Центр исследований постиндустриального общества

Владислав Иноземцев

Доминик Муази – одновременно и типичный, и очень оригинальный французский политический философ. С одной стороны, этот выпускник Сорбонны, долгое время работавший в Высшей школе социальных наук и Институте политических исследований – мастер общих тем и расплывчатых формулировок. С другой стороны, он закончил также и Гарвардский университет, а в последнее время гораздо чаще пишет в англоязычные газеты и журналы (в том числе постоянно – в Financial Times и в New York Times), чем во французские. И с каждым годом его мысль становится все более провокативной, а тезисы – все более нетривиальными. Преподавая в американском Кембридже, родном Париже и недавно ставшей в полном смысле слова европейской Варшаве, профессор Муази почти не пишет книг (единственной его публикацией в этом жанре за последние десять лет стала книга диалогов с Юбером Ведрином[1]). И поэтому выход первой «полноценной» монографической работы [2] 63-летного исследователя, несомненно, продиктован более чем вескими причинами. Слова «Не могу молчать!» в полной мере отражают, на мой взгляд, мотивы, двигавшие ее автором.

«Геополитика эмоций» – книга о современном мире. Многие авторы пытались приблизиться к тому, чтобы назвать вещи своими именами и признать, что в современную эпоху слишком многие действия людей не управляются рационализмом. Отчасти это обусловлено тем, что в «делание истории» в последние полвека оказались вовлечены гигантские человеческие массы, имевшие о рациональности лишь смутное представление. Но в большей мере мы обязаны происходящему тем, что изменился сам окружающий нас мир, и изменения эти инициированы западной цивилизацией.

ХХ век стал эпохой противоборства порожденных Западом идеологий, каждая из которых претендовала на универсальный характер (см. р. 33) и каждая из которых на том или ином этапе доказала свою нежизнеспособность. Фашизм был сокрушен совместными усилиями либеральных и коммунистических обществ, коммунизм рухнул под бременем собственной неэффективности, а капитализм, дождавшийся, как могло показаться, «конца истории», также не обрел искомой всеобщности. Крушение идеологий сопровождалось в последние годы и расколом внутри самого Запада, который распался надвое – на американо- и евроцентричный (см. р. 54) [3]. В такой ситуации, полагает автор, не только «линейные» теории истории, типа предложенной Ф.Фукуямой, но и все претендующие на универсализм концепции типа «столкновения цивилизаций» С.Хантингтона не отражают сложившейся реальности (см. р. 21). В условиях отсутствия четких ориентиров, когда «Америка и Европа привносят в международные отношения нормативный подход, основанный на вере в универсальные ценности, Китай, Индия, а сегодня и посткоммунистическая Россия гораздо менее интересуются тем, чем этот мир может стать, чем своими позициями в нем» (p. 28), главным вопросом становится вопрос: кто мы есть и кто нам противостоит. Самосознание оказывается выше политических пристрастий, и «в мире, в котором доминантой выступает идентичность, нас в меньшей мере характеризуют наши политические убеждения и идеи, чем осознание собственного предназначения, уверенность в себе, приходящая вместе с достижениями, уважение со стороны других или его отсутствие» (p. 33). В свою очередь, «идентичность тесно связана с уверенностью в себе, а наличие или отсутствие последней проявляется через эмоции» (р. 30). В этом новом мире одной из важнейших задач становится понимание «другого» (de l’Autre), и оно сегодня крайне тяжело дается Западу, который за последние столетия привык к своему доминирующему положению. «Впервые за последние двести лет Запад больше не задает тон, – пишет автор, – и это осознание уязвимости и утраты центрального места в мировой политике определяют кризис нашей идентичности» (pp. 145-146). Между тем такое понимание невозможно без восприятия «другого» не только с традиционно-рациональной, но и с эмоциональной точки зрения, как человека, так же подверженного восприятию новой ситуации, как и ты сам.

Человеческим эмоциям нет конца, и одно их перечисление заняло бы целую книгу. Поэтому автор – пусть это может показаться относительно произвольным – ограничивается оценкой трех, которые представляются ему самыми значимыми: страха, на­дежды и унижения. Этот выбор он обосновывает и описывает следующим образом:

Я выбрал именно эти три чувства потому, что они тесно связаны с уверенностью в себе, а она, в свою очередь, определяет то, каким образом народы и государства отвечают на бросаемые им вызовы и как они выстраивают свои отношения друг с другом.

Страх – это отсутствие уверенности в себе.Если вы живете в страхе, вас беспокоит настоящее, а от будущего вы ждете лишь больших опасностей. Надежда, напротив, есть выражение уверенности; она основана на вере в то, что настоящий день лучше вчерашнего, а завтрашний будет лучше нынешнего. Униженность – это уязвленная уверенность в себе, присущая потерявшим веру в будущее; при этом такая утрата считается следствием действий людей, прежде несправедливо относившихся к вам. И если контраст между идеализируемым и воспеваемым прошлым и не внушающим оптимизма настоящим становится слишком велик, унижение вытесняет все иные эмоции.

Если суммировать эти чувства в трех простых формулах, можно сказать, что надежда выражена в формуле «Я хочу это сделать, я могу это сделать, и я это сделаю», униженность выражается утверждением «Я никогда не смогу этого сделать» и способна привести к желанию «уничтожить тех, с кем рядом я не могу встать», а страх выражен словами: «О, Бог мой, мир стал таким опасным! Как же могу я защититься от него?»

Эти чувства в конечном счете отражают уровень уверенности человека в себе (р. 19).

Автор подчеркивает, что своего рода «эмоциональное состояние» народов сегодня значит намного больше для выбора ими своего исторического пути, чем уровень их экономического развития или «матрица» геополитических интересов государств. Он отмечает, что большинство современных конфликтов порождены не противоречием ясно осознаваемых интересов, а несовместимостью типов эмоционального восприя­тия действительности (подробнее см. рр. 37-38). Это особенно актуально потому, что в нынешних условиях практически невозможно четко отнести те или иные страны к определенным «лагерям», что не представляло труда в годы «холодной войны». Он справедливо спрашивает: является ли, например, Россия европейской страной, так как культурно принадлежит к этой цивилизации, или азиатской, так как раз за разом восстанавливает свою квазидеспотическую политическую систему; следует ли относить США и Европу к единой западной общности, или же Европа сегодня стоит ближе к секулярным Корее и Китаю, а Соединенные Штаты – к религиозным обще­ствам Ближнего Востока и Южной Азии (см. р. 47)? «Эмоциональная» карта ми­ра, какой ее рисует автор, сложнее любых геополитических карт прошлых столетий.

Однако можно ли утверждать, что отдельные регионы или континенты выступают сегодня воплощением тех или иных эмоций? Не значит ли подобное заявление, что автор пытается представить картину мира, не намного более разнообразную, чем те же Ф.Фукуяма или С.Хантингтон? Несмотря на то, что для такого обвинения в книге можно найти основания, главная идея Доминика Муази выглядит совершенно иной.

Начнем с надежды (l’espoir), под которой автор понимает своего рода открытость будущему, уверенность в том, что оно способно принести перемены к лучшему. В первом приближении автор называет «континентом надежды» Азию, хотя оговаривается, что эта часть мира крайне разнообразна и населяющие ее люди не склонны считать себя «азиатами» в том смысле, в каком жители западной оконечности Евразии осознают себя как «европейцы». К тому же, продолжает Д.Муази, Азия не имеет общей истории, единой религии и общих врагов, да и сама она слишком разнообразна чтобы рассматриваться как нечто единое (см. рр. 66-67). Надежды Азии, подчеркивает автор, крайне схожи с той надеждой, которой жил Запад вплоть до последних нескольких десятилетий: эта надежда основана на открывающихся шансах лучшей жизни, на материальном прогрессе, на очевидном росте благосостояния и свободы. Более того, отмечает профессор Муази: надежды Азии (Японии, Китая, Индии, Сингапура) сопряжены с секулярным мировоззрением (в Южной Корее, например, 44% населения открыто называют себя атеистами) и «азиатское столетие», если оно наступит, упрочит в мире рационалистическое мировоззрение (см. р. 60). По мнению автора, сегодня Европа и Азия поменялись местами, если сравнивать их с ними самими «образца XVIII века»: «в то время Азия воплощала для Европы поэзию, а Европа для Азии – модернити; сегодня слагаемые поменялись местами, и Азия ассоциируется с будущим, тогда как Европа – с славным, но увядающим прошлым» (р. 63); в итоге, пусть и с натяжкой, можно сказать, что для Д.Муази Азия – это своего рода «новая Европа», континент, воспринявший от Старого Света почти все лучшее.

Развитие Азии, полагает автор, отличается от истории Европы прежде всего своим «реактивным» характером. Не в пример европейцам, азиатские народы оказываются склонны к прорывам не по причине своей инновативности, а вследствие наличия поблизости очевидного примера. Япония стартовала первой, хотя и училась у Запада; она не только доказала, что «модернити и вестернизация не должны отождествляться» (р. 87), но и пробудила у своих соседей сильную эмоциональную реакцию: с одной стороны, рядом появился пример для подражания, с другой – им выступила бывшая страна-агрессор. Сначала Корея и Тайвань попытались доказать самим себе и бывшему противнику, что они способны повторить историю успеха (см. р. 98), потом пришли и другие последователи. То, чего им удалось достичь, впечатляет. Китай, считает автор, выглядит самой уверенной в себе державой, а Индия с ее «исторически оптимистической» культурой – лучшим воплощением надежды (см. р. 85).

Насколько долго «подъем Азии» может не вступать в противоречие с существующим «балансом эмоций»? По мнению Д.Муази, еще достаточно продолжительное время; по крайней мере, он не считает Китай и тем более Индию источником дестабилизации сложившейся международной системы. При этом, однако, он полагает, что китайские руководители хотели бы для своей страны – уже сегодня de facto второй в мире по экономической мощи – более заметного политического статуса. Как выражается профессор Муази, «Китай ждет своего Сан-Франциско» (р. 78), имея в виду первый выход США на международную политическую арену, когда в 1905 г. американская дипломатия выступила посредником в переговорах, завершивших русско-японскую войну. Он уверен, что «не надо оценивать Китай на основании одной лишь его приверженности демократии. Отсутствие демократической подотчетности и явное несовершенство правового государства в конце концов являются проблемой для самих китайцев. Мы не можем и не должны применять к ним категории, изобретенные для наших собственных обществ» (рp. 75-76). Все человечество, считает автор, весьма заинтересовано в том, чтобы развитие Азии было весьма успешным.

Второй фундаментальной эмоцией, влияющей на мировую политику, сегодня выс­тупает страх (la peur) – который, полагает Д.Муази, все более концентрируется в западных обществах. Сам по себе страх не является чем-то порочным: автор напоминает, что он выступает «незаменимым защитным средством от самоуверенности», и часто становится стимулом для выдающихся начинаний (так, например, «страх перед перспективой новой войны между Францией и Германией, распространенный в первые послевоенные годы, стал важнейшим побудительным мотивом европейской интеграции») (р. 148). Проблемы, однако, начинаются там, где страх становится явлением всеобщим. Применительно, например, к Соединенным Штатам это одним из первых отметил Р.Хофстадтер в своем знаменитом эссе «Параноидальный стиль в американской политике»[4] (1964); впоследствие на эту же тему были написаны десятки книг, среди которых классические «Культура страха» Б.Гласснера и «Американский страх» П.Стернса[5]. Когда я в 2004 г. посещал известного историка Дж. Арриги, в то время работавшего в кампусе Университета Дж.Гопкинса в Балтиморе, на вопрос о том, что больше всего объединяет американцев, профессор ответил: страх.

Страх, по мнению Д.Муази, сегодня присущ всему западному миру, но «европейский страх» отличается от американского. Европейцы боятся экономических трудностей; они страшатся стремительного роста азиатских экономик, которым проигрывают в конкурентной борьбе; они опасаются излишнего регулирования своей жизни, откуда бы оно ни исходило – от США, Еврокомиссии или откуда-нибудь еще; они боятся и ближайшего своего окружения – арабского мира и отчасти России. На это накладываются частные фобии, свои для каждого из европейских народов. Все это автор называет парализующим страхом (см. рр. 155-156, 160, 166 и сл.). Основания американского страха совершенно иные. Соединенные Штаты «всегда видели себя через призму будущего, воспринимали себя скорее как незавершенный проект, чем как продукт истории» (р. 173), и поэтому страх здесь проистекает из ощущения несоответствия представлений и идеалов реальному ходу событий. Американцы не могут понять, почему их идеальный проект не пользуется в мире поддержкой; они не способны смириться с агрессией, проявляемой против них; им не приходит в голову, что Америка может перестать быть первой в мире державой, и т.д. (см. рp. 173-174). Американский страх не возник после 11 сентября; террористические акты в Вашин­гтоне и Нью-Йорке скорее лишь сделали его видимым и превратили в фактор политической жизни (см. рр. 174-176), что имело ужасающие последствия. Америка, считает профессор Муази, вошла в конфликт с самой собой: она стремительно утрачивает свою миссию, неся в мир не столько свободу, сколько свои представления о таковой; борясь с фундаментализмом, сама становится оазисом фундаментализма; бу­дучи прежде естественным глобальным лидером, стремится ныне к мировому господству (см. рр. 112, 182-183). Шансов преуспеть у нее почти нет, зато возможности разрушить те основы, на которых она складывалась как нация, велики как никогда.

Какие советы дает автор европейцам и американцам? Европе следует стать намного более открытой миру и продолжить расширение Европейского Союза, так как только принимая в свой стан тех, кто стремится перенять ее ценности и воспользоваться ее достижениями, она сможет восстановить свою уверенность в себе (см. р. 169). Для Америки у автора противоположный рецепт. Она должна излечиться от имперскости, исторически не свойственной «Американской республике»; ей следует «учиться искать баланса с другими [державами], которые стали или могут стать равными ей, по образу и подобию того как это делала Европа, на протяжении большей части своей современной истории вынужденная существовать в рамках системы баланса сил… осознать, что влияние и мощь – не одно и то же» (p. 244). В обоих случаях автор настаивает: чтобы идти вперед, западному миру нужно преодолевать чувство страха.

И, наконец, третьим «великим чувством» в современном мире выступает унижение (l’humiliation). Cамо по себе оно не является приговором; профессор Муази, описывая начало возвышения Азии в 1950-е и 1960-е годы, пишет: «Когда унижение удается контролировать, оно действует на народы так же, как и на отдельного человека. Оно высвобождает инстинкт борьбы и соревновательности, дает энергию и пробуждает аппетит. Но это происходит только там, где имеются возможности [изменения ситуации], где проглядывает лучик надежды» (рp. 98-99). Но если униженность становится спутником жизни целых поколений, ситуация меняется. Сегодня она сильнее всего заметна в исламском мире и проистекает, по мнению автора, из его абсолютной беспомощности и попыток компенсировать ее амбициозностью. Упадок исламского мира ассоциируется с чередой нисходящих «волн». Самая ранняя, исчисляемая с 1683 г., ознаменована утратой влияния Оттоманской империи; после Первой мировой войны почти весь регион стал колониальным владением европейских держав; после Второй мировой войны возник Израиль, нанесший мусульманскому миру ряд болезненных поражений; в последнее время регион контролировался вооруженными силами США. Д.Муази вспоминает, что в 1979 г. французские коммандос восстановили контоль саудовских властей над Меккой, чьи святыни были захвачены фундаменталистами; в 1990 г. американская ПВО защищала Мекку и Медину от возможных ударов со стороны Ирака и т.д. (подробнее см. рр. 104-105, 114-115).

Мусульманский мир сегодня не видит выхода из сложившейся ситуации, да его, по мнению автора, и не просматривается. Он признает, что в прошлые века ислам был толерантнее христианства, но это время осталось в истории (см. рp. 122-123). Демократизация данной части мира представляется маловероятной: попытки ее ускорить в условиях доминирования ощущения униженности могут только привести к власти самые радикальные элементы, и не более того (см. рp. 116-117), а быстрое экономическое развитие остается маловероятным (замечу, что ав­тор рассматривает примеры успешных арабских стран – таких, например, как Катар, Кувейт или ОАЭ, в качестве «проблесков надежды» [рр. 142-144; при этом термин «flashes of hope» используется только в авторизованном английском варианте книги, отсутствуя во француз­ском оригинале[6]], но не считает их универсальными). Вывод: привнесенная с Запада демократия исламскому миру не нужна, но нужно понимание его традиций, его истории и озабоченностей. «Проблемам арабского мира и сохранению в нем культуры униженности, – подчеркивает Д.Муази, – в существенной мере способствует и то, что крупнейшие эксперты по истории арабской цивилизации являются не арабами, а представителями западной культурной традиции, и потому слишком многие мусульмане вынуждены обозревать собственную историю глазами чуждых себе людей» (р. 142). Однако способно ли изменение метода изучения арабского мира изменить его самовосприятие, остается лишь гадать, и ответ на этот вопрос вовсе не очевиден.

Естественно, Д.Муази не может пройти мимо феномена, который чуть ли не воплощает борьбу цивилизаций (культур, религий, эмоций) – терроризма. Его позиция предельно проста: «хотя “война с терроризмом” никогда не будет выиграна (в том смысле, что терроризм будет искоренен раз и навсегда), террористы также не смогут в ней победить» (p. 138); преодолеть проблему терроризма невозможно, но можно свести ее к одной из опасностей, не угрожающих фундаментальным основам западного мира. При этом, предупреждает автор, политиков, спекулирующих на теме террора, следует бояться даже больше, чем самих террористов (см. т а м ж е).

Разумеется, в книге, посвященной «озабоченностям» отдельных стран и народов, не могло не найтись места для современной России – без сомнения, одной из наиболее «озабоченных» стран мира. Характерно, что нашу страну автор считает весьма особенной и не относит ее ни к одной из «эмоциональных цивилизаций», помещая в специальную категорию «сложных случаев» (les inclassables) (cм. рр. 196-203). Как и некоторые другие европейские авторы (например, Р.Купер[7]), Д.Муази видит в поведении России значительные черты сходства с поведением Соединенных Штатов:

В последние годы подлинно революционными державами на мировой арене выступили два бывших соперника по «холодной войне»: путинско-медведевская Россия и бушевская Америка, причем «революционная» природа этих режимов определялась не культурными, а эмоциональными факторами: преодолением Россией чувства унижения, распространенного после окончания «холодной войны» и возрождением ее уверенности в себе; а также чрезмерной убежденностью Америки как в универсальной силе демократических идеалов, так и в безграничности своей военной мощи – убежденностью, которая может скрывать глубокий кризис идентичности. У США, намеревавшихся изменить сложившийся статус-кво на Ближнем Востоке во имя демократии, и России, стремящейся изменить его на Кавказе ради восстановления своего имперского статуса, намного больше общего, чем они готовы признать (р. 41).

В России, полагает Д.Муази, переплетены все три основные эмоции, управляющие современным миром. Во-первых, это ощущение униженности: автор сравнивает события времен распада Советского Союза, войны в Чечне и расширения НАТО практически со всем, что пришлось пережить Франции от конца наполеоновских войн до поражения от Германии в 1940 г. и краха колониальной империи – только то, на что Франции история выделила полтора столетия, в России случилось за пятнадцать лет (см. рр. 198-199). Во-вторых, здесь есть место и страху – страху перед внешним миром, поддерживаемым властью; страху перед самой властью, не подчиняющейся никаким законам; страху подвергнуться неспровоцированному насилию, да и многим другим фобиям, включая националистические. В-третьих, в России заметны и надежды – но автор совершенно прав, когда говорит, что «современные российские надежды, как ни странно, носят очень “марксистский” характер – они порождены чисто экономическими обстоятельствами» (р. 200), так как источников надежд, отличных от неожиданного сырьевого процветания, у России практически не осталось.

Характерно, что если в международной политике профессор Муази сравнивает Россию и Соединенные Штаты, то для более комплексного сравнения он не находит для нашей страны никакого другого «иного», кроме Ирана. «И Россия, и Иран осознают, что главным источником их влияния выступают их энергетические богатства. – пишет он, – Обе страны убеждены – безосновательно или нет, – что время работает на них. Обе пережили серьезные унижения в недавнем прошлом, и используют память о них как мощное пропагандистское оружие и средство политической мобилизации» (р. 202). Но в данном сравнении Россия проигрывает: вымирающая страна смотрит в прошлое, ее элиты не указывают нации ориентиров, а талантливые бизнесмены подвержены давлению со стороны государства; в Иране, напротив, увязшая в прошлом клерикальная верхушка утрачивает власть над обществом, которое с каждым годом становится все более современным и все менее готово повиноваться стадным инстинктам (что, кстати, подтвердили и недавние события в Тегеране) (см. рp. 202-203). Будущее России, по мнению автора, могло бы лежать в единой Европе, но реализоваться этот сценарий способен лишь тогда, когда большая часть самих россиян придет к тому же мнению и сможет заставить власти изменить курс.

Автор завершает свою книгу крайне необычным пассажем, пытаясь представить два сценария всемирной истории в случаях, соответственно, «торжества страха» и «тор­жества надежды». Не буду их воспроизводить – столь оригинальную концовку нужно читать не в изложении. Основная же идея остается простой: современный мир не рационален; эмоции играют в нем большую роль, чем трезвый расчет, а диалог между их носителями крайне затруднен. Мир разделен не на тех, кто думает так, как и ты, и на тех, кто думает иначе; он поделен между теми, кто ощущает то же, что и ты, и тех, кто живет в системе иных ощущений. Поэтому, считает автор, «культурное и историческое осознание отличий и сходств “другого” – необходимое условие более толерантного мира» (р. 249). Согласен: это действительно необходимое условие. Но, что-то мне подсказывает, вряд ли достаточное…