Центр исследований постиндустриального общества

С. ЛЭШ. Критика информации. Рецензия на книгу: LASH S. Critique of Information. London; Thousand Oaks (Ca.): Sage Publications, 2002. ХII + 234 p., Владислав Иноземцев

Рецензия на книгу: LASH S. Critique of Information. London; Thousand Oaks (Ca.): Sage Publications, 2002. ХII + 234 p.)

В последние десятилетия в западном мире нарастал ин­те­рес к проблемам футурологии, к постижению сущности современного общества и наиболее вероятных направлений его дальнейшего развития. По мере обострения этого интереса и углубления соответствующих исследований становилась все более очевидной недостаточность технократических подходов, открывших еще в XIX веке путь к футурологическим исканиям, и акценты в построении прогнозов будущей социальной реальности стали смещаться на закономерности разви­тия самого человека, на модификацию его поведения и тех фундаментальных ценностей, которые наполняют смыслом человеческую жизнь. От «технотронного» общества к «постиндустриальному», от «ин­формационной» эпохи к «постмодернити» – такова, схематически, траектория развития современной со­ци­ологической теории. И чем дальше идет это развитие, тем более заметными стано­вя­т­ся если не алармизм, то серьезная обеспокоенность исследователей открывающими­ся перспективами.

Об этом свидетельствует и новая книга известного британского философа Скотта Лэша. Многие работы этого талант­ливого ученого, про­фессора социологии и директора Центра культурологиче­ских исследований при Лон­донском университете, стали своеобразными вехами на пути развития современной социологии[1]. Есть все основания думать, что книга «Критика информации» займет достойное место в этом ряду.

Работа С. Лэша разделена на три части: «Инфор­мация», «Критика» и «Критика информации»; однако, на наш взгляд, это весьма условное де­ление. Концептуальные тезисы автор разместил по всему тексту, причем, предельно широко подходя к понятию критики, многие из критических замечаний он инкорпорировал в те час­ти работы, которые посвящены отдельным аспектам информационного об­ще­с­тва. Поэтому в данной рецензии мы не будем воспроизводить структуру книги, а сосредоточимся именно на том, как понимает автор этот тип соци­альной организации. В заключение мы уделим внимание особенностям, отличающим современную социальную критику от той, что была свойственна пе­риоду классической модернити.

Как известно, понятие информационного общества было введено в научный оборот в знаменитой работе Ф. Махлупа, сорок лет назад поло­жившей начало изучению «экономики знаний»[2]. Впоследствии содержание этого понятия многими социологами было признано весьма размытым и в некоторых отношениях не вполне корректным[3], однако в своей новой книге С. Лэш предпринимает попытку его возродить и приводит ряд веских аргументов в обоснование этой попытки.

Понятия «постмодернити» или «поздней модернити», обычно применяемые для обозначения форми­рующегося сегодня общественного уклада, С. Лэш считает не­удачными; они акцентируют внимание лишь на том, что ныне­шняя эпоха отлична от предшествующей, и не содержат указаний на смысл происходящих в обществе трансформаций; в лучшем случае в них угадываются такие характерные для  нашего времени качества, как дезорганизация и неопределенность. «[Понятие] информационного обще­ства выглядит предпочтительнее общества постмодернистского, ибо указывает на принцип, вокруг которого организовано общество, а не только лишь на то, за какой социальной формой оно следует», – пишет С. Лэш (c. 1) и добавляет, что «термины “постмодернити” или “позд­няя модернити” представляются мне излишне аморф­ны­ми, в отличие от тер­мина “информация”» (c. 2). При этом, однако, автор признает, что информа­ционное общество характеризуется нарастающей неопределен­нос­тью; вместе с тем он считает, что подобное положение вещей представляется не от­кло­нением от нормы, а но­вой нормой, как это ни парадоксально; этот парадокс заключается, в частности, в вопросе, «как может столь высокоорганизованное производство воплотиться в невероятной иррациональности,.. [приводя] к дезинформи­рованному информационному обществу» (c. 2)? Ответ на этот вопрос принципиален для понима­ния сути авторской концепции и заключается в том, что результатом производст­ва в информационном обществе становятся не столько блага, вопло­щающие в себе информацию, сколько сама информация как таковая. Поэтому, полагает С. Лэш, теория ин­фор­мационного общест­ва становится «теорией непредвиденных последствий».

По мнению автора, именно эта перемена радикально изменяет современное об­щество на каждом из структурных уровней его организации. В экономической обла­сти логика производства отступает перед логикой инфо­рмации; как следствие, «новые продукты в значительной мере оказываются “сконструированными”: они в меньшей мере воспринимаются как “объекты”, а в бо­льшей – как “артефакты”» (c. 26). В политической сфере приоритеты смещаются от национальных к глобальным, в результате чего «меж- и наднацио­наль­ные институты начинают угрожать гегемонии институтов, созданных на­ци­о­на­ль­ны­ми государствами» (там же). В социальной сфере намечается замещение социа­ль­ного ку­ль­турным – устойчивые отношения уступают место постоянному измене­нию, а социум (Gesellschaft) становится все более похожим на сообщество (Gemeinschaft) (см. cc. 26-27). В то же время С. Лэш не согласен с теми, кто ви­дит в новом об­ществе лишь царство неопределенности и анархии; по его мнению, «не­кий вид ди­а­лектики, присущий информационному обществу,.. [обусловливает] раз­витие от порядка к беспорядку, а затем к новому порядку. Вполне рациональное и основанное на знании производство воплощается в квазианархи­ческом (курсив мой – В.И.) распространении потоков информации» (c. 4); постижение этой квазианар­хии и представляется Лэшу важнейшей задачей современной социологии.

Здесь еще раз уместно подчеркнуть, что С. Лэш стре­мится вскрыть закономерности функционирования этого нового типа социальной органи­зации, а не доказать отсутствие таковых, на чем сосредоточили свои усилия многие современные иссле­дователи. Из квазианархии информационного общества, доказывает автор, рождаются новые закономерности производства, распределения и обмена, в которых информация, формаль­но не знаю­щая границ, упорядочивается системой интеллектуальной собственности (см. c. 4); власть, которая, согласно Ж. Бодрийяру, исчезает вместе с преодолением причинно-следственных связей, не устраняется, но становится нели­нейной, не подчиняющейся традиционным формам анализа (см. c. 189); интеллек­туальная собственность не отрицает самого принципа собственности, но лишь пере­носит акцент с “собственности на объект” на “собственность на прототип”, на исходное условие создания объекта (см. cc. 81-82); стоимость также не исчезает, но выступа­ет не как объективная меновая стоимость (exchange-value), а как символическая, зна­ковая стоимость (sign-value) (см. cc. 72-73). Таким образом, социальные законо­мер­ности не устраняются, они лишь изменяются и модифицируются.

Устраняются, однако, стабильность, предсказуемость и временная определенность этих за­ко­номерностей. Профессор Лэш оценивает формирующееся информационное обще­ство и его отличия от общества модернити и предшествующих ему форм социальной организации в категориях «нормы» и «ценности». Мы постараемся воспроизвести его логику: «Организации, – пишет он, – предполагают нормы. Не-организации (disorganizations) ос­нованы на ценностях. Нормы допускают процедуру. Конституции западных стран, основанные на нормах, предполагают процедуру в том смысле, что они обозначают границы правового поля… Не-организации оперируют скорее с ценностями, чем с нормами. Но они не похожи на социальные формы, предшествующие модернити… Они не являются ни традиционны­ми сообществами, ни общественными формами, по­добными организациям или институтам. Они выступают, скорее, рефлексивными со­обществами» (c. 41). Как следствие, преходящими стано­вятся любые социальные формы, а основные категории социальной науки неизбежно обретают субъективный и мимолетный характер. Применительно, например, к стоимос­ти эти положения означают, что «меновые стоимости, или товары, обладают опре­деленной будущей стоимостью (future-value), стоимостью для предстоящего об­мена. В свою очередь, потребительные стоимости имеют исторически сложившиеся значение и [некое] прошлое. Но тот вид “информации как стоимости” (information-value), которую, как я полагаю, следует называть зна­ковой стоимостью, имеет ценность лишь в данный конкретный момент или на протяжении крайне не­продолжительного периода времени» (cc. 72-73). Как мы покажем ниже, именно этому явлению современной общественной жизни С. Лэш придает фундаментальное значение.

Какая же социальная реальность возникает в результате становления инфор­мационного общества? Автор называет ее технологическим укладом жизни. Сама по себе попытка представить в качестве технологической эпоху, характеризующуюся воз­раста­ющей ролью субъективных факторов и предпочтений, может показаться весьма противоречивой; однако, вооружившись идеей дистанцированности, С. Лэш вполне убедительно разъясняет свой подход. «Технологическая культура, – пишет он, – это в первую очередь дистанционная культура. Формы жи­зни становятся формами жизни-на-расстоянии. Коль скоро формы моего социально­го бытия оказываются с такой неизбежностью и привычностью [бытием]-на-рас­сто­янии, и коль скоро я не могу преодолевать подобные дистанции, я не могу обрести социальность, будучи лишен моих технологических “дополнений”» (c. 15). В такой ситуации, чтобы стать значимым элементом сообщества, человек должен отказа­ть­ся от своих культурных стереотипов, подобно тому, как его вступление в ряды гло­бальной экономической и интеллектуальной элиты в значительной мере предпола­гает сегодня отказ от национальной идентичности (см. c. 5). Как следс­твие, старые экономические формы утрачивают свое содержание или значение; так, по мнению автора, прежнее материальное накопление заменяется накоплением зна­ний, в гораздо меньшей мере требующим коллективных действий, если не вообще отрицающим таковые (см. c. 142), а прежние формы промышленного труда марги­на­лизируются, становясь уделом людей, наименее приспособленных к новым реалиям (см. c. 143). С такой точки зрения, технологический уклад жизни вполне не­противоречиво сочетается с нарастающей индивидуализированностью и субъекти­ви­зи­ро­ванностью бытия.

С. Лэш, однако, идет дальше и поднимает вопрос о том, какие формы обре­тает культура в информационном обществе, как это общество отражает само себя в абстрактных образах. По его мнению, «одним из непредвиденных последствий ин­формационного общества выступает информационная культура,.. [которая] в силу от­рицания комплексности, в силу классифицируемой простоты ин­формацион­ного общества разрастается вширь и становится неконтролируемо комплексной» (c. 146). Эта культура не отражает внешних форм техноло­ги­ческого уклада жизни, а вытекает из его внутренних особенностей; она сама, как и порождаемая ею теория информационного общества, не отделима от практики этого социального устройства; «рефлексивность в условиях техноло­ги­ческого уклада жиз­ни, – пишет автор, – не предполагает диалектического взаимодействия теории и пра­ктики,.. технологическая рефлексивность подразумевает слияние теории и пра­кти­ки; теория обретает в практике свою “инкарнацию”» (c. 17). Приходя к такому вы­воду, автор фактически признает, что в условиях информационного общества субъектив­ное ­начало играет совершенно иную роль и обретает совершенно иную природу, чем прежде; эта субъективность превращается, если так можно сказать, из отражения объ­ективного в одну из его сторон, и, как следствие, ее значение резко снижается. Име­нно в этом контексте можно говорить о том, что информационное общество, форма­льно становясь более субъективированным, в то же время не утрачивает, а усилива­ет технологические черты, присущие эпохе модернити.

Опасно ли такое развитие событий? Профессор Лэш склоняется к тому, что весьма опасно, и солидаризируется в оценке последствий ныне­ш­него этапа инфо­рмационной революции с большинством сторонников теории пост­модернизма.

Современное общество, отмечает автор, становится беспрецедентно подвижным, лишенным устойчивых отношений и прочных основ. Экономика и социальная жизнь, повторяет он, строятся сегодня не вокруг накопления, процесса, связывающего прошлое с будущим, а вокруг комму­никаций, имеющих только настоящее: «В информационном обществе средства про­изводства уступают свое центральное место инструментам коммуникации, а произ­водственные отношения – отношениям, возникающим в процессе общения… [В этих условиях] политика представляется борьбой не вокруг накопления, а вокруг обраще­­ния [благ]» (c. 112); как следствие, «на первый план выходит даже не про­изводство символов, а их движение» (c. 176). Эта перемена формирует, как полагает С. Лэш, одно из самых принципиальных отличий информаци­онного общества от всех прежних социальных структур, поскольку в ходе этой трансформации обще­ство отрывается от его объективной основы и переносит людей в область субъективного, превра­щает их жизнь в игру, радикально отличающуюся от всех социальных отношений времен модернити. Игры, столь присущие технологической куль­туре, в корне отличны от отношений субъекта и образа, характерных для эпохи мо­дернити; в них нет ни объективного, ни воображаемого – существует лишь единая недифференцированная реальность (см. c. 174). В этой реальнос­ти сливаются все стороны жизни общества, что делает практически невоз­можным определение долгосрочных приоритетов; как подчеркивает автор, в нынеш­них усло­виях люди руководствуются логикой послед­ствий, а не целей; их поведение задается скорее внутренним смыслом тех или иных действий, чем ути­литарной полезностью таковых (см. c. 42).

Такие представления об обществе позволяют автору обратиться к известной исторической последо­ва­тельности определений человека, восходящей еще к Аристотелю и его знаменитой формуле о природе человека как «политического животного». Cреди иных определений он упоминает «рационального человека» просветителей, «homo faber» Маркса, определение человека как «животного, оперирующего символами», распростране­нное в начале ХХ века, а также «homo technologicus» и «homo communicans» Макла­хена (см. c. 178). Сам С. Лэш решительно высказывается в по­льзу знаменитого определения, данного одним из наиболее проницательных истор­иков ХХ столетия Й.Хёйзингой: «В противоположность homo sapiens, основной характеристикой которого выступал разум, и homo faber, основной характеристикой которого был труд, Йохан Хёйзинга предлагает формулу homo ludens… Для него исторически первичной яв­ляется игра, [в ней он видит] условие существования как сознания, так и труда» (с. 157). Соглашаясь с таким определением человека, Скотт Лэш отмеча­ет, что принципиальное отличие человека информационной эпохи от его пред­шест­венников состоит в масштабе игры; если раньше игра противопос­тавля­лась труду, то сегодня она практически поглощает всю социальную реальность. Тем самым ав­тор вновь возвращается к упомянутой нами идее отрицания общественных форм и воссоздания сообщностных: новый тип социальной организации становится своего рода сложным диалектичес­ким отрицанием той эпохи, когда «до научной… рационализации природы игра была самой жизнью, а дарообмен оставался доминирующей формой, предшествовав­шей осмыслению и рационализации полезности, породившей меновую стоимость» (с. 157).

Каким же предстает в рецензируемой книге общество (или сообщество), свидетелями становления которого мы оказались? Автор характеризует его чертами, которые на первый взгляд представляются если не взаимоотрицающими, то во всяком случае несовместимыми. С одной стороны, культура теряет былую связь с практикой (см. с. 32), в результате чего возникает иллюзия независимости человека от многих обстоятельств, которые ограничивали прежде его свободу. С другой стороны, сами создаваемые людьми образы и смыслы становятся содержанием новой реальности, которая, как оказывается, столь же объективна и не в меньшей мере определяет поведение людей, что и прежняя практика (см. с. 128). Однако в новых условиях система социальных и ценностных ориентиров оказывается гораздо более сложной, поскольку тех­но­логический уклад жизни устраняет жесткие границы между объективным и субъективным. Новые формы культуры и распространения информации становятся не сто­лько отражением, сколько продолжением реальности (см. c. 180), и этот факт существенно изменяет облик привычного мира. Если прежде сфера культуры могла рассматриваться как нечто автономное от реальности, то теперь возникает некая единая реальность, не вполне объектив­ная и не вполне субъективная, закономерности развития которой остаются пока неясными (см. c. 71). Вся эта новая реальность выглядит предельно непрочной; «пожалуй наиболее значимое отличие, если применять термины Макла­хена, “старой media” (картин, кинема­то­графа, прозаических произведений и стихов, музыки, философии, науки и даже пле­менных обычаев) от “новой” (телеграфа, газет, телевидения и интернета) лежит в продолжительности первой, контрастирующей с эфемерностью второй» (c. 72). По мере усиления роли современных средств массовой информации изменчивость и эфемерность становятся чертами и самой современной жизни. Таким образом, воспроизводящаяся день за днем практика тех­нологического мира разрушает устойчивые предста­вления, а на смену им прихо­дит постоянно изменяющаяся реальность и естественным образом вплета­ющиеся в нее иллюзии.

Каковы результаты подобной эволюции? Лэш полагает, что наиболее опасным из них является утрата человеком его уникального места в мире, формирование постчеловеческого (post-human) порядка, имеющее, по его мнению, два измерения.

Во-первых, современные философы начинают наделять человеческими признаками non-humans – вещи, животных, некоторые другие объективные явления. Автор цитирует Б. Латура, рассуждающего о «парламенте вещей» и наделяющего объекты правом суждения, В. Беньямина, приписывающего им возможность вглядываться в окружающий мир, Ж. Делё­за, полагающего, что вещи обладают способностью мыслить, и Д. Харауэя, при­знающего за ними творческие импульсы (см. c. 139). Все чаще, отмечает С. Лэш, фи­лософия обращается не к конкретным действиям людей, а к абстрактным, лишенн­ым определенности формам, за которыми неразличим действующий субект. Ich ma­che (я делаю) заменяется es gibt (делается); ich denke (я думаю) – es denkt (предста­в­ляется). В условиях, «когда вещи, животные и не наделенные сознанием объекты тоже [считаются] думающими, человеческое существо, со всем комплексом его черт, утрачивает свой привилегированный статус. Замешательство, нерешительность чело­веческой субъективности теряют их прежнее значение» (c. 135) как неотъемлемые качества человеческого характера, вытекающие из самой природы человека. Техно­логическое общество оказывается обществом без центрального субъекта, обществом, власть в котором находится везде и нигде, обществом, критика которого невозможна, как невозможно и определение объекта такой критики.

Во-вторых, в новом качестве выступает проблема определенности времени. В эпоху модернити время было прочно встроено в систему человечес­ких ценностей; при этом, отмечает С. Лэш, «эпоха времени (the age of time) была не эпохой традиций, а эпохой человеческого, и ее предел оказывается по­следним пределом такого [человеческого] состояния» (c. 135). Конечно, признает С. Лэш, в прежние периоды истории также существовало противоречие между временем и ценностями, причем оно служило одним из важнейших источников развития человека и общества. Однако в последние десятилетия мы наблюдаем столь резкое обострение этого противоре­чия, что уже обнаруживаются апория между «областью времени, с одной стороны, и сферой ценнос­тей – с другой», «размывание как понятия времени, так и ценностей, их по­гружение в специфическое пространство скорости – пространство, из которого нет выхода и в котором нет места передышке» (c. 140). Таким образом, в информационном обществе имеет место беспрецедентное смешение всех традиционных категорий, что в конечном счете дезориентирует человека и подчиняет его действию не-общественных, не-человеческих сил и обстоятельств.

Возможно ли противостоять такому развитию событий? Что следует отвер­гать и за что бороться в новых условиях? Сохраняет ли свое значение критика – важ­нейший инструмент социальных преобразований прошлых эпох?

По мнению автора, существуют два вида критики. Первый из них оценивает частное и единичное с точки зрения универсального, второй – саму совокупность частного и универсального; первый восходит к Гегелю, Марксу и продолжен Адорно, Маркузе и Хабермасом, второй основывается на воззрениях Канта и представлен Хайдеггером и фран­цузс­кой традицией постструктурализма (см. cc. 6-7). Целью, которую заявляет С. Лэш в своей книге, является выяснить, «возможна ли критическая теория в совре­менном информационном обществе»; но уже в самом начале, не приводя еще никаких доводов, он предупреж­дает читателя, что «подобная критика более невозможна» (c. I). Причину этого он усматривает в том, что «в прежней, репрезентативной культуре индустриа­льного общества, принцип каузальности определял связи между объектами и даже со­от­не­сенность субъектов друг с другом. В технологической культуре эта каузально­сть заменяется “дополнительностью”. Линейность причин замещается нелинейностью дополняемости. Это имеет радикальные последствия для критики… Теперь критика не может быть трансцендентной и должна стать эмпирической, оставаясь при этом антипозитивистской» (cc. XI-XII).

Ключом к пониманию сути и перспектив подобной критики автор считает ее разделение на идеологическую критику (Ideologiekritik, ideologycriti­que) и информационную критику (informationcriti­que). В значительной мере кни­га С. Лэша посвящена именно проблеме перехода от идеологической критики к информационной. Он утверждает, что в обществе, отрицающем цели и смыслы в пользу результатов, иногда даже неожиданных, нет места прежней идеологической критике, что «с исчезновением структурированной внешней реальности информационная критика должна быть заключе­на внутри самой информации. Внешнего, продолжает автор, более не существует. Критика, как и тексты критической теории, должны стать частью и элементом этой всепоглощающей информационализации. Критические тексты превращаются в новый объект, в оче­редной культурный феномен, используемый с гораздо меньшей степенью рефлексии, чем прежде, и создаваемый в условиях… [гораздо более много­численных] ограничений. Информационная критика становится лишь еще одним объектом интеллектуальной собственности, передаваемой техническими методами,.. воз­можно, она обладает несколько большей длительностью, дает несколько больше вре­мени для рефлексии, но не перестает от этого быть частью глобальной информации и media» (сс. 10-11).

Насколько соответствует этому выводу основная часть рецензируемой книги? В своем отзыве на «Критику информации» авторитетный германский социолог Ульрих Бек отметил, что сама эта книга служит доказательством того, что критическая тео­рия возможна и в современных условиях. Мы поддерживаем это мнение и полагаем, что новая книга С. Лэша действительно знаменует собой если не но­вую эпоху, то новый период в осмыслении формирующегося технологизированного порядка. Автор открывает перед читате­лем новые горизонты и побуждает его к новому взгляду на многие ставшие уже привычными характеристики современного общества. При этом, не прибегая к критике нынешних социальных форм путем их сравнения с существовавшими ранее или их соотнесения с закономерностями эволюции человеческого общества, он сообщает читателю некоторый заряд критического, если не сказать – негативного, отношения к отдельным сторо­нам формирующегося социального устройства. В мире об­разов и ощущений, из которых соткано информационное общество, автор порождает у читателя некие новые ощущения, со­здает новый образ, не вполне отвечающий общепринятым представлениям о комфорте и норме. С. Лэш рассеивает успевшие накопиться иллюзии, но делает это, не порождая новых иллюзий, не противопоставляя нынешне­му прежнее, не строя идеалов. В обществе, основной принцип которого еще в конце 70-х годов П. Фейерабенд определил как «Все преходяще», нет и не может быть иного критического метода, кроме того, что неско­лько столетий назад сформулировал Френсис Бэкон: «Пусть я не сделал ничего великого, но то, что казалось великим, я сделал малым». Информационное общество представля­ет себя как новый порядок; только представив его в качестве беспорядка, можно сохранить надежду на то, что новые социальные формы останутся социальными, а человек су­меет противостоять тенденции к растворению себя в мире объектов. Сегодня, на по­роге новой реальности, критическая теория не может сделать большего. И нам оста­ется лишь воздать должное автору, понявшему это, стремящемуся изменить то, что он может изменить, смиряющемуся с тем, изменить чего ему не по силам, и, в отли­чие от многих своих современников, способному отличить первое от второго.

Владислав Л. ИНОЗЕМЦЕВ

 

---

[1] Cм., напр: Lash S., Urry J. The End of Organized Capitalism, Cambridge: Polity Press, 1987; Lash S. Sociology of Post-Modernism, London: Routledge, 1990; Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space, Lon­don, Thousand Oaks (Ca.): Sage Publications, 1994; Lash S. Another Modernity: А Different Rationality, Ox­ford, Malden (Ma.): Blackwell Publishers, 1999, и др.

[2] См.: Machlup F. The Production and Distribution of Knowledge in the United States; vol. I-III, Princeton: Princeton Univ. Press, 1962.

[3] См., напр.: Иноземцев В.Л. За пределами экономического общества. Постиндустри­альные теории и пост­экономические тенденции в современном мире, М., 1998, сс. 147-149.