму более тысячи ее ведущих членов и в 1954 году казнив шестерых. Одним из таких заключенных стал Саид Кутб, болезненный человек и вдохновенный писатель. Он написал в тюрьме книгу под названием «Дорожные указатели». В некотором роде она положила начало современному политизированному исламу – или тому, что часто называют исламским фундаментализмом*. В своего книге Кутб порицал Насера как недостаточно набожного мусульманина, а его режим – как далекий от ислама. Он утверждал далее, что фактически столь же испорчен почти каждый современный арабский режим. В воображении Кутба рисовалось более совершенное, добродетельное государство, основанное на строгих принципах ислама, что было главной целью правоверных мусульман с 1880-х годов13. По мере того, как в течение десятилетий, последовавших за временем правления Насера, ближневосточные режимы становились все более далекими от народа, репрессивными и лицемерными, привлекательность фундаментализма росла. Он расцветал, так как «Братья-мусульмане» и другие подобные  Во многих отношениях первым фундаменталистом стал современник Кутба, пакистанский ученый Абул Ала Маудуди. Кутб восхищался им и переводил его творения на арабский язык. Однако сегодня во всем исламском мире читают именно Кутба.  организации пытались дать людям, по крайней мере, ощущение смысла и цели их существования в меняющемся мире – чего не попытался сделать ни один из ближневосточных политических лидеров. В новаторской работе «Арабы в беде», точнее всего объясняющей надлом арабской политической культуры, Фуад Аджами пишет: «Фундаменталистский призыв находит отклик, потому что приглашает людей к участию … [в] противоположность такой политической культуре, которая низводит граждан до положения зрителей и предполагает, что те оставят решение всех проблем на усмотрение своих правителей. Во времена, когда будущее неопределенно, фундаментализм связывает людей с традицией, что снижает степень их смятения». Он дал арабам, недовольным своей судьбой, действенный язык противостояния ей. В этом отношении ислам уникален. Арабский мир – это политическая пустыня, где нет настоящих партий или свободной прессы и не хватает способов для выражения недовольства. В результате местом обсуждения вопросов политики стала мечеть, как единственная площадка, которую в мусульманских обществах невозможно запретить. Здесь концентрируются и взращиваются вся ненависть и оппозиция к правящим режимам. В этих странах языком оппозиции стал язык веры. Подобное сочетание религии и политики оказалось взрывоопасным. Религии, во всяком случая исходящие из авраамических традиций – иудаизм, христианство и ислам, – делают упор на абсолютных нравственных ценностях. Политика же вся построена на компромиссах. В итоге сложилось безжалостное отношение к политической жизни, не учитывающее интересов оппонентов. Фундаменталистские организации занимались не только разговорами. Все они – и «Братья-мусульмане», и «Хамас», и «Хизболла» – активно оказывают социальные услуги, предоставляют медицинскую помощь, консультации и временное жилье. Тех, кто высоко ценит гражданское общество, смущает то обстоятельство, что на Ближнем Востоке подобные группы, нетерпимые к чужому мнению, и есть гражданское общество. Шерри Берман, изучавшая подъем фашистских партий в Европе, приводит интересную аналогию. Она подметила, что  «фашисты часто демонстрировали высокую эффективность в предоставлении общественных услуг»: Когда государство или политические партии терпят крах, то есть когда они не способны дать ощущение справедливости или цели либо оказать базовые услуги, возникающий вакуум нередко заполняют другие организации. В исламских странах в религии есть уже готовый источник легитимности. Поэтому неудивительно, что она составляет фундамент, на котором произрастают подобные группы. Специфическая форма – исламский фундаментализм – присуща именно данному региону, но в основе своей действует примерно та же тенденция, что и при подъеме нацизма, фашизма и даже популизма в Соединенных Штатах. Если говорить о важнейшей причине подъема исламского фундаментализма в арабском мире, то это полный провал политических институтов. Исламский фундаментализм получил мощный толчок к развитию в 1979 году, когда аятолла Рухолла Хомейни сверг проамерикански настроенного иранского шаха. Революция в Иране показала, что некоторые группы общества способны померяться силой с правителем страны. Она также позволила обнаружить, что в обществе, находящемся в процессе развития, даже, казалось бы, доброкачественные факторы прогресса – например, образование – могут усугублять неблагополучие. До 1970-х годов большинство мусульман на Ближнем Востоке были неграмотны и жили в деревнях и небольших городках. Они практиковали своего рода деревенский ислам, адаптированный к местным культурным традициям и нормальным людским стремлениям. Эти сельские жители отличались плюрализмом взглядов и терпимостью; они зачастую поклонялись святым, посещали священные места, пели религиозные гимны и ценили искусство – хотя формально ислам всего этого не дозволяет. Однако к 1970-м годам эти сообщества пережили процесс урбанизации. Люди стали уезжать из деревень в города и столицы в поисках работы. Их религиозный опыт не коренился более в определенном месте со своими обычаями и традициями. В то же время они учились читать и обнаружили, что новое поколение писателей, проповедников и учителей выступает в защиту нового ислама. Это была уже абстрактная вера, не укорененная в историческом опыте, но педантичная и пуританская – ислам высокой пробы в противоположность исламу уличного базара. В Иране аятолла Хомейни применил мощную технологию: аудиокассеты. Даже в 1970-е годы, которые он провел в изгнании в Париже, его проповеди распространялись по всему Ирану и стали средством сопротивления репрессивному шахскому режиму. Но они также несли людям новый, озлобленный, аскетический ислам, согласно которому Запад считался злом, Америка – «Большим Сатаной», а с неверными нужно было бороться. В использовании языка ислама в качестве орудия политики Хомейни был не одинок. Мыслящие люди, разочарованные половинчатой или слишком поспешной модернизацией, ввергшей их существование в хаос, писали книги, направленные против вестернизации, и называли современного иранца – человека наполовину западного, наполовину восточного – «перекати-полем». Модные интеллектуалы, писавшие свои труды нередко в комфортных условиях Лондона или Парижа, критиковали американские секуляризм и потребительство, призывая к исламской альтернативе. Когда подобные теории распространились по арабскому миру, они стали привлекать не беднейших из бедных, для которых вестернизация была чудом, поскольку подразумевала наличие еды и медицинской помощи. Их лучше воспринимали орды образованных арабов, приезжавших в города Ближнего Востока или стремившихся получить образование и работу на Западе. Они были дезориентированы и готовы к тому, чтобы поверить, что выход из состояния смятения – обращение к новому, «истинному» исламу. Среди суннитов подъем исламского фундаментализма был обусловлен и ускорен тем фактом, что ислам – в высшей степени эгалитарная религия. На протяжении большей части его истории именно это придавало силы людям, чувствовавшим себя беспомощными. Но это также означает, что ни один мусульманин не вправе задаваться вопросом, кто является «правоверным мусульманином». В средние века сложилось нефор мальное мнение, что право высказываться на подобные темы принадлежит только религиозным ученым и клирикам (улемам)14. Однако идеологи фундаментализма, начиная с пакистанца Маулана Маудуди и Кутба и заканчивая их последователями, вторглись в эту сферу. Они постоянно и во всеуслышание высказывают свои суждения о том, кто является «истинным мусульманином». Фактически они отлучают от ислама тех, чьи представления о нем не соответствуют их собственным. Такой процесс поверг мусульманский мир в ужасное состояние. Политические лидеры не рискуют противостоять нарастающей волне исламизма. Интеллектуалы и общественная элита, репутация которых сильно пострадала от раболепной поддержки официальной правительственной линии, также боятся высказываться против распоясавшегося духовенства. В итоге умеренно настроенные мусульмане неохотно критикуют или разоблачают фанатизм фундаменталистов. Как и в случае Северной Ирландии, они вынуждены беспокоиться о личной безопасности, поскольку могут пострадать, если выскажутся открыто. Даже столь высокочтимый деятель, как Нагиб Махфуз, был убит в Египте за излишне критичные замечания в адрес исламистов. Большинство же населения просто запугано и молчит. Я наблюдал за подобной трансформацией в Индии, где вырос сам. Богатый оттенками, колоритный, многообразный и беззаботный ислам моей юности превращается в непреклонную, пуританскую веру, насаждаемую мелкими церковными служителями и религиозными комиссарами. Это особенно четко проявляется в умеренных монархиях Персидского залива, в частности – в Саудовской Аравии. Саудовский режим ввязался в опасную игру: пытаясь отвлечь внимание от своих сомнительных экономических и политических достижений, он предоставил свободу действий самым радикальным церковникам в надежде набрать легитимность за счет связки с ними. Образовательная система страны находится в руках бюрократов от религии со средневековым мышлением. В течение последних трех десятилетий члены королевского дома Саудовской Аравии – в основном, через частные фонды – финансировали религиозные школы (медресе) и центры, распространяющие ваххабизм (жесткий, опустошенный вариант ислама, которого придерживается большинство исламских фундаменталистов) по всему миру. За эти 30 лет медресе, финансировавшиеся из Саудовской Аравии, напекли десятки тысяч полуобразованных, фанатичных мусульман, с большим подозрением взирающих на современный мир и людей иного вероисповедания. В рамках подобного мировоззрения Америка почти всегда рассматривается как средоточие порока. Такой фундаментализм распространился, как инфекция, не только в других арабских обществах, но и за пределами арабского мира. Он часто несет с собой отчетливо проарабскую политическую программу. Так, мусульмане Индонезии, 20 лет назад не знавшие, где находится Палестина, сегодня воинственно встают на ее сторону. Арабское влияние распространяется даже в сфере архитектуры. В своих зданиях мусульманский мир всегда сочетал арабские и местные черты (что можно наблюдать и в Индии, и на острове Ява, и в России). Однако теперь в таких странах, как Индонезия и Малайзия, местную культуру игнорируют, считая ее недостаточно исламской (читай: арабской). В Пакистане ситуация с импортированным фундаментализмом сложилась особенно неблагополучно. В 1980-е годы, когда страной 11 лет правил генерал Зия уль-Хак, раздавив политических оппонентов и оппозиционные партии, диктатор решил, что ему нужны союзники. Он нашел их в лице местных фундаменталистов, которые и обеспечили ему политическую поддержку. При содействии финансистов и функционеров из Саудовской Аравии, он открыл по всей стране множество медресе. Война в Афганистане привлекала религиозных фанатиков, жаждавших вступить в бой с безбожным коммунизмом. Участники джихада (священной войны против неверных) в основном прибывали с Аравийского полуострова. Без саудовских денег и людей движение «Талибан» не смогло бы существовать, а Пакистан не стал бы тем оплотом фундаментализма, каковым он является теперь. То, что Зия ульХак воспользовался исламской поддержкой, обеспечило ему некоторую легитимность, но одновременно стало разъедать общественную ткань страны. Теперь в Пакистане полно вооруженных радикалов, которые сначала поддержали «Талибан»,  затем присоединились к борьбе в Кашмире, а теперь пытаются подорвать светский режим генерала Первеза Мушаррафа. Они заразили правовую и политическую систему средневековыми идеями о богохульстве, подчиненной роли женщин и пороках современного банковского дела. Подобная ситуация сложилась не только в Пакистане. Аналогичные процессы разворачиваются и в столь не похожих друг на друга странах, как Йемен, Индонезия и Филиппины. В 1980–1990-е годы между Ираном и Саудовской Аравией, двумя наиболее теократическими государствами на Ближнем Востоке, возникло своеобразное соревнование за право считаться крупнейшей религиозной державой исламского мира. В результате некогда мелкие, маргинальные направления ислама, распространение которых ограничивалось некоторыми странами Ближнего Востока, теперь прижились по всему миру. Произошла глобализация радикального ислама.

Исламская реформация

Хотя проблема связана с арабским миром, а не исламом, кое-кто считает, что найти ее решение можно именно в исламе. Многие на Западе и некоторые мусульмане утверждают, что исламу необходимо полное отделение церкви от государства – то есть своя версия реформации, которая сделала бы для магометанства то же, что произошло на Западе. Чудо, случившееся в результате этих важных процессов в христианских землях, было равнозначно тому, что кое-кто назвал «отказом от определенности». Поповская шайка не могла более постановлять, что должны и чего не должны делать обычные люди. Реформация сломала хребет авторитету и влиянию священников. Особенно важно, что она положила конец исключительному владычеству папы над христианством. Однако в исламе никогда не было какой-то единой иерархии священников, которой подчинялись бы во всем мире и от которой требовалось бы освободить массы. В исламе нет клира или религиозной иерархии, как в католицизме и в некоторых протестантских сектах. Исламская мечеть – это просто место, где молятся, а не теологическая институция, как церковь. Во многих случаях лицо, направляющее здесь молитву, находится вместе с остальными молящимися; зачастую это всего лишь тот, кто лучше всех знает ее текст. Из-за отсутствия центральной религиозной власти в исламских странах всегда налицо было превосходство государства над церковью (в Европе сложившееся в результате религиозных войн). Мусульманский халиф был прежде всего государем. Он сам не был папой, и ему не приходилось соперничать с таковым. Он мог строить мечети и покровительствовать религиозным школам, но не имел религиозной власти. (В одном из процитированных выше хадисов пророк провозглашает, что единственное, что нужно правителю для поддержания легитимности, – это содействовать молитвам.) Поэтому мало смысла в утверждениях, будто мусульманам необходимо пройти через определенный исторический процесс, чтобы решить проблему, которой у них и не было. Фактически именно данное обстоятельство – то, что у мусульман никогда не было папы, чтобы восстать против него, – и является источником затруднения. В исламском мире, где мирская власть всегда преобладала над духовной*, вопрос их отделения друг от друга вообще не возникал. Это означало, что правители и те, кто выступал против них, могли манипулировать верой в своих собственных целях. Правители всегда могли найти какого-то священника, который подтвердил бы их легитимность, а восставшие могли найти вдохновение в словах других священнослужителей. У короля Саудовской Аравии свои церковники, а у бен Ладена – свои. У этого правила есть одно исключение – Иран. В доминирующей здесь шиитской традиции наличествует своя церковная инстанция. После революции Хомейни она расправила крылья и теперь имеет тщательно продуманную иерархию, наверху которой находится фигура, подобная Римскому папе. Бернард Льюис размышляет, что могло бы привести к реформации в Иране: Как представляется, в ходе своего правления Хомейни осуществил в Иране своего рода “христианизацию” исламских институтов, (После пророка Мухаммеда, объединявшего в своем лице и мирскую, и духовную власть.)  после чего он сам стал неким непогрешимым понтификом. Кроме того, здесь возник функциональный эквивалент иерархии архиепископов, епископов и священников. Все это было абсолютно чуждо исламской традиции и тем самым составило «исламскую революцию» в смысле, совершенно отличном от того, который обычно несут в себе ссылки на наследие Хомейни… Возможно, подхватив христианскую “болезнь”, мусульмане подумают и об использовании христианского лекарства, то есть об отделении религии от государства15. Как ни парадоксально, вполне вероятно, что именно иранская теократия проложит путь к более разностороннему реформированию ислама. Нельзя исключать, что та же страна, что завела Ближний Восток в трясину исламского фундаментализма, в конечном итоге и выведет его оттуда. Однако Иран вступит в эпоху модернити вовсе не потому, что страна, как утверждает правящий там режим, является демократической. Демократия в Иране весьма ограничена. Кандидаты проходят проверку у мулл прежде, чем вступить в борьбу за тот или иной пост. Свободная пресса прикрыта, студенческие протесты были подавлены. Вся власть сосредоточена у духовенства, а избранный президент Мухаммед Хатами, эрудированный философ-священник, произносит благонамеренные, но не имеющие никакого практического продолжения речи и заявления. Реформистская риторика Хатами и избрание его значительным большинством голосов, бесспорно, важны. Иран будет превращаться в светскую демократию в ходе процесса, в котором соединены реформа и революция. Причины этого очевидны: режим дурно руководил экономикой, он репрессивен в политическом отношении, он чужд миллионам молодых мужчин и женщин страны. Тот факт, что иранская теократия дискредитировала себя, чрезвычайно важен. Исламисты утратили свою козырную карту. В других странах Ближнего Востока и Северной Африки они представляют собой заманчивую, мифическую альтернативу той жалкой действительности, которая окружает людей. В Иране же фундаментализм и есть та жалкая действительности, в которой они живут. В следующий раз, когда мулла постучит в дверь к иранцу, тот отвернется от него: «Я там был и это уже видел». Иранский пример заставил многих задуматься, не следует ли дать исламистам прийти к власти и в других странах Ближнего Востока, чтобы в результате они оказались дискредитированы. Из такого рода логики следует, что муллы нужны для того, чтобы вызвать восстание, которое, быть может, спровоцирует исламскую реформацию, а затем приведет к подлинной демократии. Однако тут налицо ошибка, связанная с обобщением уникального опыта шиитского Ирана и распространением его на весь суннитский мир ислама. Кроме того, за последние 25 лет Ирану пришлось буквально пройти через преисподнюю. Некогда бившая ключом культура страны задавлена, а экономика пошла на дно вместе с жизненными стандартами. Вряд ли можно назвать удачной рекомендацию погрузить в хаос и другие страны, имея в виду, что если им повезет, впоследствии они, возможно, из него выберутся. Действительно, там, где мусульманские фундаменталисты принимают повседневное участие в политической жизни – в Бангладеш, Пакистане, Турции и Иране, их прежняя слава уже в прошлом. Они обычно получают при голосовании гораздо меньше голосов, нежели традиционные политические партии. Люди осознали, что все же надо убирать улицы, управлять государственными финансами и уделять внимание образованию. Муллы способны читать проповеди, но не в состоянии править страной. Однако это еще не достаточная причина, чтобы рисковать погружением Египта и Саудовской Аравии в состояние смены режима, при котором их 20 лет будет мотать, как на американских горках. Если бы сложившиеся в этих странах режимы лишь частично приоткрыли политическое пространство и заставили своих оппонентовфундаменталистов преодолевать практические затруднения вместо того, чтобы только рассказывать сказки, они быстро лишили бы экстремистов привлекательности. Это не должно означать одномоментного перехода к демократии. Однако, например, Египет уже созрел для существенных политических реформ. Доход на душу населения там составляет почти 4 тысячи долларов, то есть укладывается в «переходную зону». Там есть средний класс и развито гражданское общество. Тем не менее в Египте мусульманских фундаменталистов не допускают к участию в выборах в совершенно бесправный парламент. Борьба с политическими оппонентами правящего режима – как либеральными, так и исламскими –принесла выгоду экстремистам. Немногие арабские режимы, избравшие иной подход и допустившие известную долю внутрисистемного инакомыслия (такие как Иордания и Марокко), добиваются более успешных результатов. Если в большей мере включить фундаменталистов в рамки системы, на них перестанут смотреть как на далеких героев, а будут воспринимать как местных политических деятелей. Как следует из вышесказанного, главное состоит не в религиозной реформе, а в реформе политической и хозяйственной. Упор на трансформацию ислама ошибочен. Ключ к обеспечению совместимости христианства с современностью состоял не в том, чтобы побудить церковь внезапно принять либеральные трактовки теологии. Он состоял в том, чтобы осовременить общество до такой степени, при которой церкви пришлось приспосабливаться к сложившемуся вокруг нее миру. В конце концов, многие из предрассудков, противоречащих современных воззрениям, присутствуют не только в исламе, но и в христианстве. Коранические порицания ростовщичества и азартных игр, ограничения в рационе питания, требование поститься – все это напоминает наставления из Библии. Однако христиане живут в обществах, которые уже прошли политическую, экономическую и общественную модернизацию, попутно адаптировав свою веру. Теперь религия в западном мире является источником духовного вдохновения, но не эталоном в повседневной жизни. Библия по-прежнему осуждает мастурбацию, ростовщичество и ношение одежд из прозрачной ткани. Просто в христианских обществах больше не считают такое мнение единственно авторитетным. Тем, кто говорит, что ислам не таков, я могу только ответить, что, конечно, они правы. Но настолько ли он другой, что, существуй он в современном капиталистическом и демократичном обществе, он не изменился бы? Опять-таки, если мы перейдем из области теории к практике, то в реальности мы обнаружим кое-какие свидетельства. Турция, Босния, Малайзия и, в меньшей степени, Южная Азия имеют в некотором роде современные мусульманские общины. Вероятно, еще важнее то, что крупные мусульманские общины есть в Соединенных Штатах, Канаде и Европе. Во всех этих местах ислам приспосабливается к современной жизни без великой Реформации. Во всех названных странах большинство верующих – хотя и не все – нашли способы, чтобы проявлять набожность, не становясь мракобесами, и благочестие, не впадая в неистовство. Урок, который можно извлечь из рассмотренных в предшествующих главах разнообразных путей к модернити – протестантского, католического, православного, конфуцианского, латинского – состоит в том, что если наладить все в политике и экономике, то подтянется и культура.

Дорога к демократии

В основном задача реформирования на Ближнем Востоке должна быть возложена на народы данного региона. Никто не может заставить демократию, либерализм или секуляризм прижиться в этих обществах, если они сами не будут искать, стараться и добиваться. Тем не менее, западный мир в целом и США в особенности могут оказать им огромную помощь. Соединенные Штаты являются доминирующей силой на Ближнем Востоке. Все расположенные там страны рассматривают связи с Вашингтоном как важнейшую часть своих внешних сношений. Нефть, стратегические связи и особые отношения с Израилем предопределяют вовлеченность Америки в дела региона. Вашингтон будет продолжать оказывать помощь египетскому режиму, защищать саудовскую монархию, посредничать в переговорах между Израилем и палестинцами. Фактически вопрос состоит в том, не должны ли Соединенные Штаты потребовать чего-то взамен. Если американцы не будут побуждать эти режимы к переменам, это будет означать, что они сознательно решили оставить все так, как есть – то есть сделали выбор в пользу стабильности. Это достойная цель, если не учитывать, что нынешняя ситуация на Ближнем Востоке отличается как раз крайней нестабильностью. Даже если судить с точки зрения стратегической перспективы, непосредствен ным интересам Америки в сфере безопасности отвечали бы попытки сделать ближневосточные режимы менее склонными к тому, чтобы плодить фанатичные и террористические оппозиционные движения. Прежде всего, Запад должен признать, что не стремится установить на Ближнем Востоке демократию – по крайней мере, пока не стремится. Мы хотим сначала конституционного либерализма, а это вовсе не одно и то же. Прояснение наших непосредственных целей позволит легче достичь их. Режимы на Ближнем Востоке будут рады узнать, что мы не станем пытаться принудить их к проведению выборов завтра. Они будут не столь довольны, поняв, что мы будем продолжать давить на них по целому ряду других проблем. Саудовской монархии следует больше сделать, чтобы покончить с государственной и негосударственной поддержкой экстремистского ислама, что в настоящее время составляет вторую по объему статью экспорта королевства в остальные страны мира. Пусть это коробит защитников чистой свободы слова, но монархия должна держать в узде своих религиозных и образовательных лидеров, заставив их прекратить флирт с фанатизмом. В Египте нам следует убедить президента Мубарака сделать так, чтобы государственная пресса отказалась от своих шумных антиамериканских и антисемитских заявлений, а также начала предоставлять свои страницы для выражения альтернативных воззрений, существующих в обществе. Некоторые из таких мнений будут еще хуже того, что мы слышим в настоящее время, но некоторые окажутся лучше. Особенно важно, что люди в этих странах будут говорить о том, что их реально затрагивает, – то есть не только о статусе Иерусалима или американской политике в Персидском заливе, но и о режимах, при которых они живут, и о политике, с которой им приходится сталкиваться. Существование Израиля оказалось большим благом для большей части арабского мира: ведь для местных режимов это удобное средство отвлечь внимание от собственных провалов. У других стран тоже есть внешнеполитические несогласия друг с другом (вспомним Японию и Китай), но они не имеют ядовитых свойств арабо-израильского раздора. Для арабского мира оккупация Израилем Западного берега реки Иордан и сектора Газа превратилась в центральную проблему. Но даже если этот повод раздувают циничные арабские правители, он все равно составляет часть реальности, которую невозможно игнорировать. На Ближнем Востоке появилась новая арабская «улица», разместившаяся на волнах «Аль-Джазира» и в интернет-чатах. Речь там только и идет об ужасной судьбе палестинцев. Если не заниматься этим вопросом, его значение вырастет еще больше, нанося вред отношениям Америки с мусульманским миром в целом и создавая постоянную угрозу безопасности Израиля. Соединенным Штатам нужно продолжать твердо поддерживать безопасность Израиля. Однако следует также делать то, что в полной мере отвечает интересам самой Америки, Израиля и палестинцев, а именно – приложить максимум посреднических усилий для достижения урегулирования, которое обеспечило бы Израилю безопасность, а палестинцам – жизнеспособное государство. Мир между израильтянами и палестинцами не решит проблем самого арабского мира, но снизит напряженность в отношениях между арабами и Западом. Более прочное решение могут дать только экономические и политические реформы. Экономические реформы нужно предпринять в первую очередь, так как они имеют основополагающее значение. Хотя проблемы, с которыми сталкивается Ближний Восток, не являются чисто хозяйственными, их решение вполне может лежать в этой плоскости. Как мы имели возможность убедиться, продвижение к капитализму составляет самый надежный путь к созданию государства с ограниченной и ответственной властью, а также подлинного среднего класса. Поэтому на Ближнем Востоке, как и в Испании, Португалии, Чили, Тайване, Южной Корее и Мексике, экономическая реформа способна принести политические плоды. Такая реформа означает переход к реальному верховенству закона (капитализм основан на контрактах), открытости по отношению к внешнему миру, общедоступности информации и, самое важное, развитию предпринимательского класса. В разговорах с арабскими деловыми людьми становится ясно, что они хотят изменения существующей системы. Они заин тересованы в открытости, соблюдении правил и стабильности. Они хотят, чтобы их общества модернизировались и двигались вперед, а не оставались в ловушке многоукладности и военных раздоров. Идеологическим небылицам они предпочитают реальность материального прогресса. Сегодня на Ближнем Востоке слишком много людей, поглощенных политическими мечтаниями, но слишком мало тех, кого интересуют практические планы. Перефразируя высказывание Уинстона Черчилля по поводу Балкан, можно сказать, что регион производит истории больше, нежели может переварить. На Ближнем Востоке наличествует сильный деловой класс, но он обязан своим положением нефти или связям с правящими семействами*. Его богатство имеет феодальное, а не капиталистическое происхождение. Феодальными остаются и его политические проявления. Подлинно предпринимательский класс станет наиболее важным фактором перемен на Ближнем Востоке, подтягивая за собой все остальные. Если культура что-то значит, то это именно та точка приложения усилий, где она могла бы помочь. Тысячелетиями арабская культура была полна торговцами, купцами и деловыми людьми. Базар – это, возможно, самый древний институт на Ближнем Востоке. К тому же, ислам исторически очень восприимчив к бизнесу – пророк Мухаммед сам был купцом. В конце концов, битву за реформы придется вести самим жителям Ближнего Востока. Поэтому в этих обществах должны появиться определенные группы, которые отстаивали бы экономические и политические реформы в надежде выиграть от них. Это не настолько фантастическая идея, как может показаться. Уже сейчас в отдельных районах Ближнего Востока можно наблюдать вспышки настоящей деловой активности. Иордания стала членом Всемирной торговой организации, подписала договор о свободной торговле с Соединенными Штатами, приватизировала ключевые отрасли промышленности и даже стала поощрять трансграничные деловые инициативы с участием Израиля. Саудовская Аравия стремится к членству в ВТО. Египет добился некоторого прогресса на пути реформ. * В государствах Персидского залива, таких как Дубай, Бахрейн и даже Саудовская Аравия, есть несколько исключений из этого правила.  Среди богатых нефтью стран Бахрейн и Объединенные Арабские Эмираты пытаются освободиться от зависимости от нефти. В Дубае, входящем в состав ОАЭ, доля нефтедобычи уже снижена до 8 процентов ВВП; страна во всеуслышание заявила о намерении стать торговым и банковским центром – «Сингапуром Ближнего Востока». (Было бы неплохо, если бы там была воспринята и сингапурская терпимость к этническим и религиозным меньшинствам.) Даже в Саудовской Аравии признают, что нефтяная экономика способна предоставить лишь одно рабочее место на каждых трех молодых людей, вливающихся в состав трудоспособного населения страны. В Алжире президент Абдельазиз Бутефлика отчаянно жаждет того, чтобы иностранные инвестиции наладили положение дел в разрушенной национальной экономике. Если бы мы могли выбирать место, где реформы нужно двигать особенно настоятельно, то это должен быть Египет. Хотя в Иордании имеется более прогрессивный правитель, а Саудовская Аравия важнее из-за ее нефти, Египет остается интеллектуальным центром арабского мира. Если бы там удался экономический и политический прогресс, то он более убедительно, нежели любой очерк или речь, показал бы, что ислам совместим с современностью и что арабы способны преуспеть в сегодняшнем мире. В Восточной Азии экономический успех Японии подал убедительный пример, за которым следили и за которым последовали другие страны региона. Ближнему Востоку тоже требуется хотя бы одна собственная история подобного успеха. На такую роль возможен еще один кандидат: Ирак. До того, как превратиться в манеж для выражения мании величия Саддама Хусейна, Ирак был одной из самых развитых, грамотных и светских стран региона. Там есть не только нефть, но и, что даже важнее, вода. На территории Ирака в речной долине располагалась одна из древнейших цивилизаций мира. В его столице, Багдаде, находится одно из чудес древнего мира – «висячие сады» Вавилона. Этот город тысячелетиями играл важную роль. В 1950-е годы Ирак был страной с хорошо развитым гражданским обществом. Там были инженеры, врачи и архитекторы, причем многие из них – женщины. Если  бы Соединенные Штаты сместили Саддама и, что гораздо важнее, связали себя с серьезным, долговременным проектом национального строительства, то Ирак вполне мог бы стать первой крупной арабской страной, объединяющей арабскую культуру с хозяйственным динамизмом, религиозной терпимостью, либеральной политикой и современным взглядом на мир. А успех заразителен. Виртуозный политик, бывший спикер Палаты представителей Томас О’Нил как-то сказал, что вся политика делается на местах. Это совершенно верно в отношении «политики гнева». Разочарование рядовых арабов обусловлено вовсе не столкновением цивилизаций, «Макдональдсами» или имперской внешней политикой Соединенных Штатов Америки. Оно вызвано жизнью под гнетом никудышных, респрессивных режимов при отсутствии политического голоса. И люди винят Америку за поддержку таких режимов. Те, кто полагает, будто подобная проблема присуща исключительно арабскому миру или будто арабы никогда не изменятся, пусть вспомнят, что 25 лет тому назад самые ожесточенный протест против политики США имел место в таких странах, как Чили, Мексика и Южная Корея. Причины для этого были все те же: народам не нравились режимы, которые ими правили, и там считали американцев покровителями этих режимов. Затем такие диктатуры либерализовались, жизнь народа улучшилась, были проведены экономические реформы, за которыми последовала демократизация. Итог: накал антиамериканизма снизился до заурядных протестов против американизации национальной культуры. Если в будущем уличные демонстрации против «Макдональдсов» станут единственным проявлением антиамериканизма, о котором нам придется беспокоиться, это будет означать, что Ближний Восток действительно добился успеха.

Грандиозный часовой механизм

Распространять демократию непросто. Но это не означает, что со стороны Запада, особенно Соединенных Штатов, должны прекратиться попытки содействовать силам либеральной демократии. Не подразумевает это и слепого признания авторитарных режимов как наименьшего из возможных зол. Однако требуется известная изощренность. В прошедшем десятилетии поспешность в подталкивании стран к проведению выборов во многих случаях приводила к результатам, обратным желаемым. В таких странах, как Босния, где жители отправились к избирательным урнам менее чем через год после заключения Дейтонских мирных соглашений, выборы привели лишь к усилению деструктивных этнических факторов, затруднивших построение там настоящей либеральной демократии. У власти остались этнические головорезы, они заполонили суды своими людьми и прикормили полицию. Прежняя система осталась нетронутой, что на годы, а возможно, и десятилетия, задержало реальные перемены. В Восточном Тиморе и Афганистане оказался благотворным более длительный период выстраивания государства. В среднем, многопартийным общенациональным выборам должен предшествовать пятилетний переходный период политического реформирования и институционального развития. В странах, где сильны региональные, этнические или религиозные различия (как в Ираке) все это имеет решающее значение. Тем самым обеспечивается, что выборы происходят уже после того, как начали функционировать гражданские институты, суды, политические партии и экономика. Как и во всем в жизни, здесь важна последовательность действий. Стране несложно навязать выборы. Труднее ускорить внедрение в обществе конституционного либерализма. Процесс подлинной либерализации и демократизации разворачивается постепенно и имеет долговременный характер, а выборы составляют лишь один из необходимых шагов. Признавая это, правительства и неправительственные организации во все большем объеме проводят широкий круг мероприятий, нацеленных на поддержание конституционного либерализма в развивающихся странах. Национальный фонд за демократию оказывает содействие либерализации рынков, независимым движениям трудящихся и политическим партиям. Американское Агентство международного развития финансирует независимые судебные органы. Но в конечном счете венцом всех усилий выступают выборы. Если в стране проведены выборы, то Вашингтон и весь мир стерпят многое от выигравшего их правительства, как это было с Борисом Ельциным в России, Аскаром Акаевым в Киргизии или Карлосом Менемом в Аргентине. В эпоху образов и символов выборы легко записать на пленку. Но как воспроизвести по телевидению верховенство права? Между тем жизнь продолжается и после выборов, в особенности для людей, живущих в этих странах. Отсутствие свободных и справедливых выборов следует рассматривать лишь как некий изъян страны, а не признак наличия там тирании. Выборы – существенное, но не единственное достоинство государственной системы. Важнее, чтобы о власти судили на основании критериев, связанных с конституционным либерализмом. Экономические, гражданские и религиозные свободы составляют основу человеческого достоинства и автономии. Если несмотря на ограниченность демократии правительство стабильно наращивает предоставление таких свобод, его не следует относить к диктатурам. Даже предлагая ограниченный политических выбор, такие страны, как Сингапур, Малайзия, Иордания и Марокко, предоставляют лучшие условия для жизни, свободы и счастья своих граждан, нежели диктатуры в Ираке и Ливии или нелиберальные демократии в Венесуэле, России или Гане. К тому же, давление глобального капитализма способно подтолкнуть процесс либерализации, как это произошло в Китае. Рынки и нравы могут действовать совместно. В экономическом плане самой трудной задачей является реформирование государств-паразитов. Оказалось почти невозможно отучить их от легких денег. В 2002 году Всемирный банк начал эксперимент в Чаде, использовав потенциально новаторскую модель взаимодействия. В этой центральноафриканской стране есть крупные месторождения нефти, но иностранные компании не решались на значительные инвестиции в ее добычу и транспортировку из-за политической нестабильности. Всемирный банк согласился вмешаться в ситуацию; он благословил соответствующий проект и дал кредит правительству Чада, чтобы оно вступило в партнерство с многонациональным консорциумом, возглавляемым «Эксон Мобил», и чтобы начались поставки нефти. Причем, банк настоял на определенных условиях. Парламенту страны пришлось принять закон, гарантирующий, что 80 процентов нефтяных доходов будут потрачены на цели здравоохранения, образования и совершенствования сельской инфраструктуры, 5 процентов – на улучшение условий жизни тех, кто проживает вблизи месторождений, а 10 процентов будут положены на субсчет для нужд будущих поколений. На расходы по собственному усмотрению правительству оставлено всего 5 процентов доходов. Чтобы обеспечить работу такой системы на практике, а не только в теории, Всемирный банк потребовал, чтобы все доходы от нефти были размещены на зарубежном счете, контролируемом независимым наблюдательным комитетом (составленном из наиболее авторитетных граждан Чада). Пока рано судить, насколько работоспособна данная модель, но если она заработает, ее можно будет воспроизводить в других местах. Она могла бы произвести демонстрационный эффект даже в странах, не нуждающихся в помощи Всемирного банка. С помощью «чадской модели» доходы от продажи природных ресурсов могут превратиться в благословение для богатых ими стран, а не быть проклятием, как ныне. Наконец, нужно возрождать конституционализм. Одно из следствий чрезмерного упора на чистоту демократии состоит в том, что уделяется недостаточно внимания разработке нестандартных конституций для стран, находящихся в переходном состоянии. Конституционализм, как его понимали величайшие энтузиасты XVIII века, такие как Монтескье и Мэдисон, – это сложная система сдержек и противовесов, предназначенная для предотвращения сосредоточения власти в одних руках и злоупотребления должностными полномочиями. Последнее достигается не просто изложением списка прав, а созданием системы, при которой правительство не сможет их нарушать. В нее должны быть включены и наделены соответствующими полномочиями различные группы, так как, согласно объяснению Мэдисона, «амбициям должны быть противопоставлены другие амбиции». Конституции также предназначаются для усмирения общественных страстей, поскольку создают не просто демократические, а «совещательные» правительства. Конституция Южно-Африканской Республики – образец нестандартной, хотя и несколько недемократичной схемы. Она гарантирует права меньшинств – как имеющих региональную основу (зулусы), так и разбросанных по всей стране (белые поселенцы). Тем самым повышаются шансы государства на успешное демократическое развитие, несмотря на нищету его населения и душераздирающие социальные катаклизмы. К сожалению, в настоящее время обычно с подозрением взирают на разнообразные невыборные органы, непрямое голосование, федеральные механизмы, а также сдержки и противовесы, которые были характерны для многих писаных и неписаных конституций Европы. То, что можно назвать «Веймарским синдромом» (по имени изящно сконструированной конституции Германии межвоенного периода, которая, тем не менее, не помогла предотвратить фашизм), заставляет многих усматривать в конституциях не более чем бумагомарание. От них якобы мало что зависит (как будто какая-либо иная политическая система Германии легко выдержала бы испытание военным поражением, социальной революцией, Великой депрессией и гиперинфляцией). Процедуры, препятствующие прямому демократическому волеизъявлению, считаются неправильными, поскольку мешают народу высказывать свое мнение. Сегодня повсюду в мире мы наблюдаем разные вариации одного и того же «мажоритарного» мотива. Однако проблема политических систем, основанных на принципе «победители получают все», состоит в том, что в большинстве демократизирующихся стран все действительно оказывается в одних руках. Конечно, существуют различия между культурами, а разным обществам требуется свое специфическое государственное оформление. Так что я призываю не столько к принятию в полном объеме какой-либо одной модели политического управления, сколько к более разностороннему пониманию либеральной демократии, учитывающему оба элемента данного словосочетания. Подлинная демократия – это хрупкая конструкция, в которой уравновешиваются не только эти два, но и другие факторы (то, что де Токвиль называл «посредничающими ассоциациями»). В совокупности получается грандиозный часовой механизм. Понимание его работы ставит интеллектуальный вызов: а именно – восстановить традицию конституционного либерализма, занимающую центральное место в историческом опыте Запада и развитии достойного политического управления во всем мире. Такое восстановление будет неполным, если в своих размышлениях мы ограничимся лишь тем, что происходит в дальних странах, где нет порядка и царит бедность и которые столь сильно отличаются от процветающего демократического Запада. Демократия – это работа, продолжающаяся не только за рубежом, но и в собственном доме. Противоречие между демократией и либерализмом существовало в истории самого Запада. Оно проявляется (и даже продолжает развиваться) в западном мире и сейчас, хотя и в совершенно иной форме. В наибольшей мере оно характерно для Соединенных Штатов Америки.