Центр исследований постиндустриального общества

Израиль и его арабские соседи должны сообща искать ключи к экономическому прогрессу

В последнее время в центре внимания политологов и дипломатов вновь оказалась проблема ближневосточного «урегулирования», связанная с сооружением так называемой «стены безопасности». Удивляет не то, что политики не могут найти выхода из сложившейся ситуации. Странно другое: никто никогда не пытался осмыслить порочный круг ближневосточного конфликта с экономической точки зрения. Напомним основные вехи «большого пути».

Создание еврейского государства в 1947 году было санкционировано ООН и не вызвало всплеска напряженности на Ближнем Востоке. На протяжении первых двух десятилетий его существования в Израиль только из соседних арабских стран приехали около миллиона евреев. И один тот факт, что эти евреи жили там прежде, свидетельствует о возможности их сосуществования с арабами.

Когда в 1967 году Израиль нанес, по сути, «превентивный удар» по соседям, усилившимся в военном отношении, его победа стала первым шагом на пути в тот тупик, где страна находится сегодня. И, что особенно важно, движение по этому пути было, на наш взгляд, предопределено не политическими, а экономическими закономерностями.

До рубежа 60-х и 70-х годов нефть оставалась одним из наиболее недооцененных ресурсов. Именно до этого времени лидерами в арабском мире были Египет и Сирия – страны, в наибольшей мере ориентированные на модернизацию и последовательно боровшиеся с исламским фундаментализмом. Но за период с 1966 по 1981 год цены на нефть взметнулись в 18 раз, и всего за каких-то два десятилетия самыми богатыми стали наиболее консервативные и в наименьшей степени затронутые вестернизацией страны арабского мира.

В результате Израиль попал в окружение «неудачников», которые оказались «наказаны» за свою прогрессивность и светскость крушением всех надежд на успешное экономическое развитие. Это, естественно, обострило ситуацию, но тупиковой ее сделало другое. С середины 70-х еврейское лобби в США стало добиваться воистину феноменальных успехов в предоставлении Израилю экономической помощи. В наши дни доходы от продажи нефти обеспечивают 65–80% всех бюджетных поступлений нефтедобывающих стран Персидского залива. Но и прямая помощь со стороны США составляет около 1/3 совокупных доходов израильского бюджета. И как назло именно те государства, которые отделяют богатый Израиль от богатых нефтедобывающих стран, остались безнадежно бедными.

Ничто не озлобляет человека так, как ощущение своей безысходной бедности в мире, где он ежедневно наблюдает благополучие, «свалившееся с неба» на других. Конфликты, которые подпитываются этим чувством, легко принять за «столкновения цивилизаций» или проявления религиозного фундаментализма и, назвав их таковыми, отнести к разряду непреодолимых. Но это ошибочная точка зрения. Следует помнить, как легко и быстро немцы с их богатейшей историей, став в одночасье обнищавшими и униженными, сотворили то, чего еще долго будут стыдиться их потомки. Но нельзя забывать и того, что ненависть к китайцам, мгновенно вспыхнувшая в Малайзии и Таиланде, Индонезии и Вьетнаме с первыми симптомами кризиса 1997 года, сошла на нет, как только показались достижимыми новые экономические горизонты.

Не имея возможности в этом коротком комментарии развернуть более подробную аргументацию, я все же настаиваю на том, что современный ближневосточный конфликт обусловлен не столько переплетением этнически разнородных групп и несовпадающих религиозных традиций, сколько рядом трагических эпизодов, разорвавших естественную и необходимую для стабильного развития связку между трудолюбием, талантами людей и их благосостоянием; чередой событий, превративших целый регион в откровенного паразита на теле глобальной экономики.

Всемирная история свидетельствует, что только материальные выгоды, только соображения экономической целесообразности способны перевесить груз неприязни и ненависти, обусловленный в том числе этнической и религиозной разнородностью. Поэтому, на мой взгляд, если какая-то стена и сможет поспособствовать установлению мира на Ближнем Востоке, то лишь такая, что отгородила бы израильтян и их полунищих арабских соседей от всего остального мира. Только тогда им пришлось бы сообща искать ключи к экономическому прогрессу, который в принципе не зависит ни от наличия природных богатств, ни от иностранных подачек.

И как бы возводимая сегодня стена не заслужила в обозримом будущем название второй «стены плача» – плача по утраченным возможностям ближневосточного урегулирования.

ЕФИМОВ Николай Николаевич — главный редактор газеты «Красная звезда», доктор философских наук, полковник.

Слово «глобализация» в 1990-е годы прочно закрепилось в понятийном аппарате научного сообщества, политиков, средств массовой информации. При этом в центре дискуссий оказались прежде всего экономические, политические, гуманитарные аспекты этого феномена. Между тем у глобализации, оказывающей влияние на все стороны жизнедеятельности современного общества и на все институты государств, существует и военный аспект. Это, в частности, такие вопросы, как вероятность и облик будущих войн, эволюция структуры и функций вооруженных сил в условиях нового мирового порядка.

Но прежде чем перейти непосредственно к этим вопросам, позволим одно небольшое отступление. Представляется, что в глобализации целесообразно различать два взаимосвязанных процесса.

Во-первых, создание единой в масштабе всей планеты инфраструктуры жизнедеятельности человека вследствие развития взаимоотношений между народами и государствами и появления новых технических возможностей (в первую очередь передачи информации в режиме реального времени благодаря телекоммуникационным и компьютерным технологиям, а также ускорения транспортных перевозок). Постепенно, ломая привычные представления о национальном суверенитете, складываются общепланетарные системы перевозки людей и грузов, передачи финансовых расчетов и информации, культурного обмена.

Во-вторых, произошло превращение США в единственную сверхдержаву, приобретшую невиданную в летописной истории человечества экономическую, научно-техническую, политическую, военную мощь и как следствие — огромные возможности влиять на развитие остального человечества.

После распада Советского Союза в условиях однополярного мира Соединенные Штаты де-факто превратились в государство имперского типа, доминирующее в системе международных отношений, в том числе в военно-политической области, и во многом самостоятельно определяющее повестку дня мировой политики, исходя из своих национальных интересов. Это позволяет говорить об установлении нового мирового порядка. И если задуматься, то известная фраза 42-го президента США Б. Клинтона «глобализация — это Америка» не выглядит только политической риторикой.

Глобализация в обеих своих ипостасях воздействует на военно-политическую ситуацию в мире и развитие военного дела, которое не утрачивает своего значения в жизни человечества, оставаясь в XXI столетии одной из основных сфер деятельности подавляющего большинства государств. Сотни миллиардов долларов ежегодно тратятся на военные нужды в ущерб решению жизненно важных для человечества экономических и социальных проблем, ибо фактор военной силы остается очень важным в системе межгосударственных отношений. Достаточно напомнить о военной кампании 1999 года против Югославии, недавних полномасштабных боевых действиях на Ближнем Востоке…

Войны эпохи глобализации

Новый мировой порядок, судя по недавним событиям, не исключает возможности применения военной силы в межгосударственных отношениях. Политика и мораль так же далеки друг от друга, как и во времена Иммануила Канта: государственные мужи XXI века адресуют свои рассуждения о важности следования постулатам высокой нравственности электорату, а в практической деятельности исходят из соображений политической целесообразности и экономической выгоды. И хотя военные действия благодаря нормам международного гуманитарного права внешне приобретают, если можно так выразиться, более респектабельный, «цивилизованный» вид, их глубинная антигуманная суть от этого не меняется. Счастье своего народа на костях соседей не бывает долговечным — этому учит многовековой исторический опыт. Самые могущественные империи, несмотря на свои непобедимые армии и военные триумфы, гибли под грузом внутренних проблем, порожденных отчасти именно несправедливой позицией на мировой арене.

В наше время наблюдается видоизменение самой войны как социального явления. Происходит ее сращивание с такими явлениями, как тайные операции, информационная война, имеет место «перетекание» из сферы межгосударственных отношений в область внутригосударственных конфликтов. Порой война в классическом виде становится нерациональным путем достижения политических или экономических целей вследствие разрушительной силы современных средств поражения.

В условиях общепризнанного военного превосходства единственной сверхдержавы и ее огромного веса на мировой арене можно констатировать также и то, что практически устранена возможность применения военной силы в отношениях между странами в Европе и большей части Азии — по крайней мере без учета позиции США, выступающих сегодня ключевым регулятором внешнеполитических процессов.

Это, конечно, не означает невозможности войн как классических, так и нового типа. Представляется, что в начале нынешнего столетия можно вести речь по крайней мере о сохранении вероятности трех разновидностей войн.

Во-первых, это войны, организуемые самими США (или их европейскими и азиатскими союзниками по согласованию с Вашингтоном) против государств, не принадлежащих к так называемому золотому миллиарду человечества, в целях: а) обеспечения интересов экономики Соединенных Штатов, б) устранения режимов, чей политический курс противоречит фундаментальным установкам неолиберализма и (или) способствует распространению на планете оружия массового поражения.

Во-вторых, по-прежнему возможны войны на окраинах «ойкумены» — в периферийных районах, где напрямую не затрагиваются экономические интересы сверхдержавы (вроде Тропической Африки, судьба населения которой, кажется, волнует лишь Красный Крест да правозащитные организации). Они могут быть вызваны региональными противоречиями между слаборазвитыми странами или внутригосударственными политическими и межнациональными конфликтами (гражданские войны).

В-третьих, существует вероятность ограниченных по масштабам и продолжительности войн государств, обладающих ядерным потенциалом (Китай, Индия, Израиль), в целях сохранения или восстановления своей территориальной целостности.

Других разновидностей классических войн в обозримом будущем (2005—2020 годы) пока не предвидится. Гипотетически возможны события на востоке Евразийского континента (в случае обострения американо-китайских отношений или внутренних неурядиц в РФ и ее дезинтеграции), но они, к счастью, относятся пока больше к области политической фантастики, чем к сфере научного прогнозирования.

Проблема военного характера для развитых стран Северного полушария может возникнуть — опять же предположительно — в случае дестабилизации внутриполитической ситуации в бывших советских среднеазиатских республиках (вследствие антиправительственной деятельности экстремистских организаций ваххабитского толка), что потребовало бы, возможно, военного вмешательства в целях предотвращения прихода к власти религиозных фанатиков и появления в Центрально-Азиатском регионе государственного образования наподобие Афганистана времен талибов. Но военное вмешательство промышленно высокоразвитых стран в данном случае не имело бы характера классической войны, а скорее представляло собой войну нового типа — противоповстанческую операцию миротворческого характера, в которой вооруженным силам «северян» противостояли бы иррегулярные формирования непримиримых приверженцев ваххабизма, использующих в основном партизанские методы борьбы с элементами террористических действий.

Представляется, что в эпоху однополярного мира существует опасность распространения именно внутригосударственных вооруженных конфликтов (в странах, не относящихся к числу индустриально высокоразвитых), в то время как потенциальные войны между государствами будут, как правило, успешно предотвращаться на стадии, предшествующей фазе классических боевых действий, дипломатическими усилиями ведущих мировых держав, способных задействовать для урегулирования ситуации невоенные рычаги воздействия на правительства держав, вставших на путь кон­фронтации.

Внутригосударственные конфликты, способные принимать форму гражданских войн, менее поддаются урегулированию извне, ибо они порождаются комплексом внутренних социально-экономических и политических причин. Недовольство населения своим низким жизненным уровнем, проблемы межнациональных отношений, коррупция во властных структурах в условиях слабости демократических институтов и неразвитости гражданского общества могут порождать крайние формы протеста, чем обычно пользуются экстремистские организации, в том числе исламские. Воронка внутриполитических конфликтов такого рода неизбежно затягивает в водоворот событий и такой социальный институт, как армия. При этом часть вооруженных сил, включая офицерский корпус, может выходить из подчинения центрального командования.

Считается, и в общем-то оправданно, что классические межгосударственные войны на Евразийском континенте маловероятны из-за возрастания взаимозависимости стран, в первую очередь в экономической сфере, а также вследствие политической интеграции в Западной и Центральной Европе (Европейский Союз). Действительно, война в ее традиционном понимании, наверное, уже невозможна в Европе, где в рамках Европейского Союза и НАТО созданы достаточно эффективные механизмы разрешения политических и экономических противоречий. Не исключено, что боевые действия стран НАТО против Югославии в 1999 году были последней войной в новейшей европейской истории.

В то же время рост взаимозависимости государств из-за глобализации производства и финансовых операций отнюдь не выступает сам по себе гарантией стабилизации системы международных отношений. Растущая взаимозависимость теоретически таит в себе потенциальную опасность всеобщей дестабилизации в случае возникновения серьезных внутриполитических или социально-экономических проблем в одной из системообразующих стран. Разумеется, применительно к Европе дестабилизация системы межгосударственных отношений кажется пока невероятной, но в долгосрочной перспективе возникновение мирового финансового кризиса и перебоев с поставками энергоресурсов вкупе с обострением внутренних социальных проблем (исламизация населения в ряде европейских стран бассейна Средиземного моря, живучесть внесистемных право- и леворадикальных настроений и т. п.) таит в себе угрозы для кажущегося сегодня оазисом социального благополучия Старого Света. Особо катастрофические последствия для всей конструкции мировой системы межгосударственных отношений имел бы гипотетический внутренний кризис в США, порожденный обострением социально-экономических и межнациональных проблем.

Следует также отметить, что вопреки ожиданиям некоторых оптимистов исчезновение системы социалистических государств в Европе и распад Советского Союза, хотя и привели к прекращению «холодной войны», но не принизили роль военной силы в политике. Постулаты «нового политического мышления», на идеологическом фоне которых в СССР происходили неудачные политические реформы во времена М. Горбачева, не стали концептуальной платформой практической политики ни для одного крупного государства планеты.

В условиях доминирования единственной сверхдержавы, обладающей неоспоримым военным превосходством, претерпело изменение лишь соотношение между различными формами использования военной силы, да стали неодинаковы возможности тех или иных государств применить армию по ее прямому изначальному предназначению. Для подавляющего большинства государств война как продолжение политики становится возможной только в том случае, если она вписывается в американский «сценарий» мирового развития или напрямую не затрагивает политических и экономических интересов США.

Сегодня среди побудительных мотивов к войне на первый план все более выдвигается не идеологический, а экономический фактор, стремление обеспечить для своей страны доступ к природным ресурсам, прежде всего энергетическим и продовольственным (в том числе водным). Можно согласиться, например, с мнением аналитиков, считающих, что республиканская администрация в Вашингтоне, принимая решение на проведение военной кампании против Ирака, исходила не столько из опасений относительно связей багдадского правительства с террористическими организациями или исследований в области оружия массового поражения, сколько из желания поставить под контроль иракскую нефть.

Для специалистов не секрет, что на планете неумолимо обостряется не только проблема энергоресурсов, но и проблема питьевой воды. По некоторым прогнозам, к 2015 году более половины населения планеты будет проживать в странах с хронической нехваткой пресной воды. За минувший век ее потребление увеличилось в 7 раз. Вода становится дефицитным природным ресурсом, без обеспечения доступа к которому невозможна жизнедеятельность общества. Фактор воды уже сегодня играет важную роль, в частности на Ближнем Востоке (в отношениях между Израилем и Иорданией, Сирией и Турцией, Сирией и Иорданией). И военная сила может оказаться тем аргументом, прибегнуть к которому то или иное правительство вынудит нехватка воды, чреватая сокращением сельскохозяйственных угодий и экологической катастрофой в городах.

Несмотря на выдвижение на первый план экономических мотивов при принятии решения о применении военной силы, идеологический фактор продолжает и в условиях глобализации играть немалую роль в вопросах войны и мира. После краха СССР, не раз обвиненного его противниками в попытках «экспорта революции» (оправданными или нет — другой вопрос), поводов говорить о возможности войны по идеологическим соображениям, казалось бы, уже нет. Конечно, можно вспомнить о приверженцах ваххабизма, допускающих насильственное насаждение ислама, но религиозные экстремисты, к счастью, не допущены к рычагам государственной власти ни в одной из крупных мусульманских стран. Поэтому нет оснований вести речь о возможности возникновения войн на сугубо религиозной почве, скажем, между Турцией и Болгарией или между Алжиром и Испанией. Тот же ваххабизм скорее выступает не столько субъектом, сколько инструментом сложной и рискованной геополитической игры некоторых держав в Центральной Азии и на Балканах с использованием финансовых возможностей нефтяных монархий Ближнего Востока. Сами по себе ваххабиты способны лишь к организации нелегальных структур и подпольной работе, сводящейся к ведению пропаганды и террористическим актам.

Но стремление способствовать насаждению той или иной мировоззренческой системы может выступать все же если не причиной, то, по крайней мере, фактором, способствующим принятию решения о начале войны. Надо признать, что в единственной сверхдержаве некоторые интеллектуальные круги, вдохновленные победой над социализмом как теорией и практикой на одной шестой части суши, привержены идее «экспорта либерализма». Объективно для этого существует благоприятный исторический момент. Под прикрытием теории глобализации и опираясь на уникальную военную мощь США, теоретически возможно принудить правительства остальных стран мира, более слабых в военном и экономическом отношениях, принять либеральную точку зрения на оптимальную модель образа жизни в современном мире и пути решения международных проблем. Не давая оценок либерализму как социальной философии, следует все же отметить, что многовековой опыт свидетельствует об опасности попыток ускоренного распространения идеологической системы, даже самой гуманной и прогрессивной с точки зрения ее адептов. Это вызовет только скрытое сопротивление значительной части национальных элит, движимых стремлением сохранить социальную и духовную самобытность своих народов.

Театр одного актера

Склонности Соединенных Штатов Америки к односторонним действиям на мировой арене, в том числе с использованием военной силы, способствует нынешнее соотношение военных потенциалов основных субъектов межгосударственных отношений. Налицо возрастание разрыва в уровне военных возможностей между США и остальным миром. Происходит увеличение военно-технологического отрыва США даже от большинства своих политических союзников. Вооруженным силам последних, как показывают совместные военные акции западных стран последних лет, становится все сложнее взаимодействовать с американской армией из-за разницы в техническом уровне. Результатами научно-технического развития на современном этапе умело пользуются в военной сфере прежде всего американцы.

В обозримом будущем вооруженные силы США будут оставаться вне конкуренции, что предоставляет американской администрации свободу выбора стратегии и возможность монополизации права на насилие за пределами своей страны. Несопоставимость боевых потенциалов подавляющего большинства государств с американским серьезно ограничивает их возможности в качестве самостоятельных внешнеполитических игроков.

В обстановке однополюсного мира отсутствуют субъекты межгосударственных отношений, способные и, главное, стремящиеся лишить Соединенные Штаты возможности использовать вооруженные силы во внешнеполитических (зачастую сопряженных с экономическими) целях. И если в 1991 году в ходе первой операции против Ирака Советский Союз еще обладал реальными военными возможностями для предотвращения «наказания» Багдада за оккупацию Кувейта (но не использовал их по известным политическим соображениям), то операция НАТО против Югославии в 1999 году и вторая война против Ирака уже не могли быть предотвращены угрозами военного вмешательства, как это имело место, скажем, в ходе конфликта между Израилем и его арабскими соседями в 1956 году.

В ближайшем будущем у подавляющего большинства государств не появится возможности оказать вооруженным силам США успешное военное сопротивление (прежде всего из-за усиливающегося американского военно-технологического превосходства). Но решение чисто военных задач по слому организованного сопротивления противника автоматически не ведет к достижению американцами политических целей войны. Успех в боевых действиях не обязательно приводит к победе в войне. Нынешняя ситуация в Ираке — тому подтверждение.

В то же время Ирак, видимо, не показателен для нынешней американской внешнеполитической стратегии. Надо признать склонность США избегать по возможности военных действий, предпочитая стратегию «непрямых войн» — комплексного использования методов экономического и информационного воздействия на противника в сочетании с операциями спецслужб, военными угрозами и демонстрациями военной мощи. Поднимаясь по ступеням эскалации конфликта, американцы стремятся не доводить дело до боевых действий, особенно операций сухопутных войск. В той же военной кампании 1999 года против Югославии американское руководство не решилось начать широкомасштабное наземное наступление и предпочло добиться капитуляции сербов «мирными средствами».

Возложив на себя трудную миссию имперского государства, американцы столкнулись с необходимостью внести изменения в географическую конфигурацию своего военного присутствия за рубежом. В условиях отсутствия какого-либо серьезного противодействия со стороны потенциальных геополитических конкурентов США взяли курс на обеспечение военного присутствия во всех важных (политически или экономически) районах мира, чтобы обрести способность оперативно реагировать на ситуацию в случае ее развития по неблагоприятному для себя сценарию.

При этом обращает на себя внимание стремление не отказываться от возможностей Североатлантического альянса, существенно продвинувшегося на восток. К настоящему времени созданы правовые основы для формирования группировок войск ведущих стран НАТО, в том числе американских, вдоль всей западной границы России (прием в альянс трех стран Балтии, ратификация украинским парламентом меморандума о взаимопонимании между Украиной и НАТО). Драматизировать ситуацию для России, наверное, не стоит, так как США вряд ли пойдут на создание вблизи российских рубежей гигантской военной инфраструктуры наподобие той, которая была развернута ими в 1950—1960-е годы на территории Западной Германии на случай конфронтации с вооруженными силами государств Организации Варшавского Договора. Сегодня ставка скорее всего будет сделана на оборудование военных аэродромов на территории новых членов блока, модернизацию систем связи и управления воздушным движением, создание запасов горючего, боеприпасов и военного снаряжения, которые могут понадобиться в случае оперативной переброски в ту или иную восточноевропейскую страну крупных воинских формирований сухопутных войск и боевой авиации.

Прогнозируя уменьшение вероятности крупных военных конфликтов в ближайшие 10—15 лет, следует упомянуть о возможности «исключения из правил». Речь идет о Китае, который, несомненно, извлек уроки из причин гибели СССР, ставшей возможной не столько в результате подрывной работы извне (хотя и этот фактор имел место), сколько в результате обострения борьбы между различными группами внутри советской элиты и перерождения значительной части коммунистической номенклатуры. Дальнейшее увеличение экономического потенциала Китая и сокращение его технологического отставания от США может привести к появлению второй сверхдержавы уже во втором десятилетии XXI века. Ход событий будет во многом зависеть от того, насколько нынешнее китайское руководство сумеет удержаться в рамках мирного решения тайваньской проблемы путем объединения страны по принципу «одна страна — две системы». Силовой вариант решения проблемы чреват резким обострением военно-политической ситуации в Азиатско-Тихоокеанском регионе и военным вмешательством в события со стороны США. Хотя участие вооруженных сил США в боевых действиях по защите Тайваня и не является неизбежным.

Многое будет зависеть от того, кто окажется хозяином Белого дома в результате президентских выборов этого года и насколько целесообразным сочтут в Вашингтоне прямое вмешательство в конфликт, принимая во внимание все аспекты тайваньского вопроса, включая растущую военную мощь КНР. В Пекине сегодня не скрывают, что принимают меры по совершенствованию своих вооруженных сил, продолжается рост военного бюджета, который в 2004 году увеличился на 11,6 процента и составил почти 25 миллиардов долларов.

Судя по некоторым высказываниям представителей американского истеблишмента, проблема Китая все больше занимает их умы. И можно рискнуть предположить, что в случае, если невоенные усилия по ослаблению Китая не дадут к 2010—2012 годам желаемого результата, американцами могут быть использованы другие, более «активные» пути нейтрализации китайского фактора. Но не в плане прямого военного столкновения с ним, а методом «канализации» его пассионарности в южном или северном направлении.

В условиях глобализации развитие военно-политической ситуации в мире будет во многом зависеть от политики США, где, похоже, элита окончательно не определилась относительно стратегии действий единственной сверхдержавы в долгосрочном плане, в том числе и в отношении России. Известный американский политолог, профессор Нью-Йоркского университета Ст. Коэн, недавно выступивший перед студентами Российского государственного торгово-экономического университета, признал факт фактического обращения нынешней республиканской администрации к «новой политике сверхдержавы». «У нас официально насаждается идеология нового американского империализма», — пояснил Коэн (Информационное агентство «Росбалт», 18 марта 2004 года). А несколько ранее, давая интервью «Российской газете» (2 сентября 2003 года), Коэн обратил внимание на важную особенность нынешнего состояния политического мышления американской элиты — ее растущее согласие относительно того, что США должны быть (или уже стали) Американской империей. Но это, дескать, добрая, хорошая империя, которая будет защищать мир и творить только добро. Возникновение империи означает, однако, что все остальные страны становятся ее провинциями — каждая со своей ролью. «Роль России в этом случае — быть источником сырья, прежде всего нефти и газа, а также участвовать в борьбе против терроризма в новых регионах, на которые распространяется влияние Американской империи, — в Центральной Азии и на Кавказе», — указывает Коэн.

Американцами в их нынешней политике, как представляется, движут в первую очередь не чисто военные, «ястребиные» соображения, а экономические мотивы. Тот же профессор Коэн полагает, что «главная причина продвижения НАТО на восток — это нефть». С его точкой зрения можно, в общем-то, согласиться. По оценкам ряда аналитиков, США стоят на пороге серьезного энергетического кризиса. Уже сейчас при собственной добыче 340 миллионов баррелей нефти они вынуждены импортировать более 600 миллионов. Поэтому, прогнозируя обострение проблемы нехватки энергоресурсов уже в ближайшие десятилетия, американцы, используя свое военное и экономическое превосходство, загодя берут под контроль основные маршруты транспортировки углеводородного сырья. Если внимательно проанализировать географию новых военных баз США (созданных и еще только запланированных), становится ясно, что Соединенные Штаты целенаправленно устанавливают полный контроль над нефтегазовыми ресурсами Центральной Азии, Каспийского региона, Среднего и Ближнего Востока и маршрутами их перевозок.

Реализация Соединенными Штатами функции субъекта геополитической гегемонии чревата в перспективе опасностью истощения экономической мощи США, а вслед за этим — и существенного уменьшения их военного потенциала. Но пока вооруженные силы Соединенных Штатов представляют собой действенный инструмент политики своего государства, способный эффективно решать военно-политические и собственно военные задачи в любом регионе планеты. Нынешние затруднения американских военных в Ираке не должны вводить в заблуждение. Бытующие в российском экспертном сообществе представления об американской армии, недооценивающие порой ее боевые возможности и моральный дух, далеки от действительности. Офицерский корпус вооруженных сил США приобрел в многочисленных локальных конфликтах последних десятилетий немалый боевой опыт.

Это наглядно продемонстрировала иракская война 2003 года. Как отмечает военный эксперт В. Владимиров, «в целом соединения и части коалиционной группировки наземных войск показали в ходе операции высокие боевые возможности и способность решать задачи в современном общевойсковом бою, достигнутые за счет технологического совершенства вооружения и военной техники, а также высокого уровня подготовленности личного состава» («Красная звезда», 29 января 2004 года). Командование коалиционных англо-американских войск проявило гибкость и решительность в управлении группировкой в ходе ведения боевых действий. Оно умело добивалось от командиров соединений и частей выполнения поставленных боевых задач и поддержания ими высокого темпа наступления. Сила армии единственной сверхдержавы — не только в технологическом превосходстве и количестве новейших вооружений, но и в боевом опыте ее офицерского состава, уровне подготовленности американских военнослужащих.

Облик будущих войн

Глобализация и продолжающийся в ее условиях ускоренными темпами технический прогресс оказывают существенное влияние на военное дело, что обусловливает необходимость трансформации наших привычных представлений о современной войне.

Во-первых, войны XXI века будут начинаться несколько иначе, чем в прошлом. Происходит размывание четких граней между миром и войной как двумя состояниями общества. Информационное противоборство, в мирное время в тех или иных формах сопутствующее экономической конкуренции, при подготовке современной войны становится ее первой, информационной стадией, когда решаются задачи достижения информационного превосходства над жертвой предстоящего нападения. Этому благоприятствует формирование глобального медиа-пространства, открывшее качественно новые возможности для применения информационного оружия и подрыва морального духа противника еще до формального объявления войны. К сожалению, мало кто осознает, что сегодня можно, используя информационные технологии, поставить ту или иную страну на колени еще до перехода к активной фазе военной кампании.

Боевые действия отныне обязательно предваряются действиями в сфере общественного сознания, которые могут быть охарактеризованы как информационно-психологическая операция, информационное обеспечение военного нападения, его первый, подготовительный этап, способный продолжаться от нескольких недель до многих месяцев. Начало информационно-психологической операции можно считать точкой отсчета в реализации замысла военной кампании. Это не просто традиционные информационные акции в рамках мероприятий по стратегической маскировке намерений политического руководства и военного командования, а целый комплекс мер, которые осуществляются де-юре в мирное, а де-факто уже в военное время и имеют целями ослабление воли противника к сопротивлению, завоевание на свою сторону симпатий мировой общественности, психологическую подготовку своего населения к предстоящей военной кампании.

Во-вторых, ставка делается на бесконтактное ведение боя. Обеспечить его позволяет рост возможностей высокоточного оружия (ВТО). Крылатые ракеты и другие виды ВТО с обычными боезарядами способны достигать — за счет точности попадания — той же боевой эффективности, что и носители ядерных боезарядов. Кроме того, бесконтактное ведение боя позволяет минимизировать людские потери, которые крайне болезненно воспринимаются общественным мнением в странах с развитой демократией и могут приводить к внутриполитическим кризисам. Поэтому военные действия с участием вооруженных сил США и их ближайших союзников характеризуются ростом масштабов боевого применения средств воздушного нападения. В ходе военной кампании против Югославии группировка в составе более 900 самолетов боевой и вспомогательной авиации американских ВВС совершила свыше 20 тысяч самолето-вылетов. К участию в иракской войне прошлого года было привлечено уже около 1800 американских и английских самолетов. На Балканах западные союзники использовали 870 крылатых ракет морского и воздушного базирования, в Ираке — свыше одной тысячи.

Все более массированное применение дорогостоящего высокоточного оружия ведет к удорожанию современной войны, которая становится обременительным занятием даже для крупных государств. По некоторым оценкам, ежедневные расходы западных государств в ходе военных кампаний против Югославии и Ирака составляли более 1 миллиарда долларов. Но вместе с тем массированное применение высокоточного оружия (самолеты, вертолеты, крылатые ракеты, разнообразные артиллерийские системы) позволяет максимально ослаблять противника еще до начала наземного наступления, а в ходе непосредственных боевых действий танковых, мотопехотных и воздушно-десантных частей избегать по возможности ближнего боя, который сводит на нет технологическое превосходство атакующих и чреват для них большими потерями в живой силе.

Надо также отметить, что стремление сокращать потери продиктовано и учетом особенностей групповой психологии военнослужащих, добровольно поступающих на службу в армию. Они, как известно, составляют костяк армий развитых западных стран. Большинство «контрактников» идет в армию не по соображениям гражданского долга и не из-за желания рисковать своей жизнью на войне, а ради получения довольно высокооплачиваемой работы, позволяющей скопить денег для продолжения учебы, получить профессию, востребованную и на «гражданке». Такой военнослужащий в мирное время дисциплинирован, охотно осваивает военное ремесло, добросовестен, активен на занятиях по боевой подготовке и на боевом дежурстве. Но ради денег служат, а не умирают. И это сказывается в ходе боевых действий, когда потери в подразделениях весьма негативно влияют на настроения людей, пришедших в армию лишь зарабатывать деньги.

Поэтому неслучайно в западных странах предпринимаются усилия по роботизации боевой техники. В апреле этого года в США прошли успешные испытания прототипа беспилотного самолета «X-45», разработанного корпорацией «Боинг». Этот летательный аппарат, в отличие от существующих аналогов, оснащен автономной системой управления. На боевом курсе самолет двигался на высоте 10 километров со скоростью более 700 километров в час. В Пентагоне планируют использовать подобные беспилотные самолеты во время выполнения самых опасных задач — уничтожения РЛС и средств ПВО, чтобы минимизировать потери среди летчиков. «Боинг» рассчитывает получить заказ на постройку нескольких тысяч подобных самолетов. Осуществляется также программа «Система боя будущего», в рамках которой предполагается создать 18 различных военных роботов. Наряду с беспилотными самолетами-разведчиками это автоматические артиллерийские установки, роботы-разведчики, способные собирать информацию, включая визуальную, об обстановке на поле боя. В прессе сообщалось, что некоторые модели военных роботов уже участвовали в боевых действиях американской армии в Афганистане, а сейчас используются на территории Ирака.

В-третьих, облик современной войны определяет такое явление, как тенденция к созданию единого информационного пространства для всей армии с подключением к нему (в рамках своих полномочий) командного состава всех уровней, начиная с командиров воинских подразделений. Общевойсковой бой по стандартам западных армий — это бой, когда командиры интегрированы благодаря миниатюрным персональным компьютерам в единое информационное пространство поля боя, создающееся автоматизированными системами обработки информации при участии многих сотен субъектов, включая беспилотные летательные аппараты, самолеты дальнего радиолокационного обнаружения и космические аппараты. Это позволяет наладить в реальном режиме времени обобщение огромного количества разведданных о противнике из многих источников и обмен этой информацией, доступной для всех систем вооружения. Американцы первыми интегрировали свои огневые средства поражения с разведывательными системами в единые разведывательно-ударные комплексы.

Создание единого информационного пространства облегчает глобализацию огневого воздействия на противника. В американской армии еще в начале 1980-х годов была внедрена в практику планирования и ведения боевых действий концепция «борьбы со вторыми эшелонами». Это позволяет командирам соединений американских сухопутных войск контролировать обстановку в своей полосе боевых действий на глубину 25—30 километров в условиях европейского театра военных действий (ТВД) и до 50 и даже более километров в пустынной местности.

Глобализация огневого воздействия меняет характер современных наземных сражений и тактику действий частей и соединений сухопутных войск. Основной боевой единицей, способной выжить на поле боя в течение достаточно продолжительного времени, становится батальон, принужденный вести маневренные действия, дабы не быть «накрытым» высокоточным оружием противника. Время позиционных боевых действий, когда целые дивизии и армии находились неделями и даже месяцами на одних и тех же боевых позициях, навсегда уходит в прошлое. Разумеется, эта характеристика не касается возможных войн между слаборазвитыми африканскими и азиатскими странами.

Еще одна черта современной войны — мобильность участвующих в боевых действиях войск. Возросшие транспортные возможности вооруженных сил и ускорение транспортных перевозок обеспечивают переброску крупных контингентов войск (бригад и дивизий) в любой регион в течение нескольких дней. Повышению мобильности сухопутных и военно-воздушных сил США также способствует стратегия создания опорных пунктов в районах возможного возникновения кризисных ситуаций (так называемая реконфигурация зарубежного военного присутствия, о чем уже говорилось выше). Смысл отказа от концентрации войск в отдельных районах Европы и Азии — создание небольших постоянных пунктов базирования и передового складирования боевой техники в различных регионах.

Весной этого года министр обороны США Д. Рамсфельд поставил перед своим военным ведомством задачу уже в ближайшем будущем перейти к военной концепции, которая обозначена формулой «10—30—30». Ее суть заключается в следующем: в течение 10 дней после получения соответствующего приказа соединения и части вооруженных сил США в необходимом количестве должны быть переброшены в любую точку планеты и начать боевые действия; за 30 дней — разбить войска противника и лишить его возможности возобновить организованное сопротивление в обозримом будущем; в течение еще 30 дней — пройти перегруппировку, быть готовыми к выполнению новой боевой задачи и переброске в другой регион.

Значительные усилия по повышению мобильности войск предпринимаются и в вооруженных силах Германии — классической западноевропейской армии. Немецкое командование переориентирует свои войска в основном на действия вне Европы против иррегулярных, полупартизанских формирований, избегающих традиционных методов ведения войны. Соответствующие изменения вносятся в организацию вооруженных сил. Наряду с «тяжелыми» танковыми и мотопехотными дивизиями в бундесвере появились «легкие» части и соединения, готовые к быстрой переброске в любой регион. Еще в 2001 году была создана дивизия специальных операций, в состав которой вошли две воздушно-десантные бригады, а также командование специальных операций. Для обеспечения действий дивизии было создано и специальное авиационно-транспортное соединение, оснащенное большим количеством транспортных и боевых вертолетов.

На фоне широкомасштабных и планомерных действий ведущих западных государств по модернизации своих армий на основе использования в военном деле новейших научно-технических разработок возможности остального мира выглядят в этой сфере более чем скромно. Финансовые и технологические возможности подавляющего большинства государств не позволяют им обеспечить военно-технологический паритет с армиями ведущих стран НАТО.

В условиях нового мирового порядка невозможность противостоять армиям западных государств в «чистом поле» стимулирует поиск слабыми странами асимметричных ответов, которые нельзя парировать чисто военными средствами. В условиях глобализации перед большинством стран стоит вопрос, как одержать победу (отразить военное нападение) при неблагоприятном соотношении сил. Технологическая и численная слабость может быть компенсирована только неадекватным ответом. Одним из них считаются компьютерные технологии. Появилось даже так называемое компьютерное оружие, способное при помощи специально разработанных вирусов и атак хакеров нарушить работу систем обеспечения жизнедеятельности общества противника и временно вывести из строя некоторые системы его государственного управления.

Неспособность противостоять качественно более сильному в военном отношении противнику побуждает слабых игроков на международной арене к поиску и других асимметричных ответов, одним из которых могут стать действия террористического характера. В современной войне развитого государства против страны, находящейся на более низком уровне экономического и технологического развития, вполне вероятно переплетение боевых действий и террористических акций, что мы сегодня и наблюдаем в Ираке. Проиграв на поле боя, иракцы перешли к повстанческим действиям иррегулярных вооруженных формирований, прибегающих и к организации террористических актов. Асимметрия действий воюющих сторон, таким образом, также является одной из черт облика возможных войн эпохи глобализации.

Неравенство военных возможностей, кроме того, стимулирует появление новых ядерных государств и повышает вероятность применения в ходе военных действий оружия массового поражения. Это еще одна черта облика будущих войн. Собственно говоря, юридически, с точки зрения современного международного права, любое государство, обладающее национальным суверенитетом, имеет право на ядерное оружие в интересах самообороны, если оно не брало на себя правовых обязательств по отказу от обладания им.

Несмотря на попытки США ограничить для государств «третьего мира» доступ к ядерным и ракетным технологиям, продолжающийся научно-технический прогресс в условиях глобализации сделает ядерное оружие первого поколения доступным для большинства стран через пару десятков лет. Уже сегодня примерно десяток государств обладает необходимым для этого уровнем научной базы, и в условиях дальнейшего удорожания высокотехнологичных обычных вооружений они могут решиться на выбор ядерного пути обеспечения своей военной безопасности. Создание «примитивных» ядерных боеприпасов может показаться им более эффективным и менее дорогостоящим путем защиты национального суверенитета. Ядерные боеприпасы, находящиеся в распоряжении той или иной азиатской или африканской страны, в какой-то мере сведут на нет превосходство западных армий в военно-технологической сфере.

Стоит отметить, что и в столицах некоторых нынешних членов «ядерного клуба» на оружие массового поражения все откровеннее смотрят не только как на политический инструмент сдерживания, но и как на оружие, которое при определенных военно-политических обстоятельствах допустимо использовать в ходе боевых действий. Постепенно стирается страх перед применением ядерного оружия, которое с августа 1945-го ни разу не использовалось в военных целях. Происходит своего рода девальвация ядерного устрашения. Оказавшееся в критическом положении государство может решиться на демонстрационное «точечное» применение ядерного бое­при­паса, чтобы показать решимость задействовать весь свой потенциал готовности. Это касается прежде всего некоторых азиатских стран, ставших де-факто членами «ядерного клуба» в 1970—1990-е годы.

Поэтому, учитывая сложную военно-политическую ситуацию как на Ближнем Востоке, так и в Индостане, следует признать, что некоторая вероятность возникновения ядерной войны в ближайшие два десятилетия существует.

К мысли о допустимости применения ядерного оружия военных теоретиков подталкивают научно-технические достижения. Реальным становится создание нового поколения ядерных боеприпасов — малой и сверхмалой мощности, способных заполнить «критический промежуток» между уже имеющимися сегодня в американском арсенале ядерными боезарядами (наименее мощные авиабомбы имеют тротиловый эквивалент примерно 300 тонн) и самыми мощными, десятитонными, обычными авиационными бомбами.

Одновременно возникла идея создания боеприпасов с повышенным выходом начальной радиации. Исследования ученых-ядерщиков показали, что атомы химического элемента гафния при облучении можно активизировать, в результате чего выделяется энергия в форме смертоносного гамма-излучения. Один грамм гафния эквивалентен 50 килограммам тротила. Считается, что миниатюрные гафниевые боеприпасы можно будет выстреливать из орудий или даже из ручных противотанковых гранатометов, не опасаясь возникновения сильных радиоактивных осадков.

Армия: функции расширяются

Важнейшей функцией вооруженных сил независимого государства и на нынешней стадии глобализации остается защита территориальной целостности страны, несмотря на тенденцию постепенного размывания привычных представлений о национальном суверенитете. В то же время у современной армии появляются и новые функциональные задачи, обусловленные особенностями нынешнего исторического момента.

В условиях глобализации экономические интересы развитых стран все более выходят за пределы национальной территории, что обусловливает потребность в их защите, в том числе, при необходимости, и с использованием вооруженных сил за рубежом. Экономическая деятельность, включая экономическую конкуренцию, все более обретает военно-политическое измерение. Это не обязательно прямое применение военной силы (то есть боевые действия), но и угрозы ее использования или даже сам факт присутствия в том или ином районе земного шара воинских подразделений или боевых кораблей (или даже просто обладание самой технической возможностью их быстрой переброски).

Очевидно, что такие задачи по защите зарубежных экономических интересов, жизненно важных для национальной безопасности, есть и у России — прежде всего на так называемом постсоветском пространстве. Российская экономика по-прежнему тысячами нитей связана с экономиками бывших советских республик, которые некогда составляли единый народно-хозяйственный комплекс СССР.

Потребность в применении военной силы за рубежом проистекает и из-за появления на планете зон, не находящихся под чьим-либо государственным контролем, чем пользуются экстремистские организации и преступные сообщества наркоторговцев. Такие зоны могут находиться не только в «третьем мире», но и на территории отдельных постсоветских республик и бывших социалистических государств. Не секрет, например, что в некоторых районах Грузии при Шеварднадзе вольготно чувствовали себя незаконные вооруженные формирования чеченских экстремистов. «Зарубежная функция» современной армии вследствие этого может заключаться и в нанесении превентивных «точечных» ударов по базам этнических и религиозных экстремистов, прибегающих к методам вооруженной борьбы и террористической деятельности. Здесь, бесспорно, важны политическая готовность на превентивные военные действия и учет всего комплекса их внешнеполитических последствий.

Существование зон нестабильности, оказывающихся ареной кровопролитной борьбы противоборствующих политических группировок при утрате центральной государственной властью своей дееспособности в той или иной слаборазвитой стране, может обусловливать также возможность проведения операций миротворческого характера, часто заключающихся не только в разъединении противников, но и в принуждении их к замирению с помощью превосходящих военных сил развитых стран.

В ряде таких случаев на занятой территории современной армии придется выполнять и административно-хозяйственную функцию. В условиях развала местных органов власти командный состав должен быть готов к принятию социальных и экономических решений, способных восстановить систему обеспечения жизнедеятельности оказавшегося в кризисе «туземного» общества.

В отношении миротворческих операций, порой представляющих собой так называемые гуманитарные интервенции, в мировом сообществе, как известно, нет консенсуса. Такие действия де-юре представляют собой вмешательство иноземной армии в дела другого государства, нарушение его суверенитета — даже если речь идет о предотвращении гуманитарной катастрофы. И поэтому с точки зрения современного международного права они по-прежнему весьма уязвимы. Не углубляясь в политические и правовые аспекты этой сложной проблемы, отметим, что элиты многих молодых государств, ставших независимыми после Второй мировой войны, оказались неспособными обеспечить эффективный государственный контроль над своими территориями и организовать на них полноценную экономическую жизнедеятельность.

В современных условиях миротворческие военные операции, как правило, проводятся на многосторонней основе или под эгидой международных организаций, прежде всего ООН. Очевидно, что в условиях глобализации необходимость взаимодействия развитых стран в военной сфере в целях совместного ответа на общие вызовы безопасности еще более возрастает.

Сотрудничество с США и крупными государствами Евразии в сфере миротворчества в нестабильных регионах планеты и борьбе с международными террористическими организациями можно рассматривать как наиболее разумный путь решения внешнеполитических задач России и сохранения ее территориальной целостности. Самоизоляция РФ или игра на мировой арене без трезвого учета геополитических реалий XXI века и своих экономических и военных возможностей чреваты нанесением ущерба национальной безопасности. Стране, производящей немногим более 1 процента мирового ВВП, удерживать качественно большую часть мировых ресурсов и мировой территории (почти 11,5 процента) возможно только при сотрудничестве с ведущими державами в сфере безопасности и в рамках ООН, и на двусторонней, и на многосторонней основе.

Этому благоприятствует и то обстоятельство, что в американской элите зреет понимание того факта, что возможности США влиять на мировые процессы не беспредельны, и в одиночку даже такая сверхдержава не способна противостоять вызовам новой эпохи — по выражению Зб. Бжезинского, эпохи небезопасности (insecurity). В своей новой книге «Выбор» Бжезинский подчеркивает, что «превосходство не следует путать со всемогуществом». Недавно этот патриарх американской политологии признал, что «дни национальной безопасности Америки прошли безвозвратно. Нынешняя реальность — это национальная небезопасность, и единственный способ справиться с ней — это сотрудничать с другими и мобилизовать их…»

Расширение функций армии современного государства ведет к дифференциации требований к ее боевой выучке и техническому оснащению. Очевидно, что успешное выполнение вооруженными силами миротворческой или полицейской функций требует соответствующего вооружения, организационно-штатной структуры, боевой и морально-психологической подготовки войск, требования к которым порой значительно отличаются от тех, что предъявляют традиционные боевые действия. В связи с этим возможно создание, в том числе в России, специальных штатных миротворческих частей и соединений, оснащенных и подготовленных именно для выполнения задач в составе международных сил под эгидой ООН. Эти войсковые формирования, очевидно, целесообразно формировать добровольцами на контрактной основе, так как опыт показывает, что военнослужащие по контракту, а не призывники, более пригодны именно для выполнения новой — миротворческой функции армии. Хорошая профессиональная подготовка этой категории солдат позволяет свести до минимума число людских потерь от несчастных случаев и недисциплинированности, а следовательно, избежать протестов общественности, настороженно относящейся к военным операциям за рубежом.

Борьба с международным терроризмом также обусловливает необходимость совершенствования боевой подготовки военнослужащих, оснащения подразделений специальной техникой, включая оружие несмертельного действия. Привлечение военных к противостоянию террористическим организациям, видимо, неизбежно, так как усилий одних только спецслужб оказывается уже недостаточно для ответа на новый вызов эпохи глобализации. Борьба с террористами, действующими в международном масштабе, требует нового уровня взаимодействия между армией и спецслужбами. Но сама по себе современная армия в ее нынешнем виде не готова к противостоянию террористическим организациям.

В условиях террористической активности возрастает роль специальных операций, для проведения которых нередко привлекаются не только сотрудники спецслужб, но и силы спецназа вооруженных сил. Их вес в структуре армий наиболее развитых государств в эпоху глобализации возрастает. В США действует Командование специальных операций, которое осуществляет управление специализированными подразделениями спецназа сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил («зеленые береты», рейнджеры, «тюлени» и т. п.). Проектом бюджета на 2004 финансовый год предусмотрено выделить на нужды этого командования 6,7 миллиарда долларов.

В вооруженных силах США существует также менее известное широкой общественности Объединенное командование специальных операций, отвечающее за проведение «деликатных» акций — вроде спасения заложников или уничтожения террористов. Наиболее же секретной структурой сил специального назначения в США является подразделение, осуществляющее «разведывательные операции поддержки» (Intelligence Support Group). Оно периодически меняет свое название в интересах сохранения скрытности действий (в настоящее время — «Грей фокс»). Всего американское военное ведомство располагает, по имеющимся в открытой печати сведениям, примерно 10 тысячами военнослужащих спецназа (в ЦРУ, по данным открытой печати, их не более 700).

Таким образом, в условиях глобализации появился целый клубок проблем, нуждающихся в осмыслении их в военном аспекте. И безусловно, глобализационные процессы обусловливают потребность в корректировке традиционных подходов к обеспечению обороноспособности страны, военному строительству, боевой подготовке и техническому оснащению войск. Армия, которая готовится побеждать в войнах прошлого, обречена на поражение.

КРАУЧ Дэвид — журналист, член Социалистической рабочей партии (Великобритания).

еще раз о Праве народов на самоопределение

Статья Александра Тарасова «Право народов на самоопределение как фундаментальный демократический принцип»1 заслуживает внимания широкого круга читателей. Тарасов, видная фигура среди российских «новых левых», выдвинул ясную, систематическую и оригинальную защиту ключевого политического принципа. В статье нет громких политических лозунгов, автор стремится убедить сомневающегося читателя силой фактов и аргументации. Союз КПРФ с русскими националистами уже не занимает место гегемона среди российской оппозиции, и поэтому сейчас, как никогда раньше, необходимо вести политический диалог с людьми, стоящими вне рядов этой коалиции и находящимися под влиянием иных идей. Статья Тарасова адресована таким людям, и она попадает в точку.

Левые в России часто обходят стороной обсуждение фундаментальных политических понятий и, следовательно, имеют тенденцию полагаться в этом отношении на работы советского периода. Когда в первой половине 1990-х годов коммуно-патриотическая оппозиция была массовым движением, левым группировкам проще было плыть в фарватере этого движения, находясь под влиянием его идеологии. Российские левые также не занимались и систематической критикой главных идейных предпосылок рыночников, как будто подразумевая, что эти идеи настолько неправильны, что нельзя даже принимать их всерьез. Статья Тарасова — приятное исключение2.

Мордовский национализм в Москве

 Я был очень удивлен, когда недавно натолкнулся на другую работу того же Александра Тарасова, которая, кажется, противоречит всем доводам его собственной вышеупомянутой теоретической статьи.

На сайте Left.Ru рассказывается о том, как преподавательница Наталия Комарова (некогда прославившаяся организацией подпольных рок- и джаз-авангардных концертов и более известная как «Комета») сходила на московский концерт мордовской этнической группы «Торама», руководителем которой является Владимир Ромашкин — видная фигура мордовского молодежного националистического движения «Од вий». На концерте группа пела на «мордовском» языке, и Ромашкин общался со зрителями тоже на «мордовском» (как пишет Тарасов, «может, на эрзя, а может, на мокша, не знаю»)3. Комарову обидело то, что группа отказалась говорить по-русски, и она разместила статейку об этом в Интернете: «Это мы, русские, окончательно потеряли всякое чувство собственного достоинства, раз позволяем в центре столицы России представителям малых наций, входящих в ее состав, демонстративно не говорить на государственном языке и жонглировать национальными российскими символами. Я понимаю комплексы малых наций. Я понимаю, что мы, русские, сильные — значит спокойные и терпимые. Но что-то в этот вечер я не желала быть ни сильной, ни терпимой к откровенному мелкотравчатому националистическому хамству наших гостей из Мордовии».

Издеваясь над «великой самобытной национальной культурой» малых народов России (в том числе башкирского, татарского и мордовского), Комарова обливает презрением их национализм: «Про флаги свои не забудьте, президентов и гимны обязательно заимейте и, главное, русский язык категорически запретите в своей сельской школе преподавать. Чтобы быть еще самобытней и ближе к корням. Совсем близко. На уровне мусора на земле»4.

В свою очередь мордвины потом яростно отвечали Комаровой. Судя по ее собственному рассказу, нападки на нее были грубыми, ей угрожали расправой и назвали фашисткой5.

И Тарасов встает на защиту Комаровой. О концерте «Торамы» он пишет: «Замечательная история! Приезжали к нам в Москву разные “звезды” — даже с других континентов — и даже не говорящие совсем по-русски считали своим долгом выучить хотя бы пару русских фраз и их со сцены сказать. Элементарная вежливость. А уж “этнической” группе сам бог велел все подробно разъяснять: чтобы публика поняла как можно больше и как можно лучше. А тут такая команда из Саранска… Комета (Комарова. — Д. К.) поняла произошедшее так, как и следовало понимать: как намеренное оскорбление русских, то есть как националистическую провокацию» (курсив мой. — Д. К.). Тарасов утверждает, что правые в России тихо поддерживают мордовский национализм потому, что стремятся создать вторую Чечню и погреть руки на новой войне: «Поволжье для этого — самое подходящее после Северного Кавказа место».

Если опустить довольно сомнительное утверждение, будто причины войны в Чечне сводятся к созданию «черного рынка» коррумпированными бюрократами, то такая позиция Тарасова ставит два существенных вопроса:

1. Если левые в России поддерживают право на самоопределение Чечни, почему не поддержать такое же право Мордовии? И вообще, в каких случаях применять это право и в каких нет?

2. Являются ли мордовский национализм и русский национализм одинаково одиозными? И вообще, каким должно быть отношение русских левых к национализму малых народов Российской Федерации?

 Национализм малых народов

 Казалось бы, странное противоречие: Тарасов защищает право чеченцев на самоопределение, но претензии мордвинов отделиться от России его обижают? Может быть, ключ к пониманию его дает Комарова, когда утверждает, что, во-первых, мордовская национальная идея «псевдонациональна», во-вторых, мордовская «самостийность» «никем и не ущемляема», то есть мордвины не испытывают угнетения по национальному принципу, и в-третьих, в советский период такого угнетения не было потому, что Советский Союз был «нашей многонациональной Родиной» с «прекрасной многонациональной культурой»6.

Тарасов не спорит с Комаровой ни по одной из этих позиций. В самом деле, подобные представления широко распространены в России среди левых, в основном не считающих СССР империей и разделяющих мнение, что Советский Союз развалился потому, что «компрадорские» бюрократы сами разжигали местный национализм. Однако, даже если допустить, что Комарова права во всех трех пунктах — я же считаю, что в каждом она ошибается, — любой социалист должен себя чувствовать неловко, когда представитель численно и культурно господствующего народа обвиняет представителя другого народа в национализме просто потому, что тот говорит на своем родном языке. Я убежден, например, что шотландцы не испытывают в Великобритании угнетения по национальному принципу, но я бы ни за что не стал нападать на шотландцев, если бы те решили публично выступать на гэльском языке. Только наихудший тип английского националиста настаивал бы на том, чтобы все народы в Англии говорили на английском!

Я отнюдь не оправдываю грубые выпады мордовских националистов против Комаровой, я только хочу сказать, что ее замечания играют на руку националистам. Перед тем, как просить мордвинов говорить по-русски, Комаровой, возможно, стоило извиниться за то, что сама она не владеет их языком. «Элементарная вежливость». Более того, если подробнее посмотреть на историю Мордовии — и вообще на историю малых народов Советского Союза, — мы найдем, что слова Комаровой о «псевдонациональной идее», «никем не ущемляемой самостийности» и «прекрасной многонациональной культуре» не подкрепляются фактами.

Национализм и «псевдонационализм»

 Для левых аксиомой является то, что любая национальная идея есть псевдоидея в том смысле, что она необоснованна. Попытки доказать, что испокон веку всех англичан объединяют общие культурные, языковые, генетические или какие-либо иные «национальные» черты и интересы или что национальное государство является вечным или высшим способом организации общества, обречены. И в этом смысле мордовский национализм, конечно, столь же беспочвен, как и русский, а ирландская национальная идея сводится к такому же сочетанию фантазии, символики и эмоций, как и английская. Следовательно, русский национализм ничуть не «подлиннее» мордовского. И в своей теоретической статье Тарасов совершенно правильно указывает на то, что идея о нации исторически обусловлена и появилась относительно недавно как идеологическое оправдание борьбы буржуазии против абсолютизма. Он также упоминает о том, что знаменитый 9-й пункт программы РСДРП о праве наций на самоопределение был принят в 1902 году именно потому, что Российская империя находилась тогда на стадии буржуазной революции.

Однако из того неоспоримого факта, что понятия «нация» и «национализм» не прочны, вовсе не следует, что левые должны отказаться от права народов на самоопределение. Эпоха развитого капитализма в мировом масштабе не обозначала конец национального вопроса. Соперничество национальных капиталов в делении мира на колонии и сферы влияния придало лозунгу самоопределения еще большее значение — а именно, сопротивления империалистической агрессии. Поэтому в первые годы Октябрьской революции российские марксисты говорили о «национальном и колониальном вопросе». И опять-таки Тарасов прав, указывая на политику большевиков в начале 1920-х годов, когда Москва делала заметные шаги к восстановлению национальных прав угнетенных народов Российской империи.

Итак, если национальная идея одного народа не может быть более или менее подлинной, чем национальная идея другого, и если вопрос о самоопределении наций еще не утратил свою историческую актуальность, то следует ли из этого, что все претензии на независимую государственность в равной степени законны? И должны ли левые поддерживать все требования самоопределения?

Конечно, нет. Если бы дело обстояло так, социалистам пришлось бы, например, защищать право на самоопределение белого африканского меньшинства в ЮАР, среди которого требование ультраправой партии «Volksfront» о создании независимой «африкаанской родины» пользуется определенной поддержкой. Вопрос гораздо сложнее.

Право нации на самоопределение — это не абстрактный принцип, оно возникает в ходе борьбы против империализма и угнетения по национальному принципу и подчиняется требованиям этой борьбы. Нельзя это право распространять на националистические движения, победа которых возможна только путем угнетения других народов и укрепления империализма. Наоборот, поддержка левыми права на самоопределение должна распространяться лишь на те реально существующие национальные движения, требования которых направлены против дискриминации, которые ведут к столкновению с империализмом и победа которых (то есть обеспечение национальных прав или достижение государственной независимости) подорвет и ослабит империализм. Классический случай такой борьбы — Вьетнам, победа которого до сих пор осложняет военную интервенцию США в разных странах мира.

На этой основе британские социалисты поддерживают требование объединения Ирландии и вывода британских войск с севера. Конечно, мы критикуем ирландский национализм, но из-за наших разногласий с ирланд­скими националистами мы ни в коем случае не должны закрывать глаза на то, что их победа обозначила бы огромное поражение Великобритании как крупной империалистической державы. Следовательно, для британских социалистов британский национализм и ирландский национализм политически не эквивалентны. Если первый является национализмом агрессивного, угнетающего империалистического государства, то второй — если можно так выразиться, защитным национализмом народа, много страдавшего от британского империализма. Аналогичным образом русский национализм и национализм малых народов бывшего СССР не эквивалентны, и необходимо подходить к ним по-разному.

Дискриминация по национальному признаку в СССР

Чечня — наилучший пример. До февраля 1917-го на протяжении 150 лет чеченцы сопротивлялись российской экспансии. В Гражданской войне они сражались на стороне большевиков, которые помогли им выгнать казаков-поселенцев, вернули народам Кавказа их религиозные святыни, конфискованные царскими властями, восстановили мечети, помогли приобрести письменность и установить автономию. Но уже с середины 1920-х годов поднимается новая волна чеченского сопротивления, спровоцированная сталинской политикой, итогом которой в феврале 1944 года стала поголовная депортация всего чеченского населения Чеченской АССР в Казахстан. Несмотря на реабилитацию 1956 года, Кремль игнорировал вопрос об ущемлении прав депортированных чеченцев. Всего через два месяца после того, как чеченцы в сентябре 1991-го вновь обрели независимость, Ельцин и Руцкой предприняли первую попытку раздавить чеченское самоопределение силой оружия. После второго вторжения в декабре 1994-го российская армия своей жестокостью, кажется, превзошла даже Сталина и царей. Не дай бог другим малым народам бывшего СССР сражаться подобно чеченцам, чтобы доказать «подлинность» своей национальной идеи.

Общая история национального угнетения в СССР слабо изучена левыми как в России, так и на Западе. Национальная политика Ленина резко отличалась от сталинского периода. После Гражданской войны большевистское государство было изолировано и истощено. В госаппарате большевики полагались на бывших служащих самодержавия, влияние которых возрастало с каждой новой уступкой крестьянству и с каждой неудачей мирового революционного процесса. Белые эмигранты наблюдали за эволюцией большевизма, надеясь, что Великая Русь возрождается после хаоса революции. «Нет сомнений, что ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет тонуть в этом море шовинизма великорусской швали, как муха в молоке», — писал Ленин в декабре 1922 года.

На этом фоне возник конфликт Ленина и Сталина по национальному вопросу. Проект Сталина, который поддерживали почти все главы союзных республик, заключался в том, чтобы расширить РСФСР и включить в нее все союзные республики. Однако угроза русского шовинизма не была учтена. Кризис в Грузии, где Орджоникидзе, отстаивая сталинский проект, занялся рукоприкладством, ярко осветил укоренение шовинистических взглядов в государстве (происшедшее, надо сказать, с помощью ультралевого, пренебрежительного подхода многих большевиков к национальному вопросу). Конфликт Ленина и Сталина по поводу структуры будущего Союза не был просто очередным разногласием в вопросе о том, большая или меньшая централизация нужна в отношениях между республиками и Москвой. Он касался ключевого политического принципа. На практике позиция Сталина заключалась в централизации на основе господства России над другими республиками Союза; Ленин же настаивал на централизации на основе демократии, не желая, чтобы Россия навязывала себя своим бывшим колониям7.

По сути дела, спор шел о том, поощряет ли рост национализма национальных меньшинств поддержка Москвой национальных прав нерусских народов или же он является защитной реакцией против русского шовинизма, который креп по мере того, как революция отступала? Этот вопрос Ленин и его сторонники считали делом принципа. Как писал Ленин в октябре 1922 года, «великорусскому шовинизму объявляю бой не на жизнь, а на смерть». В своем Завещании он говорил о «поистине великорусской националистической кампании», за которую ответственны Сталин и Дзержинский, и требовал исключения Орджоникидзе из партии. Троцкий настаивал на том, чтобы не называть грузинских товарищей «уклонистами» в национальном вопросе, и сказал Каменеву: «Сталинская резолюция по национальному вопросу никуда не годится. Грубый и наглый великодержавный зажим ставится в ней на один уровень с протестом и отпором малых, слабых и отсталых народностей». А Раковский назвал проект Сталина «поворотным пунктом во всей политике нашей партии». «Внутри страны на всех окраинах, — писал он, — новая политика будет учтена, как нэп, перенесенный в плоскость национальных отношений», или, иначе говоря, как большое отступление от коммунистических принципов. Мдивани предостерегал, что «известная часть ЦК прямо отрицает существование национального вопроса и целиком заражена великодержавническими тенденциями». С другой стороны, Сталин обвинил Ленина в «национальном либерализме» и заявил, что тот оказался под воздействием «пары грузинских меньшевиков»8.

Поражение шовинистов на XII съезде было только временным. Через пару месяцев они добились исключения из партии видного татарского коммуниста Мирсаида Султан-Галиева — впервые так расправились с «национал-коммунистом». По мере укрепления власти бюрократии российская компартия претерпевала глубокие внутренние изменения. Бывший удобным рупором ленинской национальной политики в первые годы революции, Сталин стал главным представителем бюрократии в ходе ее постепенного освобождения от рабочего контроля. В течение второй половины 1920-х годов критика национальной политики Ленина звучала все громче и громче; любое требование автономии в культурной, языковой или экономической сферах клеймили «национальным уклоном». Признав эту опасность, в 1927 году программа объединенной оппозиции посвятила целую главу угрозе великорусского шовинизма.

Сталинская контрреволюция и национальный вопрос

Кампания Кремля против Миколы Скрыпника, «старого большевика» и видного сторонника украинизации, которая привела в 1932 году к его самоубийству, обозначила решительный отказ от ленинской политики поддержки национальных кадров и языков в республиках Советского Союза. Во время «большого террора» 1930-х национальные лидеры, интеллигенция и культурная элита республик подвергались чистке и физическому уничтожению. В образовании, культуре, во всех сферах общественной жизни осуществлялась политика русификации. Алфавиты языков народов СССР почти повсеместно переводились на кириллицу; с 1932 по 1940 годы 11 малых народов вообще утратили письменность. Изменялась даже грамматика: всерьез считали, что язык тем совершеннее, чем больше его грамматика похожа на русскую. Представление о том, до каких крайностей доходила политика русификации, дают воспоминания В. И. Лыткина, который в первые послевоенные годы после долгих странствий по тюрьмам и ссылкам попал в родную Республику Коми и обнаружил, что детям, не говорившим до школы по-русски, даже на переменах запрещают говорить между собой на родном коми языке — точно так же было и до революции9.

Угнетение по национальному признаку достигло чудовищного размаха при упразднении целого ряда малых республик и депортации их нерусского населения. В 1937 году все корейцы (172 000 человек), проживавшие на советском Дальнем Востоке, были выселены в Казахстан и Узбекистан; в 1941-м все население (400 000 человек) Республики немцев Поволжья, созданной в октябре 1918 года, было выселено за Урал; в 1944-м татарское население Крымской АССР было выселено в Среднюю Азию, автономные Калмыцкая и Чечено-Ингушская республики и Карачаевская область были упразднены, а их нерусское население выселено; после изгнания балкар, Кабардино-Балкарская Республика превратилась в Кабардинскую. В 1956 году Хрущев признавался, что «украинцы избежали этой участи потому, что их было слишком много и некуда было выселять»10.

Борьба Сталина против левой оппозиции имела характерные признаки антисемитизма. Из Германии за этим процессом с удовлетворением наблюдали соратники Гитлера Риббентроп, Штрассер и Геббельс. Штрассер вообще был убежден, что цель Сталина — положить конец революции и ликвидировать коммунизм11. В 1930-е годы сотнями закрывались еврейские школы, еврейские газеты и отделы языка и литературы. После заключения пакта Риббентропа—Молотова из советской печати исчезли сообщения о преследовании евреев нацистами. В 1948 году вслед за убийством Соломона Михоэлса начались репрессии против еврейской интеллигенции. Кампания достигла апогея в 1953 году, когда был «раскрыт» «заговор врачей»; 9 врачей, 6 из которых — евреи, обвинялись в организации тайного заговора с целью убийства советских руководителей. Под подозрение попадали все евреи, их тысячами увольняли с работы.

После смерти Сталина русификация стала проводиться еще активнее. Исходивший из своего тезиса о стирании всяческих различий между советскими людьми на пути к коммунизму, Хрущев начал кампанию в пользу скорейшего превращения русского языка во «второй родной» для всех. После школьной реформы 1958 года количество национальных школ и особенно количество учеников в них резко сократилось. Престиж языков малых народов стремительно падал; многие стеснялись говорить на родном языке. Нерусские родители все больше поощряли своих детей получать образование в русских школах на языке, способствовавшем их последующей карьере. Употребление языков малых народов все чаще ограничивалось сельской местностью. Происходило нечто вроде стихийного апартеида: в сельском хозяйстве, торговле, мелком производстве, а также в сфере гуманитарных знаний и во многом в системе управления господствовали коренные народы, а в крупной промышленности, технике, естественных науках — некоренные. Например, процент киргизов среди рабочих и инженерно-технических работников с 1939-го по 1989 год вообще не увеличился12.

В постсталинский период антисемитизм расцвел под знаменем «антисионизма». С конца 1960-х ежегодно появлялись десятки книг и сотни статей, открыто распространяющих идеи, которые вкратце можно изложить следующим образом: идеология иудаизма — это идеология мирового фашизма; евреи всегда были агрессорами и паразитами, всегда будто стремившимися уничтожить или подчинить себе другие народы. Воениздат стотысячными тиражами печатал беллетристику — мрачные истории о еврейских ритуальных убийствах и антирусских заговорах13.

В начале 1920-х годов политика большевиков по отношению к исламу отличалась куда большей терпимостью, чем к Русской Православной Церк­ви. Но все переменилось в 1930-х. Большинство мечетей было закрыто: из 26 279 мечетей, действовавших в 1912 году, в 1942-м осталось 1312. Суды шариата были упразднены, а дела переданы в советские суды. Школы, дававшие религиозное исламское образование, были заменены светскими. Религия бывших царских колоний Средней Азии и Северного Кавказа загонялась в подполье14.

Хотя сохранялась видимость многонациональности состава руководства СССР, властные посты занимали в основном русские (иногда украинцы). Так, например, среди 101 члена ЦК КПСС, избранного туда между 1952-м и 1976 годом, было, по меньшей мере, 97 славян (в том числе 78 русских), 1 армянин и, возможно, 3 еврея. Политбюро практически полностью состояло из русских и украинцев, с символическим представительством от Белоруссии, Латвии, Казахстана и Узбекистана. Секретариат, который имел значение, возможно, даже большее, чем Политбюро, состоял исключительно из русских и украинцев. Именно Секретариат Политбюро решал, кого можно назначить на руководящие должности, и фактически контролировал всю номенклатурную систему15.

Еще при Сталине в национальных республиках был введен институт «вторых секретарей» ЦК и «первых заместителей» глав правительств, назначаемых прямо из Москвы. Существовало неписаное правило, согласно которому первым секретарем республиканского ЦК должен был быть представитель местного населения, а второй секретарь и председатель местного КГБ — русскими или украинцами. При этом крайне трудно себе представить узбека, таджика или грузина секретарем обкома в РСФСР. Во всех отделах республиканских ЦК, где руководство осуществлял представитель местной национальности, его первым заместителем был русский. В силовых структурах дело обстояло аналогичным образом. Среди высших офицеров Советской Армии не было ни грузин, ни прибалтов, ни выходцев из мусульманских республик. В 1938 году национальные части в армии были упразднены; языком командования был русский16. Экономики национальных республик развивались в строгом соответствии с указаниями Кремля. В результате страдали все рабочие Советского Союза, независимо от их национальности. Важно подчеркнуть, что русские рабочие никакой выгоды от такой политики не получали; выигрывал только правящий класс.

В России до сих пор бытует миф о том, что люди в национальных республиках жили лучше за счет центра. Однако это действительно только миф. Одним из наиболее чувствительных указателей уровня жизни является детская смертность в первый год жизни. В 1980 году, например, только в славянских и прибалтийских республиках она была ниже, чем в РСФСР; в Азербайджане детская смертность была выше на 50 процентов, в Казахстане, Узбекистане и Туркменистане — на 100, а в Таджикистане — на 150 процентов17.

С 1930-х годов политика Кремля была направлена на увеличение численности и социального веса русского населения в национальных республиках, и в результате численность русского населения, проживавшего вне РСФСР, достигла к 1989 году 25 миллионов. В подавляющем большинстве эти люди не владели местным языком, многие воспринимали их как колонизаторов. Но для Кремля они были важны как оплот лояльности центру в случае возникновения проблем — например, в Прибалтике, Приднестровье или северном Казахстане. 

Русский национализм в Советском Союзе

После решительного слома октябрьского строя — «великого перелома» и начала первой пятилетки — прошло несколько лет, и русский национализм превратился в важную составляющую государственной идеологии. Когда сражение с крестьянством закончилось победой бюрократии и солидарность рабочих была фатально подорвана, русский национализм стал эффективным идеологическим орудием, способным сплачивать рабочих численно преобладающей нации вокруг руководства и, разделяя русских и нерусских рабочих, властвовать над всеми. Миллионы русских рабочих и крестьян испытывали жестокое угнетение в СССР, но это было угнетение по классовому, половому и другим признакам, а не по национальному18.

Начиная с середины 1930-х, историю России снова стали представлять как череду замечательных подвигов русских национальных героев — киевских князей, московских царей, церковных деятелей, генералов и адмиралов. Сначала в галерею национальных героев вернулся Петр I, затем пришла очередь полководцев — Суворова, которому посвятили художественный фильм, и Кутузова, восславленного в книге историка Тарле. Далее последовали положительная переоценка фигуры князя Багратиона, «реабилитация» русских военачальников Первой мировой войны и даже Ивана Грозного.

Русский национализм достиг апогея во время Великой Отечественной войны. По словам Александра Солженицына, «Сталин от первых же дней войны не понадеялся на гниловатую порченую подпорку идеологии, а разумно отбросил ее, почти перестал ее поминать, развернул же старое русское знамя, отчасти даже православную хоругвь — и мы победили!»19. В начале 1943 года были восстановлены погоны, учреждены специальные военные училища, названные в честь Суворова и Нахимова. 1 января 1944 года Интернационал сменился на новый националистический гимн, первая строка которого гласила: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь». Широкое распространение получили формулы «великий русский народ», «первый среди равных», «старший брат» и т. д. Отсюда был только небольшой шаг к провозглашению Сталиным в 1945 году русского народа «наиболее выдающейся из всех наций, входящих в состав Советского Союза», «руководящей силой среди всех народов нашей страны»20.

Сразу после войны Жданов возглавил чудовищную националистическую кампанию против «безродного космополитизма» в культуре и искусстве. Чуть ли не все войны, которые вела царская Россия, объявлялись справедливыми и прогрессивными; колониальные захваты самодержавия восхвалялись и превозносились как положительные явления. Русскую классическую оперу объявили «лучшей в мире», а западное изобразительное искусство, начиная с импрессионистов, целиком расценивалось как декадентское. «Почти любое изобретение, от велосипеда до самолета, объявлялось детищем русских талантов»21.

Неудивительно, что сегодняшние русские националисты с таким восторгом вспоминают сталинские времена. По мнению Зюганова, проживи Сталин еще несколько лет, и он сумел бы завершить полный поворот к дореволюционному периоду: «“Идеологическая перестройка” при сохранении ее темпов не оставляла сомнений в том, что через десять — пятнадцать лет СССР полностью преодолеет негативные духовные последствия революционных бурь… Сталину не хватило каких-нибудь пяти — семи лет жизни, чтобы сделать свою “идеологическую перестройку” необратимой и обеспечить восстановление необоснованно прерванной [в 1917 году] российской духовно-государственной традиции»22.

И после смерти Сталина русский национализм оставался важной опорой режима. Например, его использовало руководство страны в борьбе против демократических «излишеств», принесенных хрущевской «оттепелью» и «пражской весной». В 1960-е годы русские националисты имели «необычайно широкие возможности высказывать свои взгляды в официальной печати»23. Националисты установили контроль над рядом ведущих журналов, в том числе над «Молодой гвардией», органом ЦК ВЛКСМ. С националистически настроенными диссидентами государство обращалось гораздо мягче, чем, например, с сосланным в Горький Андреем Сахаровым, критиковавшим режим с позиций западной либеральной демократии. В то же время шовинистические и антисемитские картины Ильи Глазунова обеспечили ему одну из лучших дач в Подмосковье и большие выставки в Москве и Ленинграде в 1978 году. Книги националистически настроенных писателей издавались стотысячными тиражами. На протяжении 1970-х годов предпринимались усиленные попытки создания единой идеологии, которая объ­единила бы коммунистические идеи с догмами русских националистов24. 

Нация и класс в России сегодня

Сделав небольшое историческое отступление, можно вернуться к более конкретному вопросу о мордовском национализме в России сегодня и вообще о национализме малых наций Российской Федерации. Я не являюсь экспертом по национальному вопросу в Мордовии и не имею доступа к материалам, необходимым для подробного исследования. Однако основные факты известны. Мордвины не избежали того угнетения по национальному признаку, от которого страдали другие нерусские народы СССР.

В 1923 году мордвины представляли собой третью по численности национальность в РСФСР. Однако, поскольку проживали они с территориальной точки зрения некомпактно, Мордовский национальный округ был создан лишь в 1928 году. В 1930 году он получил статус автономной области, а в 1934-м область превратили в Мордовскую АССР. Но при этом ни мокша, ни эрзя — два титульных языка Мордовии — не получили статус государственного языка. В 1932 году стоял вопрос об использовании в мордов­ских языках, равно как и в других языках финно-угорских народов Советского Союза, латиницы, но год спустя Мордовии была навязана кириллица.

Коллективизация в Мордовии ударила по мордовским крестьянам намного сильнее, чем по некоренному населению; Кремль удачно сталкивал мордвинов-мокша и мордвинов-эрзя, так что в итоге обе группы проигрывали. Мордовская интеллигенция подверглась репрессиям. Процесс русификации развивался поступательно: в 1958 году уроки велись на мордовских языках до седьмого класса, к 1972-му — только до третьего, а к 1980-му преподавание на мордовских языках в городах вообще прекратилось. Мордовским языкам были навязаны русские слова и русская грамматика; неологизмы, происходящие из мокши или эрзи, были запрещены. Из 18 газет, издававшихся на мордовских языках в 1936 году, к 1954-му осталось только две. В 1936 году на мокше или эрзе были изданы 179 книг и брошюр, в 1979-м — только 5525. Наблюдающееся в последнее время возрождение русского национализма и политика Кремля в ближнем зарубежье говорят о том, что угнетенное положение мордвинов вряд ли существенно изменилось после краха Советского Союза и национальные раны мордвинов все еще болят.

Однако вопреки этому положению (или, возможно, именно из-за него — вопрос требует исследования) национальное сознание мордвинов, кажется, не особенно сильно. Опрос населения 16 автономных республик РФ, проведенный в 1993 году, показывал, что только 23 процента мордвинов считали, что их родной язык должен быть единственным государственным языком в их республике (положительно на этот вопрос ответили 69 процентов чеченцев, 66 процентов калмыков и 80 процентов тувинцев). Лишь 31 процент опрошенных среди мордвинов полагал, что все жители их республики должны владеть местным языком (положительно на этот вопрос ответили 92 процента ингушей, 69 процентов якутов и 78 процентов чеченцев). Сепаратизм среди мордвинов не силен: только 10 процентов из них поддерживали идею самоопределения26. И если положение за прошедшие годы не изменилось радикально, то Тарасов не прав, утверждая, что «вторая Чечня» вероятна на Волге.

Вывод, однако, неизбежен: социалисты — и особенно русские социалисты — обязаны поддерживать право мордовского народа на самоопределение. Мы признаем национальную обиду мордвинов и мы выступаем против всякой дискриминации их по национальному признаку, против всякого ущемления их прав пользоваться родным языком где и когда они хотят.

Совсем иное дело, конечно, — вопрос о независимости Мордовии. Социалисты выступают за единство рабочих разных наций, и мы убеждены в том, что отделение одной национальной группы рабочих от другой, при сохранении прежних условий, пагубно для интересов обеих национальных групп. Однако мы за единство на основе равноправия разных национальностей и свободного выбора каждой. Условия могут меняться. Если бы значительная часть мордвинов пришла к выводу, что лучший способ сопротивляться российскому империализму — это создание мордовского национального государства вне Российской Федерации и полностью политически независимого от нее, и были бы готовы активно бороться за эту независимость, то социалисты обязаны были бы поддержать это гипотетическое национальное движение мордвинов точно так же, как обязаны поддержать борьбу чеченцев за самоопределение сегодня. В данный момент и в нынешних условиях социалисты, проживающие в Мордовии, обязаны бороться против сепаратизма как решения проблем простых мордвинов и за распространение среди мордвинов понимания того, что русские рабочие им не враги, а необходимые союзники в общей борьбе за свои права. Я предполагаю, что эффективнее всего вести такую борьбу хотя бы частично на языках мокша и эрзя, то есть на родных языках местного населения, аналогично тому, как британские социалисты в Уэльсе ведут определенную часть своей политической работы на валлийском.

При этом русские социалисты, проживающие вне Мордовии, находятся в совершенно иной ситуации. Для них главный враг — не национализм нескольких сотен тысяч мордвинов, разбросанных по всей стране. Наоборот, главный враг русских социалистов — это неистовый русский национализм, часто перерастающий в расизм, который угрожает объединить десятки миллионов простых русских рабочих вокруг агрессивного и хорошо вооруженного правящего класса. Чтобы воспитывать русских рабочих в духе истинного интернационализма, русские социалисты должны объяснять им, почему русских в бывшем СССР и в странах Восточной Европы нередко считают имперскими агрессорами и угнетателями малых наций. Разница между наступательным, агрессивным, реакционным национализмом советизированного русского держиморды и защитным, иногда освободительным, национализмом малых народов Союза, страдавших от империалистической политики Сталина, Хрущева, Брежнева, Горбачева и Ко, огромна.

В моей стране, в Англии, аналогия этому очевидна в вопиющей разнице между английским и ирландским национализмами. Интернационалистический долг английского социалиста — поддерживать борьбу ирландцев за объединенную Ирландию, освобожденную от британских войск.

Заключение

Александр Тарасов прекрасно защищает права народов на самоопределение. Его позиция по отношению к войне в Чечне абсолютно верна: «Народ Чечни сам, без всякого давления с какой бы ни было стороны, вправе решать свою судьбу, определять свое государственное, политическое и экономическое устройство… Или самоопределение наций — или насильственная ассимиляция, сегрегация и геноцид».

Однако, с моей точки зрения, он трактует национальную политику большевиков упрощенно и противоречиво. Тарасов утверждает, например, что в этой области Ленин был «сугубый прагматик» и, следовательно, большевики «отступали от чисто классового подхода», когда признавали на деле, а не просто на словах, национальные права малых народов бывшей империи. Он даже признается, что «трезвому подходу большевиков в национальном вопросе в досталинский период порой можно позавидовать». И напротив, Тарасов утверждает, что Сталин «никогда не забывал примата классового подхода в решении национального вопроса» и, в результате, подчинял право наций на самоопределение праву рабочего класса укреплять свою власть. Хотя и упоминает, что «никакой власти рабочего класса в СССР при Сталине не было».

Я же считаю, что более точно соответствует и историческим фактам, и марксистской теории другая трактовка: Ленин разработал последовательный, классовый подход к национальному вопросу, а именно поэтому стремился защищать национальные права малых наций27.

Выбор интерпретации досталинской, сталинской и послесталинской истории национального вопроса в России имеет практические политические последствия. Как и в 1917 году, национальный вопрос сегодня имеет огромную взрывную силу. Именно национальный вопрос разорвал Советский Союз. Именно национальный вопрос лежит за провалом военных кампаний в Чечне. Русские неофашисты представляют реальную угрозу, и, в принципе, ничто не мешает им добиться таких же успехов, как неофашистам в Западной Европе. Капиталистические кризисы чреваты фашизмом, и мы видим эту угрозу в зародыше как на Западе, так и в России.

В ближайшие годы национальный вопрос поставит важные проблемы перед «новыми левыми» России. Для того чтобы возродить подлинную традицию демократического социализма после грубых искажений советского периода, им придется заняться национальным вопросом всерьез.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 А. Тарасов. Право народов на самоопределение как фундаментальный демократический принцип. — «Свободная мысль-XXI», № 9, 2002, стр. 56—74. Статья также размещена на нескольких сайтах в Интернете (www.left.ru/2002/22/tarasov72.html; www.aglob.ru/analvsis/?id=51; balkaria.narod.ru/public/tarasov.htm).

2 Тарасову приходится предупредить читателя, что слово «демократия» в названии его статьи никак не сопрягается с реалиями современной российской политики. Аналогичным образом, я должен сказать, слово «социализм» в настоящей работе подразумевает политическую теорию и практику, резко отличающиеся от советских реалий.

3 А. Тарасов. Кремль готовит новую Чечню в Поволжье. — http://www.left.ru/2002/7/tarasov57.html.

4 www.screen.ru/club/tusovka/cat/toorama.

5 См. www.screen.ru/zombie/others.

6 Там же.

7 См. М. Lewin. Lenin’s Last Struggle. N. Y., 1968. См. подробнее об этом мою статью «The seeds of national liberation» («International Socialism 94», 2002, p. 115—142).

8 См. «Архив Троцкого: Коммунистическая оппозиция в СССР, 1923—1927». В 4-х тт. Т. 1. М., 1990, стр. 51; Л. Троцкий. Моя жизнь. В 2-х тт. Т. 2. М., 1990, стр. 224; «Несостоявшийся юбилей: Почему СССР не отпраздновал своего 70-летия?» М., 1992, стр. 118, 123, 114.

9 См. В. М. Алпатов. 150 языков и политика, 1917—2000. Социолингвистические проблемы СССР и постсоветского пространства.  М., 2000, стр. 87—101.

10 Цит. по: Т. Клифф. Государственный капитализм в России. Л., 1991, стр. 204.

11 См. М. Агурский. Идеология национал-большевизма. Париж, 1980, стр. 258—259.

12 См. В. М. Алпатов. 150 языков и политика, стр. 102—133.

13 См. У. Лакер. Черная сотня. Происхождение русского фашизма. М., 1994, стр. 165—166.

14 См. Дж. Хоскинг. История Советского Союза, 1917—1991. М., 1994, стр. 246—248.

15 См. там же, стр. 441—442.

16 См. там же; а также: А. Авторханов. Империя Кремля: Советский тип империализма. Вильнюс, 1990, стр. 133, 155.

17 «Труд, семья и быт советской женщины». М., 1990, стр. 307—308.

18 См. интересную дискуссию о том, как руководство СССР методом проб и ошибок двигалось к новой идеологии русского национализма в статье: D. L. Brandenberger. The People Need a Tsar: the Emergence of National Bolshevism as Stalinist Ideology, 1931—1941. — «Europe-Asia Studies», July 1998.

19 А. Солженицын. Письмо вождям Советского Союза. — «Из-под глыб». М., 1990, стр. 16.

20 Цит. по: Д. Боффа. История Советского Союза. Т. 2. М., 1994, стр. 173—174; В. Роговин. Сталинский неонэп. М., 1994, стр. 245.

21 Д. Боффа. История Советского Союза. Т. 2, стр. 173—174, 332.

22 Г. Зюганов. География победы. Основы российской геополитики. М., 1997, стр. 108—109.

23 J. Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton, 1983, p. 46—47.

24 См. У. Лакер. Черная сотня, стр. 110. См. также: А. Янов. Русская идея в 2000 году. Париж, 1986.

25 R. Taagepera. Finno-Ugric Republics and the Russian State. N. Y., 2000, p. 70—178; T. Martin. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union 1923—1939. Cornell, 2001, p. 200—202; «Государственные языки в Российской Федерации». М., 1995, стр. 160—163.

26 D. Gorenburg. Nationalism for the Masses: Popular Support for Nationalism in Russia’s Ethnic Republics. — «Europe-Asia Studies», January 2001.

27 Короткое, живое изложение такой интерпретации ленинской национальной политики дает Троцкий в статье «Воспитание молодежи и национальный вопрос» («Правда», 1 мая 1923 года; http://magister.msk.ru/library/trotsky/trotl964.htm). См. также: C. Harman. The Return of the National Question. — «International Socialism Journal», 56, Autumn, 1992.

Один из самых известных ныне французских интеллектуалов — историк, социолог, антрополог и журналист Эммануэль Тодд — всегда славился умением удивлять собратьев по цеху, критически пересматривая собственные взгляды и ломая устоявшиеся стереотипы. В молодости он считался левым, что, однако, не помешало ему в далеком 1976-м стать автором блестящего эссе «Окончательный крах: эссе о распаде советской системы» («La chute finale: essai sur la decomposition de la sphиre soviйtique»), предсказывавшего скорый крах советской системы. В зрелые годы его можно было назвать правым; он стал одним из идеологов кампании Жака Ширака на президентских выборах 1995 года, но после его победы ушел из большой политики, стремясь сохранить за собой право подвергать критике действия нового президента. … читать полностью статью «МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ В РЕАЛИСТИЧЕСКИЙ МИР…»

Читатели имеют сегодня возможность познакомиться с оригинальными, пусть парадоксальными и в чем-то спорными, но провоцирующими мысль и закладывающими основы для будущих дискуссий размышлениями Ульриха Бека о проблеме соотношения национального и общецивилизационного в нынешнем полном новых угроз мире, о том, возможны ли в XXI веке новые формы государства, новые измерения политического, о том, какие формы может принять социальная и политическая организация Европы и мирового сообщества. Эта статья написана специально для «Свободной мысли-XXI»; права на нее принадлежат редакции журнала. … читать полностью статью ТРАНСФОРМАЦИЯ ПОЛИТИКИ И ГОСУДАРСТВА

Вышел седьмой номер журнала «Свободная мысль-ХХI». На сайте размещены отдельные материалы из номера:

Ульрих БЕК - ТРАНСФОРМАЦИЯ ПОЛИТИКИ И ГОСУДАРСТВА В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
Интервью с э.тоддом - «Мы возвращаемся в реалистический мир…»
Дэвид КРАУЧ - Левые и права малых народов. Еще раз о Праве народов на самоопределение
Николай ЕФИМОВ - ГЛОБАЛИЗАЦИЯ: ВОЕННЫЙ АСПЕКТ

В Китайской Народной Республике вышла в свет книга В.Л.Иноземцева Постиндустриальное общество и про­б­лемы дого­няю­щего раз­вития. Взгляд русского ученого (弗拉吉斯拉夫 ∙ 伊诺杰姆切夫 [Владислав Иноземцев] 后工业社会与可持续 发展问题研究俄罗斯学者看世界, 北京 [Пекин]: 中国人民大学出版社 [Изда­тель­ство на­родного университета], 2004 [260 стр.]

В предпосланной изданию аннотации говорится: «Эта книга написана Иноземцевым специально для китайских читателей. В ней сконцентрированы результаты того, что он вынес в результате многолетнего изучения постиндустриального общества, экономической глобализации, проблем будущего устройства человеческого общества… С начала реформ в КНР научное сообщество нашей страны знакомилось в основном с работами  западных ученых, поэтому публикация книги по актуальным проблемам  современного российского ученого – явление новое и необычное. Знакомясь с данной работой, мы можем обнаружить, что современный мир в ней представлен в несколько ином виде, чем у западных ученых. Оригинальный подход, свежий взгляд автора – все это создает у нас ощущение полной новизны… Анализ поставленных в книге вопросов основывается не просто на теоретических посылках, вынесенных из абстрактного наблюдения, но базируется на большом количестве новейших, из первых рук полученных материалов (библиография доведена до 2003 года); отсюда свежесть и убедительность анализа, что является еще одним ценным моментом книги».

Автор предисловия профессор Ань Цинянь отмечает также, что он «отнюдь не совсем согласен. Например, с предлагаемым в пятой главе «неоколониалистским» проектом разрешения противоречий и антагонизма между странами постиндустриального и «четвертого мира», а также с неоднократно повторенным утверждением, что развивающиеся страны в настоящее время не способны построить постиндустриальное общество. Эти проблемы нуждаются в нашем дальнейшем изучении, в том, чтобы мы дали на них еще более взвешенные ответы… Но это все-таки «взгляд российского ученого на мир», и это проявляется в том, что у автора отличный от западных исследователей культурный бэкграунд, иная позиция, отличный от них взгляд на вещи; все это придает книге отчетливо «российский колорит»; книга приобретает теоретическую глубину, недостижимую западными исследователями,.. из нее мы в Китае можем позаимствовать для себя очень много новых мыслей. В ходе реформ и открытости Китай достиг ярких экономических успехов, а сейчас активно бросает себя в волны глобализации. Однако, находясь под воздействием традиционной китайской культуры, мы слишком мало интересуемся теми вещами, которые лежат за рамками наших сиюминутных интересов. В равной степени мы испытываем недостаток как раз в том надматериальным духе, который присущ российской культуре и который проявился в книге Иноземцева. Если издание этой книги поможет нам лучше понять сегодняшний многообразный мир, переводчик будет считать свою задачу выполненной».

Современная цивилизация с точки зрения экономиста

Что гуманнее: глобализация или колонизация? Отчего в мире с каждым днем растет финансовая пропасть между самыми бедными и самыми богатыми? Чем «информационное» общество отличается от индустриального? Об этом и о многом другом размышляет доктор экономических наук, научный руководитель Центра исследований постиндустриального общества Владислав ИНОЗЕМЦЕВ.

— Давайте начнем с того, что все слышали, но никто толком не понимает: в чем же принципиальная разница между постиндустриальной цивилизацией и индустриальной?
— Как ни странно, в очевидном различии между материальным и идеальным. Если вы продаете или дарите вещь, произведенную фабричным способом, вы ее лишаетесь. А если вы продаете или дарите идею, информацию, вы ничего не теряете. Интеллектуальные продукты не подчиняются законам физики и экономики; затраты на их создание неисчислимы, а их копирование при современных технологиях может производиться практически бесплатно. … читать полностью статью ЖЕРТВЫ ИНФОРМАЦИОННОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Cильные уже не обязательно выигрывают у слабых
Choice: Domination or Leadership By Zbigniew Brzezinski
Hardcover / 256 Pages / Perseus Books Group / March 2004

Взгляды любого непредвзятого эксперта время от времени меняются, и в этом нет ничего необычного. Однако серьезный пересмотр доктрины, десятилетиями создававшейся одним из наиболее известных политических экспертов, происходит все-таки не часто. Последняя книга Збигнева Бжезинского именно такую метаморфозу и демонстрирует.

Книга перемен

Книга, озаглавленная «Выбор. Глобальное доминирование или глобальное лидерство» (другой перевод - «Выбор: господство или лидерство»), была предвосхищена выступлением Бжезинского в авторитетном американском журнале «In the National Interest» - оно с первых абзацев радикально контрастировало с большинством его прежних идей. В 1997 году Бжезинский в бестселлере «Великая шахматная доска», оценивая положение на Ближнем Востоке, утверждал, что «Америка слишком далеко расположена, чтобы доминировать в этой части Евразии, [и потому ee] первостепенный интерес состоит в том, чтобы помочь обеспечить такую ситуацию, при которой ни одна держава не контролировала бы данное геополитическое пространство». … читать полностью статью Новые шахматы Збигнева Бжезинского