Национальный либерализм Александра Панарина
В журнале «Свободная мысль-XXI» опубликована статья Цыганкова Андрея Павловича «Национальный либерализм Александра Панарина» ( Свободная мысль-XXI, №9, 2005 г.).
Цыганков Андрей Павлович — кандидат философских наук.
Национальный либерализм Александра Панарина
уроки поражения
Главная проблема настоящего, ответственного реформаторства сегодня — преодоление цивилизационного нигилизма: говорят о России, но видят не Россию, как особый культурно-исторический тип, а скопище устаревшего оборудования, а при нем — столь же устаревших людей.
А. С. Панарин
25 сентября 2003 умер выдающийся философ и публицист Александр Сергеевич Панарин. Думается, что его богатый вклад в осмысление российских реалий и философию национального либерализма заслуживает серьезного разговора. Мыслитель оставил значительное интеллектуальное наследие, пройдя за последние пятнадцать лет своей жизни весь круг идейного развития — от либерального западничества до умеренного и даже радикального консерватизма. Однако особый интерес представляют его попытки сформулировать национально-либеральную альтернативу западническому проекту российского реформирования, именуемому им «революцией сверху». В своих поисках Панарин активно опирается на особенности национально-исторического опыта и традиций, подчеркивая узко номенклатурный характер западнических реформ и настаивая на возможностях иного типа социально-экономического реформирования. Философ высказывается за народный или массовый капитализм, противопоставляя его элитарно-номенклатурному, а также защищает необходимость сильного государства в противовес идеям саморегулирующего рынка. В этот же период Панарин впервые формулирует либеральную в своей основе евразийскую альтернативу западничеству или «атлантизму», подчеркивая при этом «цивилизованный» характер своего евразийства и стремясь провести четкую грань с евразийцами и «геополитическими пессимистами» неокоммунистического и радикально-националистического лагеря.
К сожалению, национально-либеральному проекту Панарина не суждено было реализоваться, а сам философ после нескольких продуктивных лет прекращает поиски в данном направлении. Примерно с середины 1990-х годов мысль Панарина претерпевает новую эволюцию. Все реже и реже звучит в его работах мотив необходимости защиты либерализма и либеральных идей от номенклатурно-западнических нахлебников, узурпировавших право решать, какого рода перемены необходимы России. Все более негативным оказывается его отношение к капитализму как социально-экономической системе и Западу как цивилизации, стремящейся укрепить свое влияние в мире. Вместо народного капитализма, философ все чаще высказывается в пользу «аскезы» и ограничения потребностей. Панаринское же евразийство этого времени все больше напоминает евразийство тех самых «геополитических пессимистов», которым так доставалось от него в период его либеральных исканий. Следуя логике революционного развития событий в России, Панарин стремительно и по нарастающей развивается в радикально-консервативном направлении. Чем более агрессивно навязываются обществу якобы либеральные в своей основе реформы, тем более активно-непримиримую позицию занимает философ, изыскивая все новые способы критической аргументации в адрес либерально-западнического режима России и его зарубежных покровителей.
Панарин был отнюдь не единственным, кто прошел отмеченный идейный путь (и мне неизвестен никто, кто проделал бы обратный путь из лагеря националистов в западники). Вполне очевидно, что идейная трансформация одного из ведущих мыслителей России есть явление общественной жизни и должна быть осмыслена именно в этом качестве. Идейный путь философа является в этом смысле зеркалом великой российской революции, свидетелями которой мы являемся. Не поняв этого пути, мы не поймем, какое будущее может ожидать Россию, остаются ли шансы на ее либеральное возрождение и в каком направлении должен измениться и сам российский либерализм.
Начало: западнический период
Александр Панарин сформировался как ученый и гражданин в послесталинское время. Несмотря на вскоре наступившую эпоху так называемого «застоя», в его интеллектуальном развитии ничего застойного не было и помине. Во время учебы на философском факультете МГУ Панарин входил в группу студентов, в социал-демократическом духе интерпретировавших идеи раннего Маркса и активно обсуждавших политического преобразования общества. Как и для ряда других, для Панарина это добром не кончилось. Его близкий друг погиб при загадочных обстоятельствах, а сам он был исключен из комсомола и отчислен из университета. Позднее ему удалось восстановиться и закончить заочное отделение факультета, однако к философии и ее преподаванию его не допустили. Вместо этого, ученый вплоть до «перестройки» преподавал социологические проблемы управления, занимаясь философией полуподпольно. Едва ли это всерьез затормозило творческое развитие Панарина. Стимулы для такого развития были заложены эпохой «оттепели», и оставалось лишь вопросом времени, когда панаринский талант будет востребован обществом.
Приход Горбачева к власти и изменение интеллектуальной атмосферы в обществе вскоре позволили философу опубликовать книгу, посвященную осмыслению французского неоконсерватизма[1]. Именно здесь Панарин формулирует одну из центральных идей своего творчества: необходимость общественной социокультурной реформации в опоре не только на рыночные экономические принципы, но и широкую общественную демократизацию. Уже тогда он пророчески предупреждает об опасности разъединения и противопоставления двух этих ценностей. Соглашаясь с французскими неоконсерваторами в том, что необходима борьба с чрезмерной централизацией государства путем высвобождения предпринимательской инициативы, Панарин недвусмысленно поддерживает и либералов — без демократизации нет реформации. Эта мысль развивается им как применительно к внутриобщественным преобразованиям (и не только во Франции), так и в планетарном масштабе. Поддерживая характерный для неоконсерваторов пафос культурного многообразия мира, философ отстаивает и глобальное видение мира, столь пугавшее идеологов консерватизма. Забегая вперед, скажу, что уже в этой ранней книге Панарина правильно и заблаговременно дается отповедь будущим пророкам ультралиберального «конца истории» (Ф. Фукуяма) и алармистского «столкновения цивилизаций» (С. Хантингтон).
Книга в целом была написана с горбачевских позиций. Точнее, в ней учитывалось все лучшее, предлагавшееся авторами «нового политического мышления». Панарин не концентрировался, в частности, на характерном для Горбачева стремлении научить мир, как следует перестраиваться и представить дело таким образом, что социализм и социалистические принципы остаются первопроходческими и весь мир вскоре последует за СССР. Отчасти, в этом идеологическом догматизме лидера «перестройки» коренились ее будущие поражения. Однако примерно в это же время философ выступил с острой критикой именно этого догматизма, проявившегося, с одной стороны, в настаивании на теории формации и связанным с ней принципом линейности исторического развития, а с другой, — в недооценке свободной предпринимательской инициативы. Выступая с последовательно западнических позиций, Панарин призывал отказаться от разделяющей мир теории формаций и признать декларируемое самими перестройщиками «единство человеческого рода»[2].
Своеобразие панаринской критики Горбачева состояло в подчеркивании необходимости перемен социокультурного характера в советском обществе, или по его выражению, «смены верований». В статье «Революция и реформация» философ вновь призывал учиться у Запада и неоконсерваторов активизации жизненно-предпринимательской энергии и реабилитации повседневности, которые выше праволиберального и социалистического мифов о конце истории[3]. Проводя параллели между протестантской реформацией Лютера и реформацией марксизма, отстаивавшейся Эдуардом Бернштейном в борьбе с Лениным, Панарин утверждал необходимость новой реформации в России. Вместо идеологии, даже если это идеология «нового мышления», философ настаивал на необходимости учиться жить повседневными человеческими заботами. «Народ, не переживший Реформацию, не умеет жить повседневностью»[4]. В то время как Запад пережил уже две реформации — лютеровскую и неоконсервативную — России предстоит совершить обе, одновременно решая задачи и секуляризации сознания, и высвобождения предпринимательской инициативы. Учеба у Запада виделась Панарину абсолютной необходимостью успеха, а настаивание Горбачева на своеобразии страны представлялось ему в то время ошибочным. Философ, таким образом, все больше отдалялся от горбачевцев, связывая с идеологическим догматизмом лидеров «перестройки» пробуксововывание реформ и последовавший вскоре развал страны. Вскоре, однако, его постигает разочарование в западничестве как философии перемен.
Борьба за национально-либеральный проект для России
Распад страны, утверждение у власти популистско-западнического в своей основе режима и начало экономических реформ по модели «шоковой терапии» круто меняет отношение Панарина к западническому типу либерализма. Убежденный сторонник последовательно демократических, а не только рыночных преобразований, он сразу чувствует элитарность новой власти, презрительно и высокомерно относящейся к собственному народу. Вместо вынашиваемой Панариным идеи реформации как реабилитации демократической спонтанности и повседневности, стране навязывалась новая «революция сверху», в которой либерализму отводилась роль лишь новой идеологической легитимации. Либерализм как массовое подключение к политике и управлению широких общественных слоев выхолащивался, превращаясь в мифологию и служа лишь стремящейся удовлетворить свои запросы правящей группировке. Таким стало западничество послесоветской поры. Причем при поддержке самого Запада и в особенности элиты США, активно навязывающих посткоммунистическому миру уже обанкротившуюся в Латинской Америке идеологию «вашингтонского консенсуса».
Панарин раньше многих понял происшедшее и посчитал невозможным для себя поддерживать такого рода реформы. Вместо этого он пытается нащупать национально-реформистский проект, оставаясь в рамках выстраданной им философии либерализма. Для философа либерализм сложился как система взглядов, ставящая в центр политическую, экономическую и социальную свободу личности. Демократия, писал он, есть создание условий для «самодеятельного существования» и тогда имеет шанс «стать общенациональной ценностью, когда она… способна верифицироваться в опыте массовой хозяйственной, политической и социокультурной самодеятельности»[5]. Политическая демократизация, также как и развитие предпринимательской и иной общественной инициативы, являются сутью и смыслом либеральной философии. Поэтому либерализм принципиально эгалитарен, а не элитарен или иерархичен, как консерватизм, который исторически апеллирует к правящим и культурно-идеологическим элитам как опорам традиции. В отличие от социализма, однако, либерализм стоит на почве реформистского, а не революционного изменения общества, и потому выступает за подключение масс к общественному управлению через использование и совершенствование имеющихся политических институтов. Этот последний пункт также принципиально важен для панаринской концепции либеральной реформации, которую философ четко отграничивал как от навязываемой массам «революции сверху», так и от массовой стихии насилия или «революции снизу».
Таким образом, позитивная программа либерализма принципиально отличается от программы консерватизма. Либерализм реформирует общество и задается вопросом «как измениться и стать более свободными?», в то время как консерватизм стремится удержать уже завоеванные позиции и ответить на вопрос «как выжить?». Естественно, что контекст, в котором ведется поиск ответа на эти вопросы, изменчив и задается крупными историческими сдвигами. Например, стремясь сохранить имперскую государственность в условиях свершившейся социалистической революции, Сталин ввел в обиход теорию «социализма в отдельно взятой стране». Стремясь предотвратить распад государства в постсоциалистических условиях, ряд консервативно-ориентированных державников сформулировали концепцию России—Евразии, ответственной за поддержание стабильности в бывшем СССР. Подобным же образом, и либерализм обладает национальной и контекстуальной спецификой и не функционирует вне ее. Никакие реформы не будут успешны, если они осуществляются в отрыве от национальной культуры и традиции.
Из этих истин и исходил Панарин в своих поисках национального пути российского реформирования. В западнических реформах новой правящей элиты он увидел ту самую опасность утверждения рыночных принципов за счет общественной демократизации, о которой предупреждал еще в своей критике французского неоконсерватизма. Многие в то время, в том числе и в либерально-демократическом лагере, указывали на пагубность такого рода «номенклатурного капитализма»[6]. Но мало кто попытался пойти дальше критики номенклатурного западничества и попытаться сформулировать непопулярно-«почвеннические» принципы альтернативного либерального реформирования. На моей памяти Александр Панарин был одним из первых. Уже в середине 1992 года в своей второй статье в «Знамени» он указал на поражение «цивилизационного процесса» в России и впервые попытался сформулировать необходимые для российского либерально-демократического мышления «культурологические и геополитические интуиции, обусловленные укорененностью в национальную культуру и традицию»[7].
Что это за интуиции? Прежде всего, он предлагает демократам задуматься над тем, почему их демократизация сопровождается нарастанием процессов дестабилизации и распада государства. «Реформы, средством которых является последовательная дискредитация национальной традиции и подавление импульсов народной воли… быстро ведут к кризису государственности»[8]. Панарин указывает на необходимость конструктивного переосмысления отечественных вековых исканий русской идеи и русского патриотизма. В опоре на Н. М. Карамзина, В. О. Ключевского и Г. П. Федотова, он настаивает на необходимости выработки нового вида патриотизма, не имеющего ничего общего ни с «партийным патриотизмом» новой номенклатуры, ни с этнической идеей русского национализма. Вместо этого, он призывает осмыслить русскость и российскость как тип духовности и тип цивилизации, скрепленный великой геополитической идеей, роль которой некогда принадлежала православной религии. Новая геополитическая идея видится ему как необходимая для России не в противостоянии Западу, а в скреплении постсоветского пространства и организации «отпора активизирующемуся фундаментализму».
В данной статье мыслитель еще не формулирует внятно, что же это за геополитическая идея. Вместо этого, он вскользь упоминает возникновение альтернативных атлантической вестернизации проектов, как например, представленная Германией и Швейцарией и важная для России «центральноевропейская модель». Но уже в 1993 году как в «Знамени», так и в других многочисленных статьях в периодической печати Панарин выдвигает идею «цивилизованного евразийства». Признавая несовершенства самого термина «евразийство», скомпрометированного поддержкой большевиков как философами 1920-х годов, так и новыми ультраконсерваторами, Панарин все же не видит ему альтернативы в защите цивилизационной специфики России. При этом он прикладывает значительные усилия в стремлении отмежеваться от евразийцев-ультраконсервативного направления, связанных с газетой «День» (впоследствии «Завтра»), а также журналами «Элементы» и «Наш современник»[9]. Подобно Л. Н. Гумилеву (и опираясь на него), эта группа активно развивала в своих работах изоляционистские и антизападные установки.
Отвоевывать евразийство у ультраконсерваторов едва ли не в одиночку было делом чрезвычайно сложным: консервативное евразийство уже заявило о себе со второй половины 1980-х и все более открыто бралось на вооружение влиятельными политическими силами, например, КПРФ Г. А. Зюганова[10]. Сложность заключалась и в том, что Запад своим поведением в отношении России нередко усиливал позиции российских ультраконсерваторов. Поддерживая разрушительную для страны «шоковую терапию» и одергивая Россию в ее попытках самоопределиться с национальными интересами, западные лидеры невольно для себя способствовали развитию антизападных настроений.
Панарин, однако, воздерживается от утверждения своего евразийского мировоззрения как в основе своей антизападного. Его критика нового консервативного евразийства напоминает критику старого евразийства другим замечательным отечественным философом Н. А. Бердяевым, считавшим новомодное течение защитником восточного партикуляризма и противником характерного для России духа всечеловечности и всемирности. Вместо творческого преодоления российского социокультурного раскола между западнической и почвеннической традициями, евразийцы-консерваторы предложили упрощенное решение: принудить западничество к безоговорочной капитуляции, устранив его влияние на российскую культуру[11]. Консервативное евразийство лишь вновь возносит на свой щит большевизм как противостоящий Западу, в то время как задача, считал Панарин, состоит в том, чтобы выработать альтернативу большевизму*. Развивая свою версию евразийства, философ одновременно продолжает оппонировать атлантистски-западническим проектам правящей верхушки и их модификациям, отказывающим в доверии социокультурному своеобразию России**.
Одновременно философ подвергает переосмыслению одно из важнейших и исходных для него понятий — «реформация». Если в период западничества реформация связывалась Панариным с секуляризацией общественного сознания и высвобождением народно-предпринимательской инициативы, то теперь вводится новый пласт: под реформацией подразумевается новый духовный переворот глобального характера. Речь больше не идет о послушном следовании Западу в создании необходимых для развития социокультурных и политических предпосылок. Сам Запад видится как находящийся в состоянии кризиса и нуждающийся в реформировании основных приоритетов и принципов своего жизнеустроения. В этом Панарин следует философии гуманистического направления, на Западе нередко связываемой с именами К. Ясперса, Х. Гадамера, А. Тойнби, Ю. Хабермаса и других, а в России с теми, кто подобно В. Соловьеву, Н. Бердяеву, В. Вернадскому, Н. Библеру и Н. Моисееву, всегда стремился мыслить глобально, осмысливая роль России в мировой истории и в связи со сдвигами в духовных структурах современного мира. Как и многие философы-гуманисты, Панарин считает необходимой планетарную реформацию и избавление от погони за материальным потребительством, прибылями и новыми технологиями в ущерб развитию духовности и культуры. Он полагает важным вести речь о смене философии историзма как линейного принципа человеческого развития, в которой есть «ведущий» и «ведомый», философией культурно-цивилизационного диалога. Следуя традициям гуманистической критики проекта «современность», мыслитель настаивает на существовании и переплетении в мире экономического, политического, экологического и духовного кризисов, ни один из которых не может быть разрешен на путях западничества[12]. Парадоксально, но в этом он повторяет некоторые (в том числе ранее критиковавшиеся им) положения «нового политического мышления», также ставившего в центр своего внимания понятие «кризиса современной цивилизации».
Вводя новое толкование понятия «реформация», философ не отказывается и от старого, по прежнему считая необходимым российское движение по пути развития общественно-предпринимательской инициативы и высвобождения общества от догм идеологии. Несмотря на некоторую противоречивость (о которой чуть позднее), такое соединение глобального гуманизма с либерализмом оказывается возможным. Панаринское евразийство оказывается вполне совместимо с либеральными принципами, способствуя их утверждению. В задачи евразийской идеи входило сохранить необходимый для реформ уровень геополитической стабильности и культурного равновесия. Она виделось философом в качестве социокультурной гарантии продолжения начатых либеральных реформ. В политическом отношении, выдвижение этой идеи объяснялось им важностью создания условий для «самодеятельного существования», в число которых входила и cамореализация различных национальностей и этнических групп во имя общего блага. Евразийство Панарина было либеральным и потому, что органически взаимодействовало с другими сформулированными философом принципами национально-либеральной реформации. Среди них три представляют важность и сохраняют свою актуальность: отделение власти от собственности, приоритет активизации мелкого и среднего предпринимательства и сильная президентская власть, необходимая для осуществления общего руководства реформами.
Проблема отделения власти от собственности представлялась Панарину одним из наследий социализма, полностью сохранившим свою актуальность и в условиях «номенклатурного капитализма». Новая экономическая система родилась в результате перехвата приватизации элитой, родовыми узами связанной с прежней системой, а круговая порука вновь возникших капитанов номенклатурного бизнеса превратилась в главное препятствие свободной рыночной соревновательности.
С продолжившимся в новых условиях срастанием власти и собственности философ связывал и слабость мелкого и среднего бизнеса — основы «народного капитализма» и возникновения нового среднего класса. Вместо этого утвердился крупный бизнес олигархов, душащий низовую инициативу и самодеятельность[13].
Но главное, «народный капитализм» не может возникнуть и успешно развиваться без сильной государственной власти. Только такая власть способна обеспечить равенство возможностей на рынке и уберечь производителя и потребителя от произвола монополистов. Панарин видел роль государства в защите «слабых перед сильными». В одной из своих лучших статей он писал, что «цивилизация может утверждаться только на основе идеи справедливости». При этом под «слабыми» понималось свободное предпринимательство. «Сегодня в России (такая идея. — А. Ц.) связана с “демократией свободы” — с преодолением монополии прежней номенклатуры на экономическую, политическую и национально-государственную инициативу. Сегодня социальная “сострадательность” больших цивилизационных решений в Евразии должна быть обращена к тем, кто хочет и может работать, но скован силами бесчисленной номенклатурно-чиновничьей мафии, готовой извести страну, чтобы только сохранить свою власть»[14]. Этот мотив стал одним из основных в последующих панаринских работах, и философ не раз высказывал опасения в связи с вырвавшимися наружу «демонами» безудержного сепаратизма, мафиозных структур и празднолюбия.
Увы, развитие, как мы знаем, пошло не пути укрепления государственности в панаринском смысле. Вместо защиты предпринимательской свободы и инициативности от посягательств номенклатуры, ельцинское государство по сути превратилось в заложника нового номенклатурного или олигархического бизнеса, уверяя изумленную общественность, что благо «Газпрома» и есть-де благо общества.
Не во всем Панарину удалось быть последовательным в своем утверждении демократически-либерального или «цивилизованного» евразийства. Настораживали, в частности, три момента. Во-первых, в его работах время от времени пробивались попытки объявить свой вариант евразийства «неоконсервативным» по модели изучавшейся им западной «неоконсервативной волны»[15]. В свете его ранней гуманистической критики западного неоконсерватизма за элитарность и страх перед культурной и политической самодеятельностью, попытки объявить демократическое евразийство неоконсервативным вряд ли способствовали прояснению существа дела. Не способствовали они и трудному делу размежевания с ультраконсерваторами дугинско-зюгановского направления, тоже стремившимися занять нишу неоконсерватизма в новом политическом спектре России. Во-вторых, уже на ранних этапах своего развития в евразийском направлении у Панарина обнаруживалось и некоторое заигрывание с идеей авторитаризма[16]. Сильная президентская власть не должна была отождествляться философом, но в ряде случаев отождествлялась, с авторитарным правлением. У выборной и потому демократически легитимной власти должно быть достаточно сил для выполнения возложенных на нее обществом задач. Наконец, в-третьих, у панаринского евразийства уже обнаружились зачатки антизападничества. Мыслитель всячески стремился обосновать евразийство внутренне-цивилизационными задачами. Но раздражение политикой Запада, подчас откровенно поддерживавшего грабительскую политику нового российского режима, иногда все же сказывалось на выступлениях философа. В результате необходимость евразийства под его пером иной раз обосновывалось тем, что Запад или Европа нас-де не принимают[17], порождая ложные стимулы для дальнейшего развития плодотворной в целом идеи.
Эти слабости и противоречия, однако, были в определенной мере неизбежны, ведь либеральное евразийство находилось лишь в начале своего пути. Панарин был первопроходцем, и в то время у него почти не было сторонников. Среди международников уже возникала оппозиция атлантистскому внешнеполитическому курсу Ельцина — Козырева, связанная с именем Е. М. Примакова. Однако никто еще не ставил всерьез задачу создания целостной теории либерального евразийства, включающей в себя как внешнеполитические аспекты, так и программу новой социально-экономической реформации общества. Трудность заключалась и в том, что Панарин стремился оставаться на центристских позициях, а центристам, как известно, приходится особенно трудно во времена революций и революционной поляризации общества. Стоит только вспомнить, что мировоззрение «цивилизованного евразийства» развивалось философом в условиях конфронтации Ельцина и оппозиции, нарастающей этнической дестабилизации как внутри страны, так и в пограничных государствах, а также крепнущего давления Запада на Россию. Формировать новую идею реформирования, оппонируя радикальным западникам и антизападникам одновременно было сложнейшей задачей, и издержки на этом пути неизбежны. Важно подчеркнуть, что отмеченные слабости теоретизирования ученого были именно слабостями; в то время они не доминировали, не задавали тон в панаринском мышлении и при определенных условиях могли совсем исчезнуть.
Упадок и поражение национального либерализма
Однако такие условия для укрепления панаринского либерального евразийства в то время отсутствовали. И чем агрессивнее правящий режим навязывал обществу новую догму прозападной рыночной демократии, чем разрушительнее оказывались последствия провозглашенной «либеральной» политики, тем сложнее было философу удержаться на либеральных позициях. Логика отторжения в эпоху революции оказывается сильнее логики компромисса и конструктивного корректирования. Примерно с середины 1990-х годов отмеченные выше «слабости» панаринского евразийства начинают приобретать новый смысл, оказывая важное влияние на сам характер его мышления*. «Либерализм» перестает быть нуждающейся в своей защите надеждой и все чаще используется философом без кавычек и как нечто заслуживающее порицания. Все реже упоминается необходимость развития предпринимательства, но зато все громче звучит мотив укрепления государственности в целях защиты России от угроз, в том числе и со стороны Запада. Забыт являющийся фундаментальным для либералов вопрос «как изменить общество», и на смену ему приходит не менее актуальный «как выжить?». Тем самым некогда критиковавшийся философом «геополитический пессимизм» все заметнее превращается в существо его евразийского мировоззрения.
Хотя мыслитель продолжает стремиться к сохранению академической нейтральности и умеренности оценок, по ряду своих идейных позиций он по существу сближается с представителями ультраконсервативного лагеря. Думается, что в этом отношении Рубиконом для него становится конец 1990-х годов, связанный с отправлением в отставку умеренного Примакова с поста премьер-министра, бомбардировкой НАТО Югославии, а также заметно усилившейся критикой России Западом в связи с войной в Чечне и внешней политикой на пространстве бывшего СССР. Примерно в это же время начинается активное сотрудничество Панарина с одним из ведущих консервативных журналов «Москва», в то время как в либеральных изданиях его публикации появляются все реже. Запад перемещается в центр критики Панарина и рассматривается им теперь — в зюгановско-дугинском духе — как основа бедствий и несправедливостей в мире. Значительная часть его крупных работ, как «Искушение глобализмом», «Православная цивилизация в глобальном мире» и «Стратегическая нестабильность в XXI веке», по существу, посвящена критике роли Запада в мире. Само выживание российской цивилизации связывается теперь Панариным с противостоянием Западу и необходимым для этого восстановлением православной духовности и государственности сталинского типа.
Прежде всего, новые работы Панарина все определеннее ставят крест на развиваемой им ранее концепции «цивилизованного евразийства» и все определеннее утверждают ранее подвергавшуеся им критике «геополитическое» или конфронтационное евразийство. Ранний Панарин, в частности, не принимал характерное для Гумилева понимание России в Евразии как принципиально-чуждого Европе «суперэтноса», считая такое понимание чрезмерно «натуралистическим» и неспособным к творческому переосмыслению российской цивилизационной специфики. Для него речь шла идти о «специфическом типе цивилизации», «не являющейся ни собственно славянской… ни исключительно православной, ни… азиатской»[18]. Философ именовал свое евразийство постсовременным и посттрадиционным, в противовес неотрадиционализму его оппонентов из «Дня» и «Нашего современника». Новый же Панарин возносит на щит именно традиционное понимание российской специфики, подчеркивая первоочередность православной религиозности[19] и настаивая на пагубности для России еврейского влияния. Так, в книге «Искушение глобализмом» философ рисует полуапокалиптическую картину узурпации глобализации американскими спецслужбами и стремится обосновать немыслимый тезис, что евреи по самой своей природе склонны к разрушению культуры вообще и российской в частности.
Не менее показательна и эволюция отношения мыслителя к Западу, непримиримая критика которого все более вытесняет позитивную программу российских реформ. Если ранее Панарин полагал, что России есть чему поучиться у либеральной западной цивилизации, то теперь он считает злом и причиной мировых бедствий именно либеральность Запада. В книге «Глобальное политическое прогнозирование», он прослеживает как либерализм «утратил мотивы социальной солидарности и сострадательности» в борьбе с кейнсианством и советским социализмом, в конце концов превратившись в обоснование американского экспансионизма и гегемонизма[20]. Полагая, что современный западный либерализм оказался еще более опасен и разрушителен, чем коммунизм[21], он проводит параллели между поведением Запада и Гитлера, а также сравнивает политику Запада с апартеидом в мировом масштабе[22]. Характерно и то, что ключевое для раннего Панарина понятие «реформация» теперь им почти не используется. В тех же редких случаях, когда необходимость глобальной реформации упоминается, философ связывает ее успех с необходимостью радикальных изменений на Западе. За спасением, считает он, следует обращаться к Востоку и восточной мудрости, для которой не свойственны безудержная погоня за прибылями и потребительский гедонизм[23].
Консервативной является и эволюция воззрений Панарина на предпринимательство и экономические преобразования России. Чем дальше, тем решительнее идея хозяйственно-предпринимательской аскезы подменяется в панаринских рассуждениях идеей служения государству («служилая аскеза»). В своей речи по случаю вручения ему премии А. И. Солженицына в 2002 году Панарин недвусмысленно дает понять, что защищать российские традиции и надежды предпринимательства — это легкий путь. Гораздо более сложной и важной ему видится задача «реабилитации» российского народа как неадаптированного к рыночным условиям[24]. В другом месте, выступая в либеральном издании (что теперь для него стало редкостью), философ недвусмысленно возлагает ответственность за все беды и противоречия экономических реформ на либералов и глобалистов, освобождая от такой ответственности «традиционалистов» и прошлую коммунистическую систему[25]. Предпринимательство и развитие капитализма в России, хотя и не снимаются с повестки дня полностью, явно отходят на задний план, уступая место поискам политического и культурного противостояния западному глобализму.
Весьма показательной с точки зрения новых взглядов Панарина на экономические реформы является его критика «нового курса» В. Путина. Это критика традиционалиста, убеждающая в том, что философ больше не считает рыночные преобразования в России необходимостью. Экономические перемены, связанные с реформированием земельной, жилищно-коммунальной и образовательной сферы, осуждаются им на том основании, что способствуют социальной дифференциации («социальный апартеид»). «Некогда единая национальная система распадается на две подсистемы: для одних — подсистема развития, для других — подсистема стагнации»[26]. Тот факт, что в условиях рыночной экономики социальная дифференциация неизбежна, означает для Панарина необходимость отказа от самих рыночных принципов, но отнюдь не необходимость их корректировки посредством вмешательства государства. Вместо такой корректировки рекомендации философа сводятся к восстановлению принципа служения государству и созданию «интеграционного проекта», «связанного не с разрушительной концепцией естественного рыночного отбора, а с великими принципами социальной солидарности»[27].
Наконец, Панарин-консерватор вкладывает иной смысл в понятие «сильная государственность», сближаясь в своей новой интерпретации с неокоммунистами и националистами. Если ранее в задачи государства входило обеспечение равных условий на рынке и защита производителей и граждан от опасностей произвола чиновников, мафии и сепаратизма, то теперь государство воспринимается как патриархальный гарант всех прав и свобод граждан. Патриархальность государства заключается в том, что все остальные классы и сословия — бюрократия, крестьянство, рабочие и предприниматели — находятся у него на службе. Обосновывая свое новое понимание государственности на историческом материале, Панарин переосмысливает и роль Сталина, оправдывая теперь деятельность «Державника-Отца»[28]. Того самого «Державника», который, не забудем, ответственен за физическое уничтожение трудового крестьянства и независимо мыслящей интеллигенции. Однако для философа речь идет лишь о «выбивании из номенклатуры» характерного для нее «инфантильного духа» и смирении «своеволия привилегированных уклонистов».
Уроки на завтра
Российский либерализм переживает не лучшие времена. Большинство россиян — и в этом их видение близко позднему Панарину — сегодня отождествляют либерализм с грабежом, коррупцией и ослаблением государства. По-видимому, новое либеральное движение в России должно будет начать с принципиальной оценки поражения западнической версии ельцинского либерализма и решительного размежевания с теми, кто не готов осудить курс на «революцию сверху». Думается, что российское либеральное возрождение, если ему суждено состояться, может и должно воспользоваться наследием Александра Панарина.
Первый урок Панарина российским либералам состоит в том, что «демократия свободы» невозможна без «демократии равенства», и Россия не сможет развиваться успешно до тех пор, пока ее элиты относятся к своему народу как к «отсталому», «рабскому», «косному», «не понимающему важности перемен» и т. д. Бытующее сегодня в московских кругах разделение на «высокую» и «низкую» культуры лишь подтверждает устойчивость антиэгалитарных установок среди интеллектуалов и политиков. Пора понять, что освобождение народа не может быть успешным, если оно не осуществляется самим народом и на тех условиях, которые ему видятся правильными и приемлемыми. Следует помнить, что разочарование Панарина в либерализме было связано, прежде всего, с воинствующим элитаризмом и иерархизмом властей предержащих. В лучших традициях российского либерализма Панарин настаивал на необходимости активного привлечения народа к политической и социальной деятельности. В этом он наследовал, прежде всего, российским народникам и умеренным социалистам, убеждавших правителей отказаться от принципа «привилегии сверху — закрепощение снизу».
Как и во всем мире, либералы в России не смогут овладеть умами людей, если будут пользоваться репутацией защитников сильных мира сего. Опорой либерализма может и должен стать, прежде всего, средний класс, а в его отсутствие — все те, кто осознавая необходимость экономической свободы, понимает не меньшую важность принципа ответственности перед обществом. В современном мире либерализм давно уже, вопреки укоренившемуся в постсоветской России убеждению, связывается не только с политической свободой, но с равенством и созданием государством необходимых для общественной стабильности социально-экономических условий[29]. Панарин ошибался, противопоставляя Дж. Кейнса либерализму[30], но он был прав в главном: без социальной ответственности нет и не может быть и общественной свободы. Это означает, что либералы не могут отворачиваться от общества и от людей, не приспособленных к переменам. Их прямая обязанность заключается не только в том, чтобы настаивать на равных условиях экономической игры для предпринимательства, но и в том, чтобы все социальные слои имели полноценную возможность участвовать в политическом процессе. Это означает и то, что либералы не имеют права противопоставлять себя государству, ибо только оно в состоянии осуществить необходимые функции социально оздоровительного перераспределения национального продукта. Ответственное и социально ориентированное либеральное движение обязано поддерживать государство и в защите безопасности граждан. В этом либералы должны блокироваться с умеренными консерваторами, ибо безопасность есть та основа общества, которая обязана находиться вне партий и групповых интересов.
Второй урок Панарина заключается в том, что Россия есть особый социокультурный организм и особая цивилизация, без понимания законов которой никакое реформирование не может быть успешным. Экономически российское своеобразие не может и не должно быть сведено к «отсталости» от Европы или Запада, как это принято в западнической интеллектуальной традиции. Не обязательно соглашаться с Панариным, разочаровавшимся в самой идее рыночной экономики и подменившим ее идеей «служилой аскезы». Но необходимо признать, что общинность прежних форм российского экономического устроения продолжит оказывать влияние на то, как будет функционировать рыночная экономика в России. Либералы не обладают и не могут обладать монопольным знанием того, как именно и по какому образцу должны проводиться реформы в России. Вместо уверенности в наличии такого абсолютного знания, им давно пора присмотреться к российским экономическим традициям, а также довериться народному экспериментированию с альтернативными формами хозяйственной жизни. Возможно, где-то на Кубани это будет фермерство, а севернее произойдет возрождение общинных экономических форм.
Нельзя не признать и важнейшую роль государства в экономической жизни общества. В понимании этой роли новым либералам следует поучиться у своих предшественников, «новых либералов» конца XIX — начала XX столетия, полемизировавших с либералами-ортодоксами типа Б. Н. Чичерина и П. Н. Милюкова. «Новые либералы», такие, как П. И. Новгородцев и С. И. Гессен, решительно выступали за подчинение экономики культурным ценностям и за активность государства в предотвращении всех форм монополизации собственности. Государство, а не частные интересы, должно играть роль арбитра в выборе модели общественного развития и определении доли сотрудничества в таком развитии частного сектора.
Не менее очевидна и российская цивилизационная принадлежность в этнокультурном отношении, важной частью которой была и остается евразийская идея. Трудно согласиться с Панариным, что России следует повернуться к Востоку на том основании, что западные традиции уже исчерпали себя. Российское евразийство нельзя противопоставлять европеизму. Цивилизационное своеобразие России не в противопоставлении Европе, а в осознании своего особого — евразийского — места в ней. Но философ, думается, был прав в своем оптимизме относительно особого духовного пространства, в которое самой историей помещена российская идея. Тесное соседство с европейскими и восточными народами создает особые возможности для культурного диалога и цивилизационного обучения. Полагая, что здесь у России имеются свои преимущества, Панарин призывал нас учиться, в частности, у представителей русского духовного ренессанса — философии космизма, всеединства и природного органицизма — в деле освоения пространственного и временного своеобразия, в которое помещена Россия[31].
Наконец, российская цивилизация отличается глубоким политическим своеобразием, то есть той ролью, что исторически принадлежала институту государства и верховному представителю власти. Имевшие место в прошлом сверхцентрализация и сверхбюрократизация не могут служить причиной недоверия к государственности как институту сбережения и реформирования общества. И в бытность «цивилизованного евразийства», и в консервативный период эта идея была одна из центральных в творчестве Панарина. Либералы могут и должны подвергать решительной критике отдельных лидеров и представителей верховной власти, но непозволительно при этом ставить под сомнение сам институт российской государственности. Вместо того чтобы настаивать на полной независимости гражданского общества, следует сосредоточиться на поиске оптимальных форм сотрудничества с государством и добиваться установления и соблюдения правовых норм допустимости участия государства в жизни общества. Думается, что панаринское понятие «служилости» может быть переосмыслено либералами в направлении взаимности (а не противопоставления) обязательств государства и общества. У того же Гессена имелось, в частности, не утратившее своей актуальности понятие «права-притязания» каждого по отношению к государству и, соответственно, государства по отношению к своим гражданам[32].
Словом, либералам следует осмысливать вслед за Панариным цивилизационные особенности России, не отказываясь при этом от ценностей свободы, равенства и просвещения. Им предстоит пройти школу ученичества у Панарина и почвенников для понимания того, что как минимум в ближайшие пятьдесят лет России не грозит стать частью западной цивилизации. Россия — сама цивилизация и останется ею. Поэтому, не отказываясь от сближения и сотрудничества с западными странами, следует понимать его пределы. Следует понимать и то, что цели российского реформирования состоят не в том, чтобы и «у нас было так, как у них» («мы тоже хотим быть здоровыми и богатыми», как любили повторять западники начала 1990-х). Ведь если так, то либерализация цен, приватизация, конституция и парламент и есть конечная цель, и Ельцин был совершенно прав в своей «революции сверху» для ее достижения. Вместо этого либералам национальной формации следует понимать, что конечной целью должны быть не приватизация и конституция, а углубление внутренней свободы и улучшение жизни россиян, как они сами это понимают. Тогда можно будет избежать губительных социальных разрывов, характерных для всех «революций сверху». Тогда либералы поймут, наконец, значимость таких факторов развития, как евразийская идентичность, геополитическая и военная безопасность. Тогда они смогут осознать всю огромность стоящих перед ними задач. И только тогда есть шанс, что связь времен не прервется, и Россия продолжит быть важной частью мировой истории.
Третий и завершающий урок Панарина российскому либерализму состоит в осознании пределов российской реформации без реформации глобального масштаба. Уже на раннем этапе своего развития через исследование западных теорий экосоциализма и неоконсерватизма философ осознал важность преодоления укоренившегося в современном мире рационалистически-потребительского отношения к природе и альтернативным культурам. Понимание опасностей того, что мыслитель именовал «культурным, нравственным и экологическим нигилизмом модерна»[33], было логически связано с его тревогой, что российская реформация лишь воспроизведет характерное для модерна отношение к действительности.
Думается, что Панарин ошибался, видя в Западе лишь бесконечно воспроизводимую логику хищнического модерна. Во-первых, потому, что в 1960—1970-е годы западные страны отчасти уже вошли в постмодерн, и сегодня здесь гораздо более активны поиски решения таких глобальных проблем, как экологическая перегрузка, бедность и распространение оружия. Во-вторых, ряд важнейших инициатив по преодолению бедности и предотвращению дальнейшего загрязнения воздуха (как например, Киотский протокол) были предложены западными странами. Запад, однако, неоднороден, и политические соображения нередко берут верх — в частности, Киотский протокол был ратифицирован большинством европейских государств, но не администрацией Дж. Буша-младшего. Невозможными и ошибочными были бы и попытки вернуться к традиционным, досовременным формам жизнеустроения. Вместе с тем философ был, несомненно, прав в необходимости глобальной реформации, как и в том, что без активного участия Запада такая реформация не может быть успешной. Для России и российских либералов это означает необходимость активного международного поиска политических коалиций в поддержку глобальной реформации. Это означает необходимость создания и укрепления международных условий и институтов, способствующих преодолению «нигилизма модерна». Это означает поддержку и углубление европейских социал-демократических инициатив более активного строительства «мирового общества». Выход состоит не в возвращении к традиции, а в создании социально необходимых механизмов ограничения потребительского отношения к миру и окружающей среде.
Обо всех этих истинах напомнил нам своим замечательным творчеством Александр Сергеевич Панарин. До конца дней своих он стремился уберечь Россию от новых революционных потрясений, требуя от элиты ответственного отношения к народу. «Готов ли наш либерально-демократический авангард к качественному реформированию самого себя — перестройке своих рядов и своего менталитета? — спрашивал он в отчаянии за год до смерти. — Если готов, то у нас есть шанс, что к 2017 году мы не окажемся в ситуации 1917 года»[34]. Готов ли политический класс к такой перестройке, покажет время.
* «Те, кто ведет происхождение большевизма от старой “русско-азиатской” традиции и пытается таким образом примирить национальное сознание с большевизмом, вместо творческого ответа на вызов времени фактически предлагают реставрацию. Евразийство и большевизм, вопреки утверждениям публицистики “Дня” и “Нашего современника” противоположны» (А. С. Панарин. России: фундаментальный либерализм или либеральный фундаментализм. С. 161).
** К одной из таких модификаций Панарин относил, например, идею «второй Европы», выдвигавшуюся его коллегами по Институту философии (см. А. С. Панарин. «Вторая Европа» или «Третий Рим»? — «Вопросы философии». 1996. № 10). О важности этой темы для философа свидетельствует и то, что он выносит название процитированной статьи в заглавие одного из первых сборников своих статей, опубликованного издательством Института философии (А. С. Панарин. «Вторая Европа» или «Третий Рим»? Избранная социально-философская публицистика. М, 1996).
* В 1995 году в своих публикациях в известном академическом журнале «Полис» Панарин все еще стремится защитить принципы либерализма и сам этот термин. В совместной публикации с И. Пантиным и А. Кара-Мурзой — впоследствии видным идеологом СПС — Панарин защищает «либерально-государственническую» идею как «наиболее перспективную в современной России» (А. А. Кара-Мурза, А. С. Панарин, И. К. Пантин. Духовно-идеологическая ситуация в современной России: перспективы развития. — «Полис». 1995. № 4. С. 16). Весьма определенен он и в защите Запада — постольку, поскольку он связан с либеральной идеей. Так, в споре с В. Цымбурским, завязавшемся в ходе обсуждения известной работы С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций», Панарин настаивает на принципиальности различий между фашизмом и либерализмом. В выступлении Цымбурского, пытавшегося доказать, что Хантингтон и Запад деградировали в направлении фашизма, Панарин увидел попытку ревизии итогов Второй мировой войны: «Недооценивать противостояние великой либеральной идеи и фашистской идеи в самой Европе нельзя. Сказать просто, что либерал — это тот же фашист, только обращенный вовне, я думаю, это очень опасная ценностная ревизия того, что произошло во второй мировой войне» («Цивилизационная модель» международных отношений и ее импликации. Научная дискуссия в редакции “Полиса”». — «Полис». 1995. № 1. С. 147).
[1] А. С. Панарин. Стиль «ретро» в идеологии и политике (критические очерки французского неоконсервативзма). М., 1989.
[2] А. С. Панарин. От формационного монолога к цивилизованному диалогу. — «Коммунист». 1991. № 8. О критике теории формации и других спорах позднесоветского периода, см. подробнее: А. П. Цыганков. Несостоявшийся диалог с Фукуямой: О западных идеях, многокультурном мире и ответственности интеллектуалов. — «Вопросы философии». 2002. № 8.
[3] А. С. Панарин. Революция и реформация. — «Знамя». 1991. № 6.
[4] Там же. С. 220.
[5] А. С. Панарин. «Вторая Европа» или «Третий Рим»? Парадоксы европеизма в современной России. — «Вопросы философии». 1996. № 10. С. 29.
[6] См. например: В. Радаев. В борьбе двух утопий. — «Вопросы философии». 1992. № 4; И. Клямкин. Посткоммунистическая демократия и ее исторические особенности в России. — «Полис». 1993. № 2; Ю. Буртин, Г. Водолазов. Номенклатурная демократия. — «Известия». 1.06.1994.
[7] А. С. Панарин. Цивилизационный процесс в России: опыт поражения и уроки на завтра. — «Знамя». 1992. № 7. В национально-либеральном ключе была написала и следующая статья в том же журнале: А. С. Панарин. Проект для России: фундаментальный либерализм или либеральный фундаментализм. — «Знамя». 1993. № 9.
[8] А. С. Панарин. Цивилизационный процесс в России… С. 205.
[9] А. С. Панарин. Проект для России: фундаментальный либерализм или либеральный фундаментализм. См. его же. Россия в поисках идеи: варианты цивилизационного выбора. — «Вестник Московского Университета: Социально-политические исследования». 1993. № 5; его же. Западники и евразийцы. — «Общественные науки и современность». 1993. № 6; его же. Между атлантизмом и евразийством. — «Свободная мысль». 1993. № 11; его же. Россия в Евразии: геополитические вызовы и цивилизационные ответы. — «Вопросы философии». 1994. № 12; его же. Евразийский проект в миросистемном контексте. — «Восток». 1995. № 2; его же. Россия в цивилизационном процессе (между атлантизмом и евразийством). М., 1995.
[10] См., например: Г. Зюганов. Россия и современный мир. М., 1995; его же. География победы. М., 1998.
[11] См., например: А. С. Панарин. Западники и евразийцы. С. 69.
[12] См. главы, написанные Панариным в книге: В. В. Ильин, А. С. Панарин, Ф. С. Ахиезер. Реформы и контрреформы в России. М., 1996. См. также: А. С. Панарин. Расколы и синтезы: конкурс цивилизационных проектов в Евразии. — А. С. Панарин. «Вторая Европа» или «Третий Рим»?; его же. О возможностях отечественной культуры. — «Новый мир». 1996. № 9.
[13] Впоследствии эта тема более подробнее развивалась Панариным в статьях: А. С. Панарин. Джентльмены удачи в океане невзгод. — «Свободная мысль». 1995. № 3; А. С. Панарин. Парадоксы предпринимательства, парадоксы истории. — «Вопросы экономики». 1995. № 7.
[14] А. С. Панарин. Проект для России: фундаментальный либерализм или либеральный фундаментализм. С. 159.
[15] См., например: А. С. Панарин. Евразийский проект в миросистемном контексте; его же. Юбилей победы: итоги трех мировых войн для России. — «Вестник Московского Университета: Политические науки». 1995. № 9.
[16] См., например: А. С. Панарин. Россия в поисках идеи: варианты цивилизационного выбора. — «Вестник Московского Университета: Социально-политические исследования». 1993. № 5. С. 13.
[17] См., например; А. С. Панарин. Евразийский проект в миросистемном контексте. С. 69.
[18] См., например: А. С. Панарин. Между атлантизмом и евразийством. С. 11.
[19] А. С. Панарин. Православная цивилизация в глобальном мире. М., 2002.
[20] А. С. Панарин. Глобальное политическое прогнозирование. М., 2000. С. 212—214.
[21] Там же. С. 373. В другом месте Панарин характеризует либерализм следующим образом: «Впервые после явления Христа мы наблюдаем столь беззастенчивый культ силы и успеха» (А. С. Панарин. Россия в циклах мировой истории. М., 1999. С. 189).
[22] А. С. Панарин. Искушение глобализмом. М., 2003. С. 111. См. также: А. С. Панарин. Стратегическая нестабильность XXI века. — «Москва». 2002. № 4.
[23] А. С. Панарин. Реванш истории. М., 1998. С. 163.
[24] А. С. Панарин. Я на стороне народа. — «Завтра». 21.05.2002.
[25] А. С. Панарин. Революция сверху или реформация снизу. — «Литературная газета». 23—29.01.2002.
[26] А. С. Панарин. О «новом курсе». Два года спустя. — «Москва». 2002. № 2.
[27] А. С. Панарин. Глобальное политическое прогнозирование. С. 311.
[28] А. С. Панарин. О Державнике-Отце и либеральных носителях эдипова комплекса. К 50-летию со дня смерти И. В. Сталина. — «Москва». 2002. № 3.
[29] См., например: J. L. Richardson. Contending Liberalisms in World Politics: Ideology and Power. L., 2001.
[30] А. С. Панарин. Глобальное политическое прогнозирование. 212.
[31] А. С. Панарин. Реванш истории. С. 282—285.
[32] См. подробнее: Л. Новикова, И. Сиземская. Либеральные традиции в культурно-историческом опыте России. — «Свободная мысль». 1993. № 15.
[33] А. С. Панарин. Российская интеллигенция в мировых войнах и революциях ХХ века. — «Независимая газета». 15.05.1997.
[34] А. С. Панарин. Революция сверху или реформация снизу.
Свежие комментарии